Квартирный вопрос испортил не только москвичей
— Ты посмотри на неё, Дима! Я к ней со всей душой, а она мне лицо воротит! — голос Антонины Павловны звенел, как битое стекло, врезаясь в утреннюю тишину квартиры. — Я, между прочим, эту кашу в шесть утра встала варить! Натуральная, на молоке, а не эти твои мюсли картонные, которыми ты мужа кормишь!
Настя стояла посреди собственной кухни, сжимая в руках чашку с остывшим кофе. Её пальцы побелели от напряжения, а внутри, в районе солнечного сплетения, пульсировал тугой горячий ком. Это было не просто раздражение. Это была ярость — холодная, тяжелая, накопившаяся за три бесконечных месяца, которые свекровь жила с ними.
Три месяца назад у Антонины Павловны в квартире "потекли трубы". Вернее, так она сказала. "Масштабный ремонт, вскрывают полы, жить невозможно, пыль, грохот!" — причитала она в трубку, и Дима, её добрый, мягкий сын, конечно же, сказал: "Мам, ну какие вопросы? Поживи у нас недельку, пока всё уладится".
Неделя растянулась на месяц. Потом на два. Трубы в квартире свекрови меняли, видимо, по сантиметру в день, с перерывами на чай и философские беседы. За это время уютная "двушка" Насти и Димы, которую они с такой любовью обставляли, превратилась в филиал ада на земле.
— Антонина Павловна, я не ем манную кашу, — тихо, но твердо сказала Настя, стараясь не смотреть на кастрюлю, в которой булькало что-то белое и комковатое. — И Дима её не ест с детского сада. У него лактозная непереносимость, вы забыли?
— Глупости всё это! — отмахнулась свекровь, широким жестом плюхая половник варева в тарелку сына. — Мода пошла — то не ем, это не перевариваю. В наше время ели всё, и здоровее были! Ешь, Димочка, ешь, пока горячее. Мать старалась.
Дима сидел за столом, втянув голову в плечи. Он выглядел как школьник, которого ругают за двойку, а не как тридцатилетний мужчина, начальник отдела логистики. Он бросил на жену виноватый взгляд, вздохнул и потянулся к ложке.
— Мам, спасибо, конечно, но мне правда бежать надо... — начал он.
— Куда бежать?! На голодный желудок?! — взвилась свекровь, перекрывая своим телом путь к отступлению. — Язвы хочешь? Гастрита? Чтобы жена тебя потом по больницам таскала? Ешь, я сказала!
Настя поставила чашку на стол. Звук удара керамики о дерево прозвучал как выстрел.
— Дима не будет есть кашу, — отчеканила она. — Дима сейчас возьмет бутерброд, выпьет кофе и поедет на работу. А вы, Антонина Павловна, прекратите устраивать террор на кухне.
Свекровь медленно повернулась. В её глазах, обычно скрытых за толстыми стеклами очков, сверкнул недобрый огонек. Она вытерла руки о передник — передник Насти, тот самый, с вышитыми лавандовыми полями, который ей подарила сестра — и сложила их на груди.
— Террор? — переспросила она вкрадчиво. — Вот, значит, как мы заговорили. Я, старая женщина, больная, бездомная практически, стою у плиты, стараюсь, забочусь, а мне — "террор"? Дима, ты слышишь, как твоя жена с матерью разговаривает?
Дима поперхнулся кашей.
— Насть, ну не начинай, пожалуйста, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Мама же как лучше хочет.
Это "как лучше" стало девизом их жизни. Свекровь "как лучше" переставила книги в шкафу, потому что "по цвету красивее". "Как лучше" выбросила любимый фикус Насти, потому что он "вампирит энергию". "Как лучше" постирала шерстяной свитер Насти на девяноста градусах, превратив его в одежду для куклы.
Но самое страшное было не в быту. Самое страшное было в том, как методично, капля за каплей, она выдавливала Настю из её собственного дома. Из мыслей мужа. Из их общего пространства.
