Костя появился в моём офисе случайно. Он пришёл оформлять доверенность на машину, перепутал кабинет и вместо нотариуса попал к адвокату. Я сидела с чашкой кофе и готовилась к процессу по разделу наследства. Он стоял в дверях, улыбался и пытался объяснить, что ему нужна совсем другая печать. Я сказала, что доверенности оформляю редко, но могу помочь. Он остался.
Через два месяца мы уже жили вместе в моей бабушкиной однушке. Квартира досталась мне после гибели родителей – они разбились на машине, когда я училась на третьем курсе. Бабушка вырастила меня, а потом ушла тихо, во сне, оставив мне эту двушку в хрущёвке, старый сервант с фарфором и привычку никому не быть обузой.
Костя работал менеджером в логистической компании, зарабатывал около пятидесяти тысяч. Я – семьдесят, плюс гонорары за выигранные дела. Мы не шиковали, но на кофе по утрам и вино по пятницам хватало.
Валентина Ивановна, его мать, появилась в нашей жизни не сразу. Первые полгода она звонила сыну каждый вечер, но меня будто не замечала. Потом случилось знакомство.
Я запомнила этот день до мелочей. Воскресенье, конец ноября, за окном мокрый снег. Костя сказал, что мама хочет пригласить нас на обед. Я надела тёмно-синее платье, которое купила на распродаже, и взяла торт «Наполеон» в кулинарии. Мне казалось, что свекровь – это почти мама. А я сирота, мне мамы очень не хватало.
Квартира свекрови пахла хлоркой и пирогами. Валентина Ивановна открыла дверь, окинула меня цепким взглядом с ног до головы и вместо приветствия сказала:
– Костик, у неё туфли грязные, ты бы купил ей нормальную обувь, а то по грязи шлёпает.
Я стушевалась. Костя обнял мать за плечи и рассмеялся:
– Мам, Лена юрист, у неё всё строго. Туфли итальянские, между прочим.
– Итальянские, а разводы на коже. Ладно, проходите, а то остынет.
Тот обед я переваривала неделю. Валентина Ивановна расспрашивала о моей работе, о родителях, о квартире. Узнав, что жильё моё и без ипотеки, она заметно оживилась.
– Значит, своё гнездо у тебя есть. Это хорошо. А Костя у нас пока снимает, но мы ему помогаем.
Костя жил в съёмной однушке на окраине, платил двадцать пять тысяч в месяц, из которых половину, как я потом узнала, докладывала мать.
Через две недели Костя сделал предложение. Без кольца, без ресторана, просто вечером на кухне.
– Лен, выходи за меня. Я тебя люблю.
Я сказала да.
Мы сидели, обнимались и мечтали о свадьбе. Костя хотел скромно: роспись, ужин в кафе, букет невесты. Я была согласна. Но на следующий день приехала Валентина Ивановна.
Она вошла в квартиру без стука – оказалось, Костя давно дал ей ключи.
– Ну и где у вас свадьба будет? В столовой? – она обвела взглядом нашу маленькую кухню. – Костик, ты же мой единственный сын! Я мечтала погулять!
Костя мялся.
– Мам, мы решили тихо…
– Ти-хо, – передразнила она. – А потом она от тебя уйдёт, и даже вспомнить нечего. Нет, я так не оставлю.
Она повернулась ко мне:
– Лена, ты девушка разумная. Свадьба – это статус. Тебе не стыдно будет перед подругами в ЗАГСе расписаться, как в войну?
Я растерялась.
– Валентина Ивановна, мы просто не хотим тратить много…
– Тратить не хотите, а брать готовы? – она усмехнулась. – Ладно, я помогу. У меня на книжке отложено. Ресторан «Золотой лев» я уже присмотрела, там банкетный зал уютный. Тамаду знаю хорошую. Платье тебе, Лена, купим нормальное, а не это… ширпотреб.
Я попыталась возразить:
– Это слишком дорого. Мы не можем…
– Не можете – я могу, – отрезала Валентина Ивановна. – Чьи деньги, Леночка, того и праздник. Не переживай, я не в долг даю, это подарок. Просто делайте, как я говорю, и всё будет красиво.
Я посмотрела на Костю. Он стоял, опустив глаза, и молчал.
Свадьба была в «Золотом льве». Сорок гостей, лепные колонны, тамада в блёстках. Валентина Ивановна сидела во главе стола, принимала поздравления и то и дело поправляла мою фату. Я чувствовала себя куклой в чужом спектакле, но гнала эту мысль. Мне казалось, я просто не привыкла принимать помощь.
Через неделю после свадьбы Валентина Ивановна приехала к нам с объёмистым конвертом.
– Вот, держи, – она положила конверт на журнальный столик. – Остатки от свадьбы. Ресторан сделал скидку, тамада недобрала час, я всё посчитала.
Я удивилась.
– Спасибо, но это ваши деньги…
– Мои, конечно, – перебила она. – Я и считала.
Она села в кресло, расправила юбку и посмотрела на меня в упор.
– Лена, ты мне не дочь, и матерью я тебе никогда не стану. Это ты сама понимаешь. Но раз уж вы поженились, будем жить по-честному. Я вложилась в ваше будущее. И я хочу знать, что мои вложения не пропадут.
Она протянула мне листок, исписанный аккуратным почерком.
– Вот список расходов. Отложи куда-нибудь. На всякий случай.
Я взяла бумагу. Там было всё: ресторан – двести сорок тысяч, платье – тридцать пять, тамада – двадцать, цветы, лимузин, даже салфетки с вензелями.
– Зачем мне это? – спросила я тихо.
– Затем, что память девичья, – усмехнулась свекровь. – Вдруг понадобится.
Я положила листок в паспорт. Не потому, что согласилась. Просто не знала, как отказаться, чтобы не показаться неблагодарной.
Вечером я показала бумагу Косте.
– Мама странная, – он пожал плечами. – У неё характер. Ты не обращай внимания, она же помогла от души.
Я кивнула. Тогда я ещё верила, что помощь бывает без условий.
Листок со списком расходов пролежал в моём паспорте пять лет. Я перекладывала его из старого документа в новый, сама не зная зачем. Наверное, чувствовала: однажды он понадобится.
Только тогда я не думала о войне. Я думала, что вышла замуж за любимого человека и всё будет хорошо.
Я ошибалась.
Правило номер один
После свадьбы мы не стали переезжать. Моя бабушкина двушка на окраине казалась нам уютной, и Костя говорил, что ему здесь нравится. Я верила.
Валентина Ивановна появилась через две недели после того, как мы разложили подарки и разобрали чемоданы. У неё были ключи. Я не спрашивала, откуда. Костя когда-то давно дал ей запасной комплект, чтобы поливала цветы в его съёмной квартире. Забрать ключи обратно он постеснялся.
Она вошла без стука, с авоськой, полной банок.
Лена, открывай балкон, я вам борщ привезла. Заодно порядок наведу, а то пыль уже на подоконниках лежит.
Я стояла в коридоре в домашнем платье, ещё не успев даже умыться.
Валентина Ивановна, мы сами убираем. Не нужно беспокоиться.
Какое беспокойство, – она уже шаркала тапками на кухню. – Мать всегда беспокоится. А вы тут молоды ещё, не знаете, как по-настоящему убирать.
Она открыла холодильник, переставила йогурты, выкинула начатую пачку творога.
Просрочка, – коротко бросила она. – Костик, у тебя гастрит будет.
Костя вышел из спальни, сонный, в майке.
Мам, ты зачем так рано? Мы вчера поздно легли.
А вы ложитесь пораньше, – она даже не обернулась. – Я вам борщ с пампушками привезла. На неделю хватит.
Я смотрела, как она моет мою раковину своим порошком. Резкий запах хлорки разъедал нос.
У меня есть средство для мытья, – тихо сказала я. – Оно хорошее, дорогое.
Дорогое – не значит хорошее, – отрезала свекровь. – Я этим порошком двадцать лет пользуюсь. У нас в доме никогда инфекций не было.
Она выпрямилась, окинула взглядом кухню.
Вот тут бы шкафчики перекрасить. И занавески сменить. Лена, у тебя вкуса совсем нет? Серая тюль, как в больнице.
Мне нравится серая, – ответила я, сцепив пальцы в замок.
Нравится ей. Ты посмотри, как у людей. Светло, воздушно. А у тебя – депрессия.
Костя кашлянул.
Мам, Лена сама разберётся. Мы взрослые.
Взрослые, – фыркнула она. – Яйца курицу не учат, знаешь такую поговорку?