Вечером того же дня Настя задержалась на работе. Идти домой не хотелось физически. Ноги становились ватными при одной мысли о том, что придется снова вдыхать запах валокордина и жареного лука, слушать бесконечные нотации и видеть, как муж превращается в безвольное желе.
Она открыла дверь своим ключом и сразу поняла: что-то изменилось. В квартире было подозрительно тихо. Не работал телевизор, который свекровь обычно включала на полную громкость, чтобы смотреть бесконечные ток-шоу. Не было слышно привычного шарканья тапочек.
Настя сняла туфли и прошла в гостиную. Пусто. Заглянула на кухню. Чисто, даже слишком. Затем она подошла к двери их спальни.
Дверь была приоткрыта. Настя толкнула её и замерла на пороге.
Посреди комнаты, на их широкой двуспальной кровати, поверх покрывала, лежали разложенные вещи. Много вещей. Платья Насти, её блузки, джинсы. Рядом громоздились стопки свитеров Димы. А над всем этим великолепием, как коршун над добычей, склонилась Антонина Павловна.
— Что вы делаете? — голос Насти дрогнул, но прозвучал громко.
Свекровь вздрогнула и выпрямилась. В руках она держала кружевное белье Насти — комплект, который Дима подарил ей на годовщину.
— Ох, напугала! — выдохнула Антонина Павловна, прижимая руку к сердцу. — Чего ты крадешься, как вор?
— Что вы делаете в нашей спальне? И почему вы трогаете мое белье?!
— Я не трогаю, я порядок навожу, — абсолютно спокойно, даже с ноткой превосходства заявила свекровь, не выпуская кружева из рук. — Решила в шкафах разобрать, пока вас нет. У тебя, милочка, бардак страшный. Всё вперемешку, зимнее с летним, синтетика с хлопком... А белье это... — она брезгливо поморщилась, — срам один. Разве приличная женщина такое носит? Это же для... этих. Для девиц легкого поведения. Димочке, наверное, стыдно на тебя в таком смотреть.
Кровь ударила Насте в голову. В ушах зашумело.
— Положите на место, — произнесла она шепотом, чувствуя, как трясутся руки. — Немедленно. И выйдите из комнаты.
— Ты мне не указывай, — тон свекрови мгновенно сменился с менторского на агрессивный. — Я мать! Я знаю, что моему сыну нужно. Ему нужна нормальная, скромная жена, хозяйственная, а не вот это вот... чудо в перьях. Я нашла чеки в коробке. Ты знаешь, сколько эти тряпки стоят? Пять тысяч! Пять тысяч за два лоскутка! А Дима в старой куртке третий год ходит! Ты его разоряешь!
— Это мои деньги! — закричала Настя, не выдержав. — Я зарабатываю не меньше, чем он! И я сама решаю, что мне покупать и что носить! Вон отсюда!
— Ах так? — Антонина Павловна швырнула комплект белья прямо в лицо Насте. — Вон, значит? Дима! Дима, ты слышишь?! Она меня гонит!
И только тут Настя заметила, что муж стоит в коридоре. Он вернулся раньше неё, но, видимо, боялся зайти в комнату, предпочитая отсиживаться в прихожей.
— Дима! — свекровь картинно схватилась за сердце и начала оседать на стоящий рядом пуфик. — Валидол... Скорее... Сердце... Она меня довела... Убийца...
Дима бросился к матери, суетливо шаря по карманам.
— Мама, мамочка, сейчас! Настя, воды! Быстрее!
Настя стояла неподвижно, сжимая в руке скомканное кружево. Она смотрела на мужа, который ползал на коленях перед этой женщиной, на его испуганное, жалкое лицо, и понимала одну страшную вещь: он не видит. Он ничего не видит. Для него это просто скандал, где злая жена обидела больную маму. Он не видит нарушения границ, не видит унижения, не видит, как его семью методично разбирают на кирпичики.
— воды нет, — сказала Настя ледяным тоном. — И валидола нет. Потому что сердце у неё здоровее, чем у космонавта. Она вчера по телефону с подругой час обсуждала, как ловко притворяется, когда нужно надавить на жалость.
Антонина Павловна замерла. Её "умирающий" стон оборвался на высокой ноте. Она приоткрыла один глаз и посмотрела на невестку с чистой, незамутненной ненавистью.
— Ты... ты врешь! — прошипела она, забыв про "сердечный приступ". — Дима, она врет! Она хочет нас поссорить!
— Я не вру, — Настя прошла в комнату, перешагнув через ноги мужа, и открыла верхний ящик комода. — Дима, встань. Нам нужно поговорить.
— Настя, маме плохо, — пробормотал Дима, но в его голосе уже не было той уверенности. Он растерянно смотрел то на жену, то на внезапно ожившую мать.
— Ей не плохо, Дима. Ей скучно. И ей нужны деньги. Я сегодня звонила твоему брату. Коле.
При упоминании младшего сына Антонина Павловна дернулась, как от удара током.
— Зачем ты звонила Коленьке?! — взвизгнула она. — Не смей лезть в нашу семью!
— Я просто хотела узнать, как у него дела, — Настя повернулась к мужу. — И знаешь, что он мне сказал, Дим? Он сказал, что очень благодарен маме. За то, что она пустила жильцов в свою квартиру и все деньги с аренды отдает ему. На погашение ипотеки.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что казалось, её можно резать ножом. Дима медленно поднялся с колен. Он посмотрел на мать.
— Мама? — его голос звучал глухо. — Это правда?
Антонина Павловна поджала губы. Её лицо пошло красными пятнами.
— А что такого? — выпалила она, переходя в наступление. — Коленьке тяжело! У него двое детей, жена в декрете, ипотека душит! А вы? Вы живете припеваючи! Квартира есть, детей нет, деньги тратите на тряпки да на рестораны! Вам что, жалко помочь родному брату?
— Ты живешь у нас три месяца, — медленно проговорил Дима, словно пробуя каждое слово на вкус. — Ты сказала, что у тебя ремонт. Что полы вскрыли. А сама сдала квартиру...
— Ну и сдала! — перебила она. — Какая разница? Я что, много места занимаю? Тарелку супа пожалели для матери? Я же к вам помогать пришла! Готовить, убирать! А вы... Эгоисты! Только о себе и думаете! Коля вот — он добрый, он понимает, как матери тяжело. А ты... весь в отца пошел, такой же сухарь!
Дима побледнел. Он подошел к окну и молча смотрел на улицу. Настя видела, как ходят желваки на его скулах. Ей хотелось подойти, обнять его, утешить, но она понимала: сейчас он должен сам. Сам сделать выбор. Впервые в жизни.
— Значит так, — сказал Дима, не оборачиваясь. — Собирай вещи.
— Что? — Антонина Павловна не поверила своим ушам. — Что ты сказал?
— Собирай вещи, мама. Сейчас. И поезжай. К Коле. Раз он такой добрый и понимающий. Пусть он тебя кормит, слушает твои советы и терпит твои порядки.
— Ты выгоняешь мать?! На ночь глядя?! — она начала подниматься, театрально хватаясь за спинку кровати. — Да люди скажут... Да я всем расскажу, какой ты сын! Я тебя прокляну!
— Рассказывай, — Дима повернулся. Его лицо было спокойным, но глаза — страшными. Пустыми. — Рассказывай кому хочешь. Только ключи оставь на тумбочке. И больше... больше не приходи без звонка. Никогда.
Антонина Павловна открыла рот, чтобы выдать очередную порцию проклятий, но посмотрела в глаза сыну и захлебнулась словами. Она поняла: это не просто ссора. Это конец. Та ниточка, за которую она дергала столько лет, порвалась.
Сборы заняли десять минут. Свекровь швыряла вещи в сумки как попало, бормоча под нос ругательства. Она не прощалась. Просто хлопнула входной дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Когда всё стихло, Настя села на край кровати, прямо на кучу сваленной одежды. Сил не было даже на то, чтобы заплакать.
Дима стоял в коридоре, глядя на запертую дверь. Потом он медленно подошел к жене, сел рядом на пол и положил голову ей на колени.