Я промолчала. Костя ушёл в душ.
Через час свекровь уехала, оставив на столе кастрюлю борща и мокрую тряпку в раковине. Я долго смотрела на эту тряпку. Пахло хлоркой, моими неудачными занавесками и тем, что это только начало.
Через месяц я перестала считать её визиты. Она приходила три-четыре раза в неделю. Всегда с продуктами, всегда с делом. Переставляла чашки в серванте, потому что «у вас эргономика неправильная». Стирала мои кружевные носки в машинке на девяноста градусах, и они садились. Выбрасывала крема из ванной, потому что у неё «аллергия на отдушки».
Я пробовала говорить с Костей.
Костя, это невыносимо. Твоя мама приходит, когда хочет. Я не чувствую себя хозяйкой в собственном доме.
Он отводил глаза.
Лен, ну что я сделаю? Она старается. Хочет как лучше. Ты просто не привыкла, у вас в семье по-другому было.
У меня в семье никого не было, Костя. И это не про «по-другому». Это про границы.
Какие границы? Она мать. Мы не можем её выгнать.
Я не говорю выгнать. Я говорю – предупреждать о визитах. Спрашивать, нужно ли что-то. Не трогать мои вещи.
Он вздыхал, обнимал меня.
Давай я с ней поговорю.
Не поговорил.
Через полгода мы взяли ипотеку. Моя бабушкина квартира была старой, с деревянными перекрытиями и соседями сверху, которые топили нас два раза за зиму. Костя мечтал о студиях с панорамными окнами. Я хотела просто тишины.
Мы нашли трёшку в новостройке, с чистовой отделкой, видами на парк. Я внесла материнский капитал, который получила после гибели родителей и долгое время не решалась тратить. Костя оформил ипотеку на себя – у него была белая зарплата и хорошая кредитная история. Платеж выходил пятьдесят две тысячи в месяц. Моих денег хватало, чтобы закрывать половину, но официально я была только созаёмщиком.
Валентина Ивановна приехала на подписание договора.
Вот видишь, Костик, я же говорила, надо брать, пока дают. Три комнаты – это статус. Не то что её хрущоба.
Она говорила это при риелторе, при менеджере банка. Я сидела, сжимая ручку, и молчала.
Первые три года ипотеки мы платили исправно. Но Валентина Ивановна регулярно вкладывалась. То двадцать тысяч на кухонный гарнитур. То пятнадцать на диван. То десять просто так, «на еду». Она клала наличные в конверте на тумбочку в прихожей и говорила:
Это не вам, это Костику. Он у меня много работает, ему витамины нужны.
Я не брала эти деньги. Костя брал. Смущался, благодарил, обещал отдать. Никто никому не отдал.
На третьем году совместной жизни я впервые заговорила о бабушкиной квартире. Мы не продали её, оставили как запасной аэродром. Сдавать я не стала – боялась, что жильцы испортят старую мебель и бабушкины серванты. Квартира стояла пустая, я приезжала туда раз в месяц, проветривать и вытирать пыль.
Как-то вечером Валентина Ивановна застала меня за этим занятием. Она приехала без звонка, открыла своим ключом (я забыла поменять замки) и застала меня с мокрой тряпкой посреди комнаты.
Чем занимаешься? – она прошла в центр, оглядела пыльные книжные полки.
Проветриваю. Тут давно никто не живёт.
И не будет жить, – свекровь провела пальцем по столу, посмотрела на пыль. – Ты бы продала её или сдала. Метраж пропадает.
Я не хочу продавать. Это память.
Память в голове, а деньги в кассе, – отрезала она. – Или хотя бы переоформи. Костик твой ипотеку тянет, а твоя недвижимость висит мёртвым грузом. Ты завещание писала?
Я невольно сделала шаг назад.
Завещание?
Ну да. Кому квартира достанется, если с тобой что случится? – она смотрела на меня в упор, без капли смущения. – У тебя же никого нет. Троюродная тётя в Саратове? Она тебя в глаза не видела. А у Костика ипотека, ему каждая копейка дорога.
Я молчала, пытаясь переварить услышанное.
Ты не думай, я не для себя прошу, – свекровь поправила платок на шее. – Я за сына переживаю. Напиши завещание на Костю. Или на меня, для подстраховки. Мы же семья.
Я сглотнула ком в горле.
Валентина Ивановна, мне тридцать лет. Я не собираюсь умирать.
Никто не собирается, – парировала она. – А автобусы в городе ходят.
Я не ответила. В тот вечер мы расстались холодно. Она ушла, не попрощавшись. А я сидела в темноте бабушкиной квартиры и гладила корешки книг, которые никто никогда не откроет.
Дома я рассказала Косте.
Твоя мама предлагает мне переписать на тебя квартиру. На всякий случай.
Костя поморщился.
Лен, ну ты же знаешь маму. Она везде видит риски. Не обращай внимания.
То есть ты считаешь нормальным, что твоя мать обсуждает мою смерть и дележку моего имущества?
Она не обсуждает, она переживает. Ты просто не любишь, когда тебе советуют.
Я смотрела на него и вдруг поняла: он не увидит разницы никогда. Для него мама – это мама. А я – это я, которая вечно недовольна.
В ту ночь я долго не спала. Лежала, смотрела в потолок и вспоминала листок со свадебными расходами, который всё ещё лежал в моём паспорте. Я вынула паспорт из тумбочки, нашла пожелтевшую бумагу. Ресторан – двести сорок тысяч. Платье – тридцать пять. Тамада – двадцать. Салфетки с вензелями – четыре тысячи.
Я положила листок обратно.
Через неделю Валентина Ивановна пришла снова. Я как раз работала из дома, готовила исковое заявление по разделу наследства. Она ворвалась без стука, бросила сумку на кресло.
Лена, я с тобой серьёзно хочу поговорить.
Я не отрывала взгляд от ноутбука.
Я вас слушаю.
Ты надумала насчёт квартиры?
Я подняла глаза.
Валентина Ивановна, я юрист по наследственным делам. Я каждый день вижу людей, которые делят имущество. И я точно знаю, что пока я жива, никто не будет распоряжаться моей собственностью, кроме меня.
Она побагровела.
Ты что мне грубишь? Я мать твоего мужа! Я для вас столько сделала! Квартиру вам помогла купить, ремонт, диван этот дурацкий, который ты выбрала, а мы с отцом за него платили! Ты вообще считала, сколько мы в вас вбухали?
Я медленно закрыла ноутбук.
Давайте посчитаем, – я встала. – Вы давали на первый взнос триста тысяч. На кухню – ещё сто. На диван – пятьдесят. И каждый месяц, когда у Кости заканчивалась зарплата, вы подкидывали по пятнадцать-двадцать наличными. Я не ошибаюсь?
Она опешила. Видимо, не ожидала, что я веду счёт.
Ну да, – голос её дрогнул. – Мы помогали. И не попрекали ни разу.
Попрекаете сейчас, – я смотрела ей в глаза. – Но у меня есть вопрос. Валентина Ивановна, вы помогали нам или вы покупали себе право командовать?
Она открыла рот и тут же захлопнула. А потом взорвалась.
Ах ты неблагодарная! Да кто ты вообще такая?! В доме, который мы с отцом оплачивали, ты мне условия ставишь?! Ты вообще знаешь, чьи тут деньги?!
Она перешла на крик. Я никогда не видела её такой.
Чьи деньги, Леночка, того и правила! Запомни это раз и навсегда! Квартира в ипотеку, первые три года мы с отцом вносили платежи, у нас расписок нет, но совесть-то у тебя есть?! Ты в этом доме гостья, поняла? Гостья! И будешь делать, что тебе говорят!
У меня задрожали руки. Я сжала их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
Валентина Ивановна, давайте уточним, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Квартира оформлена на Костю. Мы платим ипотеку вместе. Последние два года я перевожу свою половину на его карту, и у меня есть выписки. А ваши платежи, которые вы давали наличными… вы помните, что дарение не порождает обязательств? Что никаких расписок вы не брали и право требования у вас отсутствует?
Она замерла.
Я продолжала:
Вы говорите, чьи деньги – того и правила. Так давайте посмотрим, чьи деньги сейчас. Костя зарабатывает шестьдесят, я – девяносто. Квартира наша общая, но формальный собственник – он. При разводе я имею право на половину, и суд мне её присудит. А ваши триста тысяч, которые вы дали на первый взнос без договора, – это подарок. Вы не сможете их истребовать. Ни сейчас, ни когда-либо.
Свекровь побелела.
Ты мне угрожаешь?
Я констатирую факты, – я обошла кресло и остановилась напротив неё. – Валентина Ивановна, я не собираюсь с вами воевать. Я хочу одного: чтобы мой дом перестал быть проходным двором. Чтобы вы звонили перед тем, как прийти. Чтобы не переставляли мои вещи. Чтобы не выбрасывали мои продукты. Это мои условия.
Она смотрела на меня, как на предателя.
А Костик знает, какая ты на самом деле?
Знает, – соврала я. – И полностью меня поддерживает.
Я не знала, так ли это. Но мне нужно было, чтобы она поверила.
Она ушла. Не попрощалась, хлопнула дверью так, что с тумбочки упала ваза.
Я стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, и меня колотило. Я только что сказала свекрови всё, что копилось три года. Я не чувствовала победы. Только пустоту и страх.
Вечером пришёл Костя. Я рассказала ему.
Он долго молчал, сидя на краю дивана.
Мам, конечно, перегнула, – наконец сказал он. – Но ты тоже… могла бы помягче. Она же пожилой человек.
Я устало посмотрела на него.
Костя, ей шестьдесят два. Она здорова, активна и прекрасно понимает, что делает. И я больше не буду молчать.
Он вздохнул.
Ладно. Я сам с ней поговорю.
Я кивнула. Я уже знала, что он не поговорит.
В ту ночь я впервые задумалась: а люблю ли я его ещё? Или только привыкла терпеть.
Ответа я не знала. Но листок со свадебными расходами всё так же лежал в паспорте. Я убрала его глубже, в самое дно ящика.
На всякий случай.
После того разговора свекровь исчезла.
Месяц она не звонила, не приезжала, не напоминала о себе. Костя ездил к ней по выходным, возвращался молчаливый, на вопросы отвечал односложно.
– Мама обижена. Ты её сильно задела.
Я не спорила. Я вообще старалась говорить меньше. Работа, дом, сон. Костя тоже замкнулся. Мы жили рядом, вместе ели, вместе ложились в постель, но между нами выросла стена из невысказанных слов.
Я знала, что это не конец. Валентина Ивановна не из тех, кто прощает и отпускает. Она копила обиды, как старая актриса – роли. И ждала своего выхода.
Он случился в конце апреля.
Костя за ужином, не поднимая глаз, сказал:
– У мамы юбилей. Пятьдесят лет. Она хочет отметить в ресторане.
Я продолжала есть.
– Мы приглашены.
– Я поняла.
Он помолчал.
– Лен, она ждёт нас обоих. Ты придёшь?
Я отложила вилку.
– Ты серьёзно спрашиваешь? После всего, что было?
– Это юбилей, – Костя сжал пальцами салфетку. – Неудобно не прийти. Все родственники будут. Спросят, почему тебя нет.
– Пусть спрашивают.
– Лена, пожалуйста. – Он поднял на меня глаза. – Ради меня. Я не прошу тебя с ней обниматься. Просто посиди, поешь, мы рано уйдём. Сделай это для меня.
Я смотрела на него и думала: почему он никогда не говорит «сделаю это для тебя»? Почему просит только я?
Хорошо, – сказала я. – Я приду.
Он облегчённо выдохнул, потянулся поцеловать меня в щёку. Я не отстранилась, но и не ответила.
Мы купили подарок. Путёвку в Турцию, пятизвёздочный отель, всё включено. Костя отдал за неё свою премию и мою, я не возражала. Пусть видят, что мы умеем быть благодарными.
Я выбрала скромное тёмно-синее платье, убрала волосы в низкий пучок, надела жемчужные серёжки – бабушкины. Костя посмотрел на меня перед выходом.
– Ты красивая.
Я кивнула.
Ресторан назывался «Империал». Золотая лепнина, тяжёлые портьеры, официанты в бабочках. Валентина Ивановна сидела во главе длинного стола, заставленного салатами и бутылками. На ней было алое платье с декольте, волосы уложены в высокую причёску. Она принимала поздравления, как королева – реверансы.
Увидев нас, она на секунду замерла, но тут же растянула губы в улыбке.
– Костик! Сыночек! Иди к маме.
Костя подошёл, обнял её, вручил конверт с путёвкой. Она всплеснула руками, заахала, позвала гостей смотреть.
– Дети мои расстарались! Сынок, ну зачем так тратиться!
Меня она не обняла. Только кивнула.
– Леночка, проходи. Вон там место свободное.
Я села с краю, между двоюродной тётей Кости и какой-то полной женщиной в блёстках. Костя остался рядом с матерью.
Застолье длилось уже час. Тамада в расшитой рубахе сыпал тостами, гости пили, ели, шумели. Я почти не притрагивалась к еде, вежливо улыбалась, отвечала на вопросы о работе и планах на детей. Тётя Кости, пожилая интеллигентная женщина, сочувственно сжимала мою руку.
– Ты держись, Леночка. Валентина – женщина непростая, но она любит по-своему.
Я кивала. Я устала держаться.
К концу вечера, когда коньяк был выпит, а лица раскраснелись, Валентина Ивановна попросила слово.
Она встала, опираясь на спинку стула, подняла бокал.
– Дорогие мои! Я хочу сказать тост. За самого главного человека в моей жизни. За моего сына!
Гости одобрительно загудели.
– Костик, ты моя гордость, моя опора, моё сердце. Я столько в тебя вложила, ночей не спала, здоровья не жалела. И знаешь, я ни разу не пожалела.
Она перевела взгляд на меня. И я поняла: сейчас начнётся.
– Мы с отцом всегда помогали, чем могли. Квартиру им купили, ремонт сделали, диваны-кровати. Первые три года ипотеку почти сами тянули. А некоторые… – она сделала паузу, обвела глазами зал, – сидят на шее и строят из себя королев. Ни спасибо, ни уважения. Зато характер показывать – это они умеют.
Костя дёрнулся, но не встал. Он смотрел в тарелку.
Тётя Кости замерла с вилкой на весу. Полная женщина в блёстках перестала жевать.
Я медленно положила салфетку на стол.
– Валентина Ивановна, – начала я тихо, – может, не сегодня?
Она резко обернулась ко мне, бокал дрогнул в руке.
– А что сегодня? Сегодня мой день! Я имею право говорить то, что думаю! Или тебе опять не нравится?
– Мне не нравится, когда меня унижают при людях.
– Унижают! – она рассмеялась, неприятно, натужно. – Скажите, какая цаца! Тебя унижают, когда правду говорят? Ты без нас кто? Никто! В дом зашла, где всё наше, и ещё нос воротишь! Чьи деньги, Леночка, чьи деньги – того и правила! Запомни это раз и навсегда!
В зале повисла тишина. Официант застыл с графином. Тамада растерянно переводил взгляд с именинницы на меня.
Я встала. Медленно, стараясь не уронить стул.
– Вы правы, Валентина Ивановна. Чьи деньги – того и правила. Только вы забываете, что последние два года ипотеку плачу я. Полностью. Своей картой. На вашем сыне висит кредит, который вы оформили на него на ремонт вашей дачи, и мы до сих пор его выплачиваем. Так чьи же тут деньги?
Она открыла рот, но я уже не слушала. Я смотрела на Костю.
– Ты идёшь?
Он поднял голову. В его глазах были страх и мольба.
– Лен, давай потом… Не при всех…
Я кивнула.
– Хорошо. Я подожду в машине.
Я вышла под гул голосов, которые взорвались сразу, как только закрылась дверь.
В коридоре было тихо. Пахло дорогим парфюмом и чужим счастьем. Я оперлась о стену, пытаясь унять дрожь.
– Лена!
Я обернулась. Из зала выскочила Настя, двоюродная сестра Кости. Мы виделись пару раз, она работала бухгалтером, была замужем, воспитывала двоих детей. Я никогда не считала её близкой.
– Ты как? – она взяла меня за руку. – Господи, у неё совсем крыша поехала. Ты держись.
– Спасибо, – выдавила я. – Всё нормально.
– Ничего не нормально. – Настя оглянулась на дверь, понизила голос. – Лен, я тебе как женщина женщине скажу. Ты не молчи. Она будет на этом всю жизнь ездить, пока не дашь отпор.
– Я дала.
– Дала, а толку? Костя опять в кусты. Ты ей не просто отпор дай – ты её поставь на место так, чтобы неповадно было. – Настя помолчала. – Слышала, ты про ипотеку сказала. Правильно. Я бы на твоём месте вообще ей ипотеку на шею надела. Пусть платит, раз хозяйка. Взяла кредит на дачу на сына – пусть сама и расплачивается. А ты свои деньги на себя трать.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то переворачивается.