— Прости, — сказал он тихо. — Я идиот.
Настя запустила пальцы в его волосы, перебирая жесткие пряди.
— Ты не идиот, — сказала она. — Ты просто долго спал. Главное, что проснулся.
Прошел месяц. Настя возвращалась домой с легким сердцем. Теперь их квартира снова стала их крепостью. Никакого запаха лекарств. Никаких чужих вещей. Только они вдвоем.
Она открыла почтовый ящик, чтобы достать счета, и увидела белый конверт без марки. Сердце предательски дрогнуло. Она узнала почерк. Угловатый, размашистый почерк Антонины Павловны.
Настя поднялась в квартиру, бросила сумку на тумбочку и, не разуваясь, разорвала конверт. Внутри лежал сложенный вчетверо лист бумаги в клеточку.
"Дима, сынок. Я знаю, что ты это прочитаешь, даже если эта змея попытается спрятать письмо. У меня плохие новости. Коля и его жена... они выставили меня. Сказали, что я мешаю детям, что им тесно. Я сейчас живу на даче, в холодном домике. У меня кончились деньги и лекарства. Я заболела. Сил нет даже встать. Приезжай, сынок. Спаси мать. Я всё осознала. Я больше слова вам не скажу. Только не бросай меня тут умирать..."
Настя перечитала письмо дважды. Холодная ярость, которая, казалось, ушла месяц назад, вернулась с новой силой. "Змея". "Спаси". "Всё осознала".
— Насть, ты дома? — голос Димы из кухни звучал весело. Он что-то напевал и гремел посудой. Запах жареного мяса — нормального, вкусного мяса со специями, которое он научился готовить сам — щекотал ноздри.
Настя сжала письмо в кулаке. Что делать? Показать ему? Если показать, он сорвется. Поедет. Привезет её обратно. И всё начнется заново. Круг замкнется. Она знала это наверняка. Жалость — это крючок, на котором свекровь держала его всю жизнь. "Живу на даче", "в холодном домике"... А квартира? Свою квартиру она так и продолжает сдавать? Или Коля забрал деньги и теперь она действительно на улице?
Нет. Скорее всего, это очередная манипуляция. Очередной спектакль. Коля не мог её выгнать — квартира-то её. Значит, она сама ушла, чтобы разыграть карту "брошенной старушки" перед старшим сыном. Или всё еще хуже: она сдала квартиру на год вперед, деньги отдала Коле, а жить ей теперь правда негде, и Коля её просто "попросил".
Настя вошла на кухню. Дима стоял у плиты в фартуке, переворачивая стейки. Он улыбнулся ей — открыто, светло.
— Привет! А у меня сюрприз. Рибай, как ты любишь.
— Привет, — Настя подошла к нему и поцеловала в щеку. Письмо жгло руку.
— Что это у тебя? — спросил он, кивнув на скомканный листок.
Секунда растянулась в вечность. Настя смотрела в глаза мужа. В них было столько спокойствия, столько надежды на новую жизнь. Имеет ли она право разрушить это? Имеет ли она право скрывать правду?
— Это... — начала она.
И тут зазвонил телефон Димы, лежащий на столе. На экране высветилось фото: "Брат Коля".
Дима нахмурился, вытер руки полотенцем и взял трубку.
— Да, Коль? Привет. Что? — его лицо начало меняться. Брови поползли вверх, губы сжались в тонкую линию. — Да ты что... Серьезно? И давно? А почему мне раньше не сказали? Ах, запретила... Ну вы даете. Ладно. Я понял. Сейчас обсудим с Настей.
Он положил трубку и посмотрел на жену. В глазах плескалась растерянность пополам с облегчением.
— Представляешь, — сказал он. — Коля звонил. Мама... она продала свою квартиру.
— Продала? — Настя опешила. — Зачем?
— Отдала деньги Коле. Полностью. На расширение бизнеса. А сама поехала жить к ним, в их "трешку". Но бизнес прогорел. Неделю назад. Полностью. Кредиторы, долги... Колину квартиру арестовали. Им всем теперь жить негде. Реально негде.