– Это её кредит, – тихо сказала я. – Оформлен на Костю, но брала она. Мы отдаём уже два года.
– Вот видишь. – Настя кивнула. – А могла бы не отдавать. Подумай.
Она сжала мою ладонь и ушла обратно в зал.
Я осталась одна.
В машине я просидела сорок минут. Костя не выходил. Я не звонила. Я смотрела на тёмные окна ресторана и прокручивала в голове сцену за сценой. Её голос. Его молчание. Лицо тёти, полное жалости.
Когда он наконец появился, я уже не злилась. Мне было всё равно.
Он сел, пристегнулся, не глядя на меня.
– Мама плачет. Ты могла бы промолчать.
Я завела двигатель.
– Я молчала пять лет.
– Это юбилей. Неудачный день.
– Для неё – удачный. Она получила то, что хотела. Зрителей и жертву.
Костя вздохнул.
– Лен, ну давай не начинай. Я понимаю, ты расстроена. Но она пожилой человек, её уже не переделать. Просто не обращай внимания.
Я ничего не ответила.
Дома я разделась, умылась, легла в постель. Костя ещё долго ходил по квартире, что-то грел в микроволновке, звенел посудой. Потом лёг рядом, обнял меня со спины.
– Я люблю тебя, – шепнул он в плечо.
Я не ответила.
Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Передо мной стояла Настя, её тихий, уверенный голос: «Пусть платит, раз хозяйка».
Я вспомнила листок со свадебными расходами, который всё ещё лежал в моём паспорте. Вспомнила кредитную историю Кости, которую видела мельком год назад, когда мы подавали заявку на рефинансирование. Тот потребительский кредит на четыреста тысяч, взятый через месяц после нашего возвращения из свадебного путешествия. Костя сказал тогда: «Мам попросила помочь, у неё на даче крыша потекла. Мы отдадим, она обещала».
Она не отдала. Мы отдавали.
Я медленно выдохнула.
Больше я не буду платить.
Ни за её кредит. Ни за её правила. Ни за молчание, которое душит меня пять лет.
Я закрыла глаза.
Утром я встала раньше Кости, сварила кофе, села с ноутбуком на кухне. Открыла банковское приложение. Выписки по кредитке, по дебетовой карте, по ипотечному счёту. Сохранила всё в отдельную папку.
Потом зашла на сайт госуслуг. Заказала выписку из ЕГРН на нашу квартиру. Копию кредитного договора. Историю всех платежей.
Костя зашёл на кухню сонный, налил себе кофе.
– Ты чего так рано?
– Работы много, – ответила я, не оборачиваясь.
Он постоял за моей спиной, хотел что-то сказать, но передумал. Ушёл в душ.
Я смотрела на экран, где грузился документ из Росреестра. В уведомлении было написано: «Собственник: Костин Константин Сергеевич, доля в праве 1/1. Обременение: ипотека в силу закона».
Я знала это и раньше. Но сегодня читала эти строки иначе.
Я созаёмщик. Платёж делится пополам, но квартира оформлена на него. Если мы разведёмся, у меня будет право на половину. Если он захочет её продать, ему понадобится моё нотариальное согласие.
Рычагов у меня больше, чем я думала.
Я закрыла ноутбук и допила остывший кофе.
В этот день я опоздала на работу. Зато заехала в банк и взяла распечатку всех операций по счёту, с которого мы платили ипотеку. Последние два года – мои переводы. Ровно половина ежемесячного платежа, иногда больше. Пятьдесят две тысячи, двадцать четыре месяца.
Больше миллиона.
Я сложила бумаги в пустую папку и убрала в сейф на работе.
Вечером я пришла домой, поужинала с Костей, посмотрела сериал. Мы почти не разговаривали. Он думал, я всё ещё переживаю из-за юбилея. Он думал, я отойду.
Я не отходила.
Я ждала.
Через три дня позвонила Валентина Ивановна. Костя взял трубку, вышел на балкон, говорил минут двадцать. Вернулся хмурый.
– Мама зовёт на семейный совет.
Я подняла бровь.
– Семейный совет? У нас?
– У неё. В субботу. Говорит, надо всё обсудить и расставить точки.
Я помолчала.
– Хорошо. Я приду.
Костя удивлённо посмотрел на меня.
– Правда?
– Правда.
Он облегчённо выдохнул.
– Я знал, что ты не злопамятная.
Я ничего не ответила.
В пятницу вечером я достала из ящика старый листок со свадебными расходами, приложила к нему выписки из банка, кредитную историю Кости и распечатку ипотечных платежей.
Я сидела за кухонным столом, разложив перед собой документы, и повторяла про себя цифры. Ресторан, платье, тамада. Четыреста тысяч кредита на дачу. Миллион двести сорок восемь тысяч моих ипотечных переводов.
Я не считала их как претензию. Я считала их как доказательство.
Чьи деньги, Валентина Ивановна?
В субботу утром я надела строгий серый костюм, низкие каблуки, очки в тонкой оправе. Волосы убрала в пучок – так, как ходила в суд.
Костя посмотрел на меня удивлённо.
– Ты как на допрос.
Я улыбнулась.
– Примерно так.
Мы вышли из дома. Я несла папку с документами.
Я знала: сегодня либо я сломаюсь, либо начну жить заново.
Третьего не дано.
Квартира свекрови пахла так же, как пять лет назад: хлорка, пироги и старость. Я перешагнула порог и сразу вспомнила тот ноябрьский день, когда впервые пришла сюда с тортом «Наполеон» и надеждой обрести семью.
Валентина Ивановна встретила нас в коридоре. На ней был тёмно-вишнёвый халат с цветами, волосы накручены на бигуди, взгляд колючий. Она демонстративно посмотрела на мои туфли – чистые, без единого пятнышка.
– Проходите, раз пришли. – Она развернулась и ушла в комнату, не дожидаясь ответа.
Костя снял куртку, повесил на вешалку, обернулся ко мне. В его глазах было что-то похожее на надежду – он всё ещё верил, что сегодня мама и жена наконец помирятся и мы будем пить чай с пирогами.
Я опустила папку с документами на тумбочку, разделась медленно, тщательно расправила рукава.
– Лен, ты идёшь? – тихо спросил Костя.
– Иду.
В гостиной уже сидели. Отец Кости, Сергей Петрович, грузный молчаливый мужчина в клетчатой рубашке, занимал дальний угол дивана. Он поднял на меня глаза, кивнул и тут же уткнулся в телефон. Я никогда не слышала от него больше двух фраз подряд. Он всегда был тенью своей жены.
Настя сидела у окна, в руках – чашка с недопитым чаем. Увидев меня, она чуть заметно улыбнулась и приподняла бровь – мол, ну что, готовься.
Больше никого не было. Только тесная комната с тяжёлым сервантом, салфетками на всех поверхностях и большим портретом Кости в выпускном альбоме на стене.
– Садись, – Валентина Ивановна указала на жёсткий стул у входа. – Не в ногах стоять.
Я села. Папку положила на колени.
Костя примостился рядом с отцом, на самом краю дивана.
Свекровь осталась стоять, опираясь рукой о спинку кресла. Она обвела взглядом комнату, как генерал перед битвой.
– Ну что, собрались. Хорошо. Я не хотела выносить сор из избы, но, видно, сама ты, Лена, не понимаешь. – Она сделала паузу. – Придётся мне, матери, тебе объяснить, как в семье надо жить.
Я молчала.
– Я много лет в браке, – продолжала она. – Я знаю, что такое уважение к старшим. А ты приходишь в чужой дом и начинаешь свои порядки ставить. Квартиру мы вам купили, диван, кухню – всё мы. А ты нос воротишь, мужа против матери настраиваешь. Костик у меня был золотой сын, пока ты не появилась.
Костя дёрнулся, но промолчал.
– Валентина Ивановна, – я заговорила ровно, без эмоций. – Вы сказали, семейный совет. Значит, у всех есть право голоса?
– Говори, раз пришла, – она скрестила руки на груди.
Я открыла папку.
– Давайте по порядку. Вы сказали, что купили нам квартиру. Это не совсем так. Квартира приобретена в ипотеку, заёмщик – Костя. Первоначальный взнос – семьсот тысяч. Четыреста мы внесли сами – материнский капитал, который я получила после гибели родителей. Триста, действительно, добавили вы. Спасибо. Это был подарок.
– Подарок! – фыркнула свекровь. – Триста тысяч – не подарок, это помощь. И мы не один раз давали, а постоянно.
– Я помню. – Я выложила на стол несколько листов. – Вот выписки по вашему кредиту, оформленному на Костю. Четыреста тысяч. Целевое назначение – ремонт. Костя сказал тогда, что вы просили помочь, у вас на даче крыша потекла. Мы этот кредит выплачиваем уже два года. Я плачу свою половину. Вы нам эти деньги не вернули. Я не спрашивала. Но когда вы говорите, что помогаете нам, – это некорректно.
Сергей Петрович поднял голову от телефона, посмотрел на жену. Валентина Ивановна застыла.
– Что ты несёшь? Какой кредит? Мы вам помогали, а ты на нас…
– Я не несу. Я показываю. – Я пододвинула бумаги ближе к краю стола. – Вот кредитный договор. Вот график платежей. Вот выписка с карты Кости, с которой списываются деньги. Вот мои переводы ему на половину платежа. Всё совпадает.
Костя смотрел в пол. Сергей Петрович перевёл взгляд на сына.
– Кость, – глухо сказал он. – Это правда?
Костя не ответил. Валентина Ивановна шагнула вперёд.
– Ты мать позоришь перед отцом? – зашипела она. – Я для вас старалась, а ты меня же и обвиняешь?
– Я не обвиняю. Я констатирую факты. – Я выдержала паузу. – Дальше. Ипотека. Платёж пятьдесят две тысячи в месяц. Первые три года мы платили вместе, я переводила свою долю Косте на карту. Последние два года плачу полностью я. – Я положила ещё одну распечатку. – Вот мои переводы. Двадцать четыре месяца. Общая сумма – один миллион двести сорок восемь тысяч рублей. Плюс материнский капитал. Плюс половина платежей за первые три года.
Тишина стала плотной, как вата.
– Я не прошу вас возвращать деньги. Я прошу одного: перестать говорить, что я живу за ваш счёт. Это неправда.
Валентина Ивановна побледнела. Она открыла рот, закрыла, потом вдруг повернулась к Косте.
– И ты молчишь? Ты позволяешь ей так с матерью разговаривать?
Костя поднял голову. Лицо у него было серое.
– Мам, – сказал он тихо. – Это правда. Мы платим кредит, который ты брала.
– Я брала для семьи! – голос свекрови сорвался на визг. – Вы тогда молодые были, у вас денег не было, я думала, как помочь! А она теперь меня же судит!
– Никто вас не судит. – Я сложила руки на папке. – Я просто хочу, чтобы мы жили по правде. Вы говорите: чьи деньги – того и правила. Хорошо. Давайте посмотрим, чьи деньги сейчас.
– Ты… ты… – Валентина Ивановна задыхалась. – Ты адвокат, ты словами крутишь, а я мать! Я жизнь на него положила!
– И поэтому имеете право унижать меня при всех? – спросила я тихо. – Имеете право выбрасывать мои вещи, переставлять мебель, приходить без звонка и кричать, что я никто в своём доме?
– А кто ты? – свекровь подалась вперёд, щёки её горели. – Кто ты такая, чтобы мне условия ставить? Сирота без роду без племени, без приданого, без связей. Костик мог любую взять, а взял тебя. Должна ноги целовать, а ты…
– Мама! – Костя вскочил. – Замолчи!
Все замерли. Я смотрела на мужа. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел на мать так, как будто видел её впервые.
– Ты что на меня кричишь? – растерянно спросила Валентина Ивановна. – Ты на неё кричи, она тебя разводит!
– Она меня не разводит. – Костя перевёл дыхание. – Она пять лет терпит, а ты лезешь и лезешь. Я устал.
Сергей Петрович медленно поднялся с дивана.
– Валя, – сказал он жене. – Сядь.
– Ты тоже против меня?! – взвизгнула она.
– Сядь, я сказал.
Она села. Впервые за всё время я увидела, как она подчиняется. Видимо, у этого молчаливого человека всё же был голос.
Настя, до этого молчавшая, тихо проговорила:
– Тёть Валь, я вообще не в курсах была про кредит. Это правда, что дача за наш счёт ремонтировалась?
Валентина Ивановна резко повернулась к ней.
– А ты вообще помолчи! У тебя своих проблем полно, муж без работы сидит.
– Муж работает, – спокойно ответила Настя. – А вот у нас совесть есть.
– Ты!
– Хватит, – оборвал Сергей Петрович. Он посмотрел на меня. – Лена, ты что хочешь?
Я выдержала паузу. В комнате было душно, пахло лекарствами и старым деревом.
– Я хочу, чтобы мой дом перестал быть проходным двором. Я хочу, чтобы муж начал меня защищать, а не прятаться. Я хочу, чтобы меня уважали. – Я повернулась к свекрови. – Валентина Ивановна, вы вернёте ключи от нашей квартиры. Вы будете звонить за сутки, если захотите прийти. Вы не будете трогать мои вещи. И вы никогда, слышите, никогда больше не произнесёте при мне фразу про деньги и правила.
– Или что? – прошипела она. – Или ты Костика заберёшь и разведёшь?
– Или я перестану платить ипотеку, – ответила я ровно. – Квартира оформлена на Костю. Если я перестану вносить свою половину, банк начнёт начислять пени. Если просрочка будет больше трёх месяцев, банк подаст в суд. Костя станет должником. Вы хотите этого?
Валентина Ивановна молчала.
– Или я подам на раздел имущества. Квартира – совместно нажитая, несмотря на то, что собственник один. Я имею право на половину. Суд мне её присудит. Будем продавать, делить деньги, платить налоги. Вы этого хотите?
– Ты не посмеешь, – выдохнула она.
– Посмею. – Я смотрела ей в глаза. – Потому что мне больше нечего терять. Я не хочу развода. Я хочу мира. Но мир ценой моего достоинства мне не нужен.
Тишина длилась, наверное, минуту. Слышно было, как тикают старые часы на серванте.
Первым заговорил Сергей Петрович.
– Валя, отдай ключи.
Она не двинулась.
– Отдай, – повторил он. – Не позорься.
Медленно, с усилием, словно поднимая тяжесть, свекровь потянулась к карману халата. Достала связку, на которой болтался знакомый серебристый ключ от нашей двери.
– На, – бросила на стол. – Подавись.
Я взяла ключи. Они были тёплыми от её тела.
– Спасибо, – сказала я.
Валентина Ивановна резко встала.
– Всё. Уходите. Все уходите. Совет называется…
Она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.
Сергей Петрович снова сел на диван, потянулся к телефону. Костя стоял, не двигаясь.
Настя поднялась, подошла ко мне.
– Лен, ты молодец. Я не думала, что ты так сможешь.
– Я сама не думала, – честно ответила я.
– Домой поедешь? – спросила она.
– Да.
– Я с вами, – сказал Костя.
В машине мы молчали. Я вела, смотрела на дорогу, чувствовала ключи в кармане пиджака. Они холодили пальцы.
Костя сидел, уставившись в окно.
– Ты правда подала бы на раздел? – спросил он наконец.
– Не знаю, – ответила я. – Но ты должен был спросить меня об этом тогда, когда она первый раз назвала меня гостьей. А не сейчас.
Он замолчал.
Дома я положила ключи в ящик тумбочки, рядом с паспортом. Достала листок со свадебными расходами, посмотрела на него и вдруг разорвала пополам, потом ещё раз, ещё.
Мелкие клочки бумаги посыпались в мусорное ведро.
Они мне больше не нужны.
Я выиграла эту битву.
Но война, я чувствовала, ещё не закончена.
Первая неделя после семейного совета прошла в оглушительной тишине.
Валентина Ивановна не звонила. Ключи лежали в ящике тумбочки, рядом с паспортом, и я несколько раз в день машинально проверяла, не исчезли ли они. Мне казалось, что это временное затишье, пауза перед новой бурей.
Костя старался.
Он приходил с работы пораньше, спрашивал, что приготовить на ужин, пытался обнимать меня по вечерам. Я не отстранялась, но и не таяла. Внутри меня поселилась ледяная усталость – та, что не проходит после горячего чая и долгого сна.
– Ты какая-то далёкая, – сказал он однажды, глядя, как я мою посуду.
– Я просто думаю.
– О чём?
– О нас.
Он ждал продолжения, но я замолчала. Я не знала, как объяснить, что любовь – это не только терпеть и прощать. Иногда любовь – это требовать уважения. Даже ценой боли.