Настя разжала кулак. Листок бумаги упал на пол.
— И что теперь? — спросила она тихо.
— Коля просит пустить их всех. На время. Маму, его, жену и двоих детей. "Пока всё не утрясется".
Настя молча подошла к стулу и села. Шесть человек в их двухкомнатной квартире. Шесть. Из них трое взрослых, которые ненавидят её, и двое детей, которые разнесут дом за час. И свекровь. Снова свекровь. Но теперь не как гостья, а как беженка, потерявшая всё по собственной глупости.
— Что ты ответил? — спросил она, не поднимая глаз.
Дима выключил плиту. Мясо начало подгорать, но никому не было до этого дела.
— Я сказал, что перезвоню, — он подошел к окну. — Настя, они на улице. Зима на носу.
— В письме, — Настя кивнула на пол, — она пишет, что Коля её выгнал. И она на даче.
Дима поднял письмо, разгладил его на столе. Пробежал глазами. Усмехнулся — горько, зло.
— Видишь? — сказал он. — Даже сейчас врет. Пытается нас стравить. "Коля выгнал". А Коля говорит — "Мы все вместе". Кто-то из них врет. А скорее всего — оба. Питательная среда закончилась, и пауки начали жрать друг друга в банке.
— И нас хотят затянуть в эту банку, — добавила Настя.
Дима молчал долго. Потом он взял телефон и набрал номер.
— Коля? — сказал он твердо. — Слушай внимательно. Жить у нас вы не будете. Я могу помочь деньгами... на съем плохонькой "однушки" для мамы. На первый месяц. Дальше сами. Вы взрослые люди. Вы продали квартиру, вы прогорели — это ваши риски. Я предупреждал. Всё. Нет, Коля. Нет. Не звони мне больше с такими просьбами.
Он сбросил вызов. Потом посмотрел на письмо матери, медленно разорвал его на мелкие клочки и бросил в мусорное ведро.
— Стейки, наверное, пересохли, — сказал он обыденным тоном, но голос его предательски дрожал.
— Ничего, — Настя встала и обняла его со спины, прижавшись щекой к его широкой спине. — Мы соусом польем.
Два человека стояли на кухне, обнявшись. За окном падал первый снег, накрывая грязный город белым покрывалом. Где-то там, в этом холоде, бушевали страсти, рушились судьбы и плелись интриги. Но здесь, в этом маленьком круге света, было тепло.
Они выстояли. Они прошли проверку на прочность. И теперь Настя точно знала: в эту дверь больше не постучится прошлое. Потому что её муж наконец-то закрыл её на замок. На настоящий, взрослый замок, к которому нет дубликатов ни у кого, кроме них двоих.
— Знаешь, — вдруг сказал Дима, поворачиваясь к ней. — А давай продадим эту квартиру.
— Зачем? — удивилась Настя.
— Купим в другом районе. Или вообще в другом городе. Подальше от... дач. И телефонов. Хочу начать всё с чистого листа. Где только мы.
Настя улыбнулась.
— А давай.
И в этот момент она поняла, что абсолютно, бесконечно счастлива. Потому что дом — это не стены. Дом — это когда тебя не предают.
Вечерняя Москва сияла огнями. В маленьком кафе на окраине сидела пожилая женщина с тяжелым взглядом и уставшим лицом. Она помешивала остывший чай и смотрела на телефон, который молчал уже третий час. Рядом сидел мужчина лет тридцати пяти, нервно теребя салфетку.
— Не перезвонит он, мам, — зло бросил он. — Я же говорил. Настька его обработала. Подкаблучник.
Антонина Павловна тяжело вздохнула.
— Ничего, Коленька. Ничего. У меня еще есть доля в бабушкином доме в деревне. Оформим дарственную на тебя, продадим... Прорвемся. Я же мать. Я всё для вас сделаю.
Она погладила сына по руке, и в ее глазах снова зажегся тот самый фанатичный огонь, который сжигает всё на своем пути, прикрываясь святым словом "любовь". Но Дима был уже далеко. В безопасности. И этот огонь ему больше не угрожал.