Через десять дней тишина лопнула.
Я работала из дома, разбирала документы по очередному наследственному делу. В дверь позвонили. Громко, настойчиво, несколько раз подряд.
Я открыла, не глядя в глазок. На пороге стояла Валентина Ивановна.
Она была без сумки, без продуктов, без привычного вида женщины, пришедшей наводить порядок. Только злость, которую она даже не пыталась скрыть.
– Ключи давай, – сказала она вместо приветствия.
– Вы их отдали.
– Я ошиблась. Верни.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, выученная за пять лет реакция – стушеваться, уступить, сгладить. Я сжала пальцы в кулак, вцепилась в дверную ручку.
– Нет.
– Что значит нет? – она шагнула вперёд, но я не отошла. – Ты кто такая, чтобы мне указывать?
– Я хозяйка этого дома, Валентина Ивановна. И вы не войдёте без приглашения.
– Да я этот дом…
– Вы его не покупали, – перебила я. – Мы говорили об этом. Ипотеку платим мы. Последние два года – я. Вашей помощи мы не просили. Вы нам её навязывали, а теперь используете как рычаг давления. Больше этого не будет.
Она смотрела на меня с ненавистью. Настоящей, почти осязаемой.
– Ты думаешь, ты победила? – тихо спросила она. – Думаешь, я сдамся?
– Я думаю, что устала воевать.
– А придётся, – она криво усмехнулась. – Костик мой, он хоть и молчит, а мать не бросит. Рано или поздно он поймёт, кто ты есть на самом деле.
Я не ответила. Я закрыла дверь, повернула замок и прислонилась лбом к холодному дереву.
Она будет бить туда, где больнее. Я это знала. Оставалось только ждать, куда придётся следующий удар.
Вечером я сказала Косте:
– Твоя мама приходила. Требовала ключи.
Он поморщился, потёр переносицу.
– Лен, может, проще отдать? Ну не успокоится она.
– Нет.
– Ты не понимаешь. Она же не умеет по-другому. Она считает, что имеет право.
– А я считаю, что не имеет. – Я посмотрела на него в упор. – Костя, ты с кем?
Он долго молчал.
– С тобой, – наконец сказал он. – Я с тобой. Просто мне страшно.
– Чего?
– Потерять вас обеих.
Я хотела сказать, что нельзя удержать двоих, сидя между стульев. Что рано или поздно придётся выбрать. Но я устала говорить.
– Кредит на дачу, – сказала я вместо этого. – Я больше не буду его платить.
Костя поднял голову.
– В смысле?
– В прямом. Это твой кредит. Ты брал его на ремонт маминой дачи. Два года мы выплачиваем половину. Я платила свою часть, потому что мы семья. Но семья – это взаимно. Я не чувствую взаимности.
– Лен, сейчас нечем платить, у меня зарплата…
– Значит, поговори с мамой. Пусть она платит.
Он смотрел на меня с отчаянием.
– Ты понимаешь, что это скандал?
– Понимаю. – Я встала. – Но я больше не хочу платить за право быть униженной.
Я ушла в спальню и закрыла дверь.
Костя не пришёл той ночью. Я слышала, как он долго ходил по кухне, потом звонил кому-то, говорил тихо, почти шёпотом.
Утром он выглядел так, будто не спал.
– Я поговорил с отцом, – сказал он, глядя в чашку с остывшим кофе. – Он сказал, мама должна платить сама.
– И что она?
– Она кричала. Сказала, что я предатель.
Я молчала.
– Лен, я не знаю, что делать. Она же мать.
– Я знаю, – ответила я. – Но я не обязана жертвовать собой, чтобы у неё была спокойная старость.
Костя ушёл на работу, не поцеловав меня на прощание.
Впервые за пять лет.
Настя позвонила через три дня.
– Лен, ты слышала новости? Тётя Валя всем родственникам обзванивает, какая ты неблагодарная. Говорит, что ты украла у неё сына и теперь вымогаешь деньги.
Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается глухая, тяжёлая волна.
– Кто-нибудь ей верит?
– Ну, тётка Зина верит. И дядя Юра. Но они всегда на её стороне. Остальные молчат. Знаешь, как бывает: никто не лезет.
– Спасибо, что сказала.
– Лен, – Настя помолчала. – Ты держись. Если что – я с тобой.
Я повесила трубку и долго сидела, глядя в одну точку.
Я никогда не хотела войны. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое. Но, видимо, покой надо заслужить. Или отвоевать.
В выходные я поехала в бабушкину квартиру.
Там было пыльно, пахло затхлостью и временем. Я открыла окна, села на старый диван, обтянутый коричневым велюром, и заплакала.
Впервые за много месяцев.
Я плакала не от обиды. Я плакала от усталости. От того, что пятый год доказываю право быть собой. От того, что муж любит меня, но боится защитить. От того, что свекровь никогда не сдастся.
Я сидела в пустой комнате и смотрела на бабушкин сервант с фарфором. Бабушка всегда говорила: «Лена, никогда не позволяй никому решать за тебя. Даже если очень любят. Даже если кажется, что хотят как лучше».
Она умерла, когда я заканчивала школу. Я думала, что запомнила её уроки. А оказалось – только слова.
Я достала телефон и набрала риелтора, которая помогала нам с ипотекой.
– Алла Борисовна, здравствуйте. Это Лена Костина. Вы занимаетесь продажей вторички?
– Леночка, здравствуй. Конечно. Что хотите продавать?
– Квартиру на Октябрьской. Двушку в хрущёвке. Мою, не ипотечную.
Она оживилась.
– Хороший спрос сейчас на такие. Документы в порядке?
– Да. Я единственная наследница. Свидетельство о праве есть.
– Цену какую думаете?
– Рыночную. Я понимаю, что не миллионы, но на студию на окраине хватит.
– Студию? – удивилась Алла Борисовна. – Вас же двое. Или вы разъезжаетесь?
– Нет. Это личное. Подушка безопасности.
Она помолчала.
– Понимаю. Леночка, я сейчас посмотрю базу, на неделе подъеду, оценю. Договорились?
– Договорились.
Я положила трубку. В серванте тихо звякнули чашки.
Костя узнал через неделю.
Я не скрывала. Просто ждала подходящего момента. Он увидел договор на столе, взял в руки, пробежал глазами.
– Ты продаёшь квартиру?
– Да.
– Зачем? – он поднял на меня растерянные глаза.
– Хочу купить студию. Маленькую, на свои деньги. Буду сдавать.
– Мы не нуждаемся. У нас ипотека, мы платим. Зачем тебе ещё одна?
– Это не «нам», – сказала я мягко. – Это мне. Я хочу иметь свой угол. Не на случай развода, Костя. Просто чтобы знать, что он есть. Чтобы не чувствовать себя гостьей.
Он долго молчал. Потом спросил:
– Ты мне не доверяешь?
– Я не доверяю обстоятельствам. Это разные вещи.
– Я бы никогда тебя не выгнал.
– Я знаю. – Я коснулась его руки. – Но я должна чувствовать землю под ногами. Сама.
Он не стал спорить. Может быть, понял. Может быть, просто устал.
Через месяц бабушкина квартира нашла покупателя. Молодая семья с ребёнком, им нужна была двушка рядом с метро. Алла Борисовна сказала, что торг уместен, но я решила не уступать.
Я вложила в эту квартиру столько памяти, что не могла продать её дёшево.
Мы подписали договор, я получила задаток. Через неделю должны были встретиться у нотариуса.
Вечером я приехала в старый дом в последний раз. Собрала бабушкины чашки, завернула в газету. Фотографии, книги, вышивку, которую она хранила в комоде. Всё это я увезла в нашу квартиру.
Костя помогал молча, не задавая вопросов.
На прощание я постояла в пустой комнате. Голые стены, вытертый паркет, запах детства. Я закрыла дверь и отдала ключи Алле Борисовне.
– Не жалеете? – спросила она.
– Нет, – ответила я.
И это была правда.
Я не жалела о прошлом. Я строила будущее.
Валентина Ивановна узнала о продаже от Сергея Петровича. Он редко звонил, но в этот раз набрал сам, спросил, правда ли Лена продаёт бабушкину квартиру.
Костя подтвердил.
Через час позвонила свекровь.
– Ты совсем с ума сошла? – закричала она в трубку. – Родовое гнездо продавать! Бабушкино наследство! Там каждая стена родная, а ты на рынок тащишь!
– Это моё имущество, – спокойно ответила я. – Я имею право распоряжаться им по своему усмотрению.
– Да ты… ты Костика спросила? Он тебе разрешил?
– Мне не нужно разрешение мужа на продажу моей личной собственности. Это закон.
Она замолчала, переваривая.
– Значит, так, – голос её стал тише и злее. – Ты решила отрезать все пути назад. Ну что ж. Посмотрим, кто кого.
Она бросила трубку.
Я смотрела на погасший экран телефона и чувствовала, как внутри меня уходит последний страх.
Она больше не могла меня достать. У неё не осталось рычагов.
Ни денег, ни ключей, ни моего чувства вины.
Всё, что у неё было, – это её сын. А он уже не мальчик, который боится маминого гнева.
Костя всё ещё учился быть взрослым. Но он учился.
В тот вечер он подошёл ко мне, обнял со спины, уткнулся лицом в плечо.
– Прости меня, – сказал он глухо. – За всё.
Я повернулась и посмотрела на него.
– Я не жду извинений. Я жду действий.
Он кивнул.
– Я буду стараться.
Это было не идеальное примирение. Но это был шаг.
Впервые за пять лет мы шли в одну сторону.
Настя снова позвонила в субботу.
– Лен, у меня для тебя новость. Тётя Валька на даче такие концерты закатывает – заслушаешься. Она всем соседям рассказывает, что ты её на старости лет без куска хлеба оставила и кредит на неё повесила.
Я вздохнула.
– Пусть говорит. Мне уже всё равно.
– И правильно, – Настя понизила голос. – Только знаешь, что интересно? Сергей Петрович вчера пришёл к нам, с моим отцом пиво пил. И говорит: «Валентина сама виновата. Заигралась в мать-командиршу».
Я замерла.
– Сергей Петрович так сказал?
– Своими ушами слышала. Он вообще много чего сказал. Что устал от её скандалов, что сына жалко, что ты, Лена, баба с характером, но справедливая.
У меня защипало в глазах.
– Насть, это правда?
– Честное слово. Так что не одна ты. Мы все за тебя горой. Просто молчим пока.
– Спасибо, – выдохнула я. – Спасибо тебе.
– Да ладно, – она усмехнулась. – Ты главное держись. А мы подсобим.
Я положила трубку и долго смотрела в окно.
За окном был вечер, редкие прохожие, жёлтые огни фонарей.
Я думала о том, что пять лет считала себя чужой в этой семье. А оказалось, что своя – это не та, кого приняли. Своя – та, кто не сдалась.
На следующей неделе я купила студию.
Маленькую, двадцать восемь метров, на седьмом этаже панельной новостройки. Вид на спальный район, дешёвый ремонт, никакого дизайна.
Я оформила её на себя и отдала ключи агентству. Сдача через день, платёж вовремя.
Маленькая крепость. Мой личный НЗ.
Костя приехал со мной посмотреть. Долго ходил по пустой комнате, трогал подоконник, заглядывал в шкаф.
– Тесно, – сказал он.
– Зато моё.
Он посмотрел на меня, хотел что-то возразить, но промолчал.
Мы вышли на лестничную клетку. Я закрывала дверь, а он вдруг сказал:
– Ты сильная, Лен. Я раньше не замечал.
Я подняла на него глаза.
– Я не сильная, Костя. Я просто устала бояться.
Он кивнул.
Вечером мы сидели на кухне, пили чай. Костя смотрел в окно, я смотрела на него.
– Кредит на дачу, – сказал он не оборачиваясь. – Мама согласилась платить сама. Отец сказал: или платишь, или я с тобой развожусь.
Я молчала.
– Она подала заявку на рефинансирование. Говорит, что ненавидит тебя.
– Я знаю.
– А я ненавидеть не могу. – Он повернулся ко мне. – Я вообще не понимаю, как жил раньше.
Я взяла его за руку.
– Мы научимся.
Он сжал мои пальцы.
Это не было счастливым финалом. Это было начало.
Я знала, что Валентина Ивановна не успокоится. Она будет искать новые способы вернуть контроль, новые рычаги, новое оружие.
Но теперь у меня было что противопоставить.
Не ненависть. Не месть.
Спокойствие и знание своих прав.
И маленькая студия на седьмом этаже, где пахнет свежим ремонтом и свободой.
Война не закончена.
Но я перестала быть жертвой.
А значит, правила придётся менять.
Год пролетел как один долгий, тягучий день.
Я перестала замечать время где-то в середине осени, когда в нашей квартире наконец перестало пахнуть хлоркой и чужим присутствием. Костя сменил замки через неделю после семейного совета – я не просила, он сам. Новые ключи лежали в прихожей на полке, и ни одного лишнего комплекта у меня больше не было.
Я купила серую тюль. Ту самую, которую когда-то назвали больничной. Она висела на окнах, пропускала мягкий свет, и мне не нужно было никому объяснять, почему я её люблю.
Студия на седьмом этаже приносила двадцать пять тысяч в месяц. Жильцы менялись, но агентство работало чётко, и я почти не вникала в детали. Просто знала: где-то есть моя маленькая крепость, моя личная квадратура, куда никто не войдёт без спроса. Это знание грело изнутри.
Костя ходил к психологу.
Он сам нашёл специалистку, сам записался, сам платил. Я не напрашивалась, не лезла в его сеансы. Иногда после работы он садился на кухне, долго молчал, а потом вдруг говорил:
– Она спросила, чего я боялся в детстве.
Я ждала.
– Я боялся, что мама уйдёт. Она всегда грозилась: уеду к тётке в Новосибирск, раз вы меня не цените. Я плакал, просил не уезжать. А она смеялась и говорила: будешь хорошо себя вести – останусь.
Он смотрел в чашку.
– Я до сих пор иногда просыпаюсь и думаю: а вдруг я сделал что-то не так?
Я молча гладила его по руке.
Он учился быть взрослым. Медленно, с надрывом, с откатами назад. Иногда срывался, огрызался, уходил в глухую оборону. Но возвращался.
Я училась ждать.
Настя приезжала раз в месяц, привозила домашние пироги и новости.
– Тётя Валька на даче всех достала, – рассказывала она, разливая чай. – Соседи уже шланги прячут, потому что она копается в их парниках и учит, как правильно огурцы сажать. Сергей Петрович ночует в городе, говорит, аллергия на цветение.
– А кредит? – спрашивала я.
– Платит. Зубовный скрежет слышно за два километра, но платит. Сама переоформила на себя, пока ты не подала в суд. Банк дал добро, Костю сняли с обязательств.
Костя при этих словах отворачивался. Он всё ещё чувствовал вину – не перед матерью, передо мной.
Я не требовала покаяний.
Валентина Ивановна звонила по воскресеньям.
Ровно в одиннадцать утра, как по расписанию. Костя брал трубку, отходил к окну, говорил сухо и коротко:
– Да, мам. Нет, мам. У нас всё нормально. Лена? Лена рядом. Передать? Передам.
Он протягивал мне телефон, я говорила:
– Здравствуйте, Валентина Ивановна.
– Здравствуй, – отвечала она ледяным тоном. – Как здоровье?
– Спасибо, хорошо.
– А у меня давление скачет. Врач сказал, от нервов.
– Лечитесь.
– Лечусь. Трачусь на таблетки.
Я молчала. Она тоже молчала. Потом бросала:
– Ладно, давай Костика.
Ритуал повторялся каждое воскресенье. Я не ждала от неё тепла, она не ждала от меня благодарности. Мы обе научились соблюдать перемирие.
В конце апреля Костя сказал:
– Мама зовёт на день рождения. Шестьдесят один.
Я подняла бровь.
– Прошлый юбилей мы помним.
– Она обещала вести себя прилично. – Он помялся. – Я сказал, что мы придём, если ты захочешь.
– Ты хочешь?
– Я хочу, чтобы ты была спокойна.
Я смотрела на него. За год он научился спрашивать, а не требовать. Маленькая победа, почти незаметная со стороны.
– Хорошо, – сказала я. – Придём.
День рождения отмечали дома. Ни ресторанов, ни тамады, ни золотой лепнины. Тесная квартира, салат оливье, селёдка под шубой, купленная в кулинарии – готовить Валентина Ивановна уже не могла, жаловалась на больные суставы.
Сергей Петрович открыл дверь, молча кивнул и ушёл на кухню. Настя сидела в углу с детьми, пряча улыбку. Костя прошёл в комнату, я за ним.
Валентина Ивановна сидела в кресле, укутав ноги пледом. Она постарела за этот год. Морщины стали глубже, краска в волосах отросла, обнажив седые корни. Она посмотрела на меня без прежней злобы, скорее с усталой настороженностью.
– Пришли, – сказала она. – Садитесь.
Мы сели. Костя заговорил о погоде, о работе, о планах на лето. Валентина Ивановна отвечала односложно, но без привычного яда.
Потом настал черёд подарков. Костя вручил тёплый плед и сертификат в аптеку – практично, без пафоса. Я протянула свёрток.
– Это вам.
Она развернула бумагу. Внутри был фарфоровый сервиз – не новый, антикварный, с нежными розанами на белых боках.
– Бабушкин, – сказала я. – Она собирала эту коллекцию. Я подумала, вам понравится.
Валентина Ивановна долго молчала. Пальцы её гладили край чашки, обводили тонкий золотой ободок.
– Твоя бабушка, – наконец сказала она. – Которая умерла.
– Да.
– Хороший сервиз. – Голос её дрогнул. – У меня такого никогда не было.
Она подняла на меня глаза. В них не было благодарности – только растерянность.
– Зачем ты мне это отдаёшь?
– Потому что он всё равно стоял в шкафу. А у вас здесь… – я обвела взглядом комнату с тяжёлым сервантом и вязаными салфетками, – ему будет место.
Она кивнула. Аккуратно, почти благоговейно убрала сервиз обратно в коробку.
– Спасибо, – сказала она тихо.
Костя смотрел на меня с удивлением. Настя незаметно показала большой палец.
Я не чувствовала триумфа. Только странное, горьковатое спокойствие.
Вечером, когда мы уже уходили, Валентина Ивановна окликнула меня в прихожей.
– Лена, постой.
Я обернулась.
Она стояла, опираясь на косяк, и смотрела куда-то в пол.
– Я не права была, – сказала она глухо. – Про квартиру. Про деньги. Я… – она запнулась. – Я всегда думала, что если отдать, то уже не вернуть. А если командовать – останешься нужной. Глупая, видно.
Я молчала.
– Ты не прощай меня, – она подняла глаза. – Я не за этим. Я просто… чтоб ты знала.
– Я знаю, – ответила я.
Она кивнула и ушла в комнату, оставив дверь приоткрытой.
Костя ждал меня на лестнице.
– Что она сказала?
– Ничего важного, – я взяла его под руку. – Поехали домой.
Мы ехали в машине молча. За окном моросил мелкий апрельский дождь, дворники ритмично скребли по стеклу.
– Ты не ожидала от неё такого? – спросил Костя.
– Не ожидала.
– Я тоже. – Он помолчал. – Думаешь, это надолго?
– Не знаю. – Я смотрела на капли, стекающие по стеклу. – Может быть, она просто устала.
– Воевать?
– Да.
Костя взял мою руку, сжал пальцы.
– А ты? Ты устала?
Я повернулась к нему.
– Я устала бояться. А воевать – нет. Я буду воевать за себя, за нас, за свой дом. Всегда. Но мне нужен союзник, а не наблюдатель.
Он кивнул.
– Я с тобой.
Я знала, что это правда.
Дома было тихо. Я разулась, прошла в гостиную, включила торшер. Свет мягко лёг на серую тюль, на диван, на маленькую картину, которую я купила месяц назад.
Я начала рисовать сама. Не профессионально, просто для себя. Акварель, этюдники, дешёвые кисти из Fix Price. Валентина Ивановна когда-то назвала это мазнёй. Теперь её мнение меня не касалось.
Костя зашёл на кухню, поставил чайник. Я слышала, как он гремит чашками, открывает холодильник.
– Будешь чай? – крикнул он.
– Да.
Мы сидели на кухне, пили ромашковый чай. За окном темнело, город зажигал огни.
– Лен, – Костя смотрел в кружку. – А ты счастлива?
Я подумала.
Счастье – слишком громкое слово. Вряд ли я чувствовала его той беззаботной лёгкостью, какой ждут от счастья. Но я чувствовала другое.
Я чувствовала землю под ногами.
– Да, – ответила я. – Думаю, да.
Он улыбнулся – впервые за долгое время открыто, без тени вины.
– Я тоже.
Чай остывал, за окном шёл дождь, а мы просто сидели рядом. Без надрыва, без войны, без прежнего напряжения между нами.
Прошлое не исчезло. Оно осталось где-то внутри – шрамами, которые уже не болят, но никогда не сравняются с кожей.
Я не простила Валентину Ивановну. Я просто перестала носить её в себе.
Она больше не была центром моей вселенной, не была мерой моих поступков. Она стала просто женщиной, которая живёт в соседнем районе, иногда звонит по воскресеньям и пьёт чай из моего бабушкиного сервиза.
Наверное, это и есть взросление. Не умение прощать, а умение отпускать.
Я допила чай, встала, подошла к окну. В отражении стекла я видела своё лицо – спокойное, без привычной маски терпения.
Вспомнила ту себя пятилетней давности – девушку в синем платье, с тортом «Наполеон» и надеждой в глазах. Она так боялась оказаться неблагодарной, так старалась быть удобной, так верила, что любовь нужно заслужить.
Я хотела обнять её и сказать: ты всё делаешь правильно. Только не разменивай себя. Ни на чьи деньги. Ни на чьи правила.
Костя подошёл сзади, обнял за плечи.
– О чём думаешь?
– О том, как странно устроена жизнь. Пять лет я доказывала, что имею право быть собой. А оказалось, что право это никому не нужно доказывать. Его нужно просто взять.
Он молчал, но его руки не отпускали.
– Я помню тот день, – сказала я тихо. – Когда твоя мама сказала: «Чьи деньги, того и правила». Я сидела за этим столом, смотрела на неё и думала: она права. У меня ничего нет. Я никто.
– Ты не никто, – глухо ответил Костя.
– Теперь знаю. – Я повернулась к нему. – Но тогда я поверила. И пять лет жила с этой верой.
– Прости меня.
– Ты уже прощён. – Я коснулась его лица. – Мы оба ошибались. Я – в том, что молчала. Ты – в том, что боялся. Но мы же учимся, правда?
Он кивнул.
– Значит, всё правильно.
Мы стояли у окна, смотрели на мокрый город, на редкие машины, на жёлтые окна соседнего дома. Где-то там, за этими окнами, люди тоже мирились и ссорились, делили деньги и недвижимость, боролись за власть и проигрывали в любви.
А здесь, в нашей серо-голубой кухне, было тихо.
– Костя, – сказала я. – Я хочу ребёнка.
Он замер. Потом медленно развернул меня к себе, заглянул в глаза.
– Ты серьёзно?
– Да. Я долго думала. Раньше боялась, что не справлюсь, что буду плохой матерью, что повторю чьи-то ошибки. А теперь поняла: идеальных матерей не бывает. Бывают те, кто готов учиться.
Он сглотнул.
– Я тоже боюсь.
– Я знаю.
– Но я хочу, – сказал он твёрдо. – Очень хочу.
Я улыбнулась.
Мы обнялись посреди кухни, среди остывшего чая и дождевых разводов на стекле.
Это не было обещанием счастливого будущего. Это было просто решение. Взрослое, осознанное, наше.
Я не знаю, что будет дальше. Вернётся ли Валентина Ивановна с новыми претензиями, выдержит ли наши отношения новая нагрузка, сумеем ли мы сохранить этот хрупкий мир.
Но я точно знаю одно.
Правила теперь пишу я.
И первое правило – никому не позволяйте писать их за вас.
Ни за деньги. Ни из любви. Ни из страха остаться одной.
Потому что настоящая свобода – это не когда у тебя много денег. А когда ты перестаёшь бояться их потерять.
Настоящая любовь – не та, которую нужно заслужить. А та, в которой можно быть собой.
Настоящий дом – не там, где чужие ключи. А там, где твои.
У меня теперь есть всё это.
Я не победила. Я просто перестала быть побеждённой.
И этого достаточно.
За окном моросил дождь. Костя заваривал свежий чай. Где-то в серванте, за тяжёлыми дверцами, стоял бабушкин фарфор – теперь у Валентины Ивановны, на новом месте, в новой жизни.
А здесь, на подоконнике, сохли мои акварельные кисти. Серый тюль колыхался от сквозняка.
Я смотрела на этот тюль и думала: как хорошо, что я его не сменила.
Он был моим первым маленьким правилом.
За ним пришли другие.
Впереди будет ещё много правил.
Но теперь я не боюсь их устанавливать.