— А эти коробки с проводами я выставила на балкон, Полина, потому что в нормальном доме на столе должны стоять пироги, а не эта ваша... радиация! — голос Галины Петровны звенел, как бьющаяся посуда, разрезая тишину моей квартиры, которую я, по наивности, все еще считала своей крепостью.
Я замерла в дверях, не разуваясь. Сумка с продуктами, врезавшаяся ручками в ладонь, с глухим стуком упала на пол. В нос ударил запах жареного лука и чего-то кислого — запах чужого вторжения, запах, который за последние три недели стал для меня символом безысходности. Я смотрела на свой рабочий стол — мое святилище, мое рабочее место, которое кормило нас всех, включая эту женщину, — и чувствовала, как внутри закипает ледяная ярость.
Там, где еще утром стоял мой графический планшет за двести тысяч и откалиброванный монитор, теперь красовалась старая, облезлая швейная машинка «Подольск» и гора какого-то застиранного ситца.
— Вы... что сделали? — прошептала я, чувствуя, как немеют губы. — Галина Петровна, где техника? Там на улице минус десять!
— Ой, не сахарная, не растает твоя техника! — свекровь отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, и продолжила энергично нарезать капусту прямо на моем дубовом столе, даже не подстелив доску. Нож с хрустом врезался в столешницу. — Я вот Сереженьке рубашки подшить собралась, а места нет. Вся комната заставлена твоими игрушками. Взрослая баба, тридцать лет, а все в куклы на экране играет. Стыдно, Поля!
Из кухни, шаркая тапками, вышел Сергей. Мой муж. Человек, с которым я прожила пять лет душа в душу, пока его мама не решила «погостить» на время ремонта в своей квартире. Ремонт, который, как выяснилось, даже не начинался.
— Мам, ну зачем ты опять? — вяло протянул он, почесывая живот через растянутую футболку. — Полина же просила не трогать ее стол. Она работает.
— Работает? — Галина Петровна так резко повернулась, что с ножа слетел кусочек капусты. — Сережа, не смеши мои седины! Работа — это когда ты с завода идешь, и ног не чувствуешь! Работа — это когда спина гудит! А это... — она пренебрежительно ткнула ножом в сторону балкона. — Это блажь. Развела тут офис, понимаешь. Электричество только жжет. Лучше б борщ сварила, мужик не кормлен!
Я молча прошла мимо них, распахнула балконную дверь. Холодный воздух ударил в лицо. Мой монитор, замотанный в какую-то грязную тряпку, стоял прямо на бетонном полу, прислоненный к ящику с картошкой. Рядом валялся планшет — мой кормилец, мой инструмент, моя жизнь. Провода змеились по полу, перепутанные с луковой шелухой.
Я аккуратно, как раненого ребенка, подняла технику и занесла в комнату. Руки дрожали. Не от холода — от адреналина.
— Чтобы через пять минут, — сказала я тихо, глядя в пол, — этого мусора здесь не было.
— Какого мусора? — Галина Петровна уперла руки в бока. Ее лицо, широкое, рыхлое, с вечно недовольно поджатыми губами, налилось красным. — Это швейная машинка моей матери! Это реликвия! Ты как со старшими разговариваешь, сопля?
— Полина, ну не начинай, пожалуйста, — Сергей встал между нами, поднимая руки в примиряющем жесте. — Мама просто хотела помочь. Она видит, что у тебя тут бардак...
— Бардак?! — я подняла на него глаза. — Сережа, это не бардак. Это рабочее место ведущего дизайнера студии. Этот «бардак» оплачивает твою ипотеку, которую мы взяли, чтобы твоя мама жила спокойно в своей трешке, пока мы ютимся в этой студии! Ты забыл, кто здесь платит по счетам?
— Опять ты деньгами попрекаешь! — взвизгнула свекровь. — Вот она, современная молодежь! Только копейка на уме! А то, что я тебя, змею, приютила, когда вы только поженились...
— Вы нас приютили? — я рассмеялась, и смех этот был похож на кашель. — Галина Петровна, мы у вас жили ровно три дня, пока нам ключи от этой квартиры не отдали. И за эти три дня вы умудрились выкинуть мою косметику, потому что «женщина должна быть естественной», и перестирать мои трусы хозяйственным мылом!
— И правильно сделала! — отрезала она. — Химия сплошная, травишь мужа! А мыло — оно натуральное, дезинфекция!
Я поставила монитор на кровать, потому что стол был занят ее капустой и швейной машинкой. Сил ругаться не было. Был вечер пятницы. За плечами была неделя горящих дедлайнов, капризных заказчиков и двух бессонных ночей. Я хотела просто упасть, закрыть глаза и оказаться где-нибудь на необитаемом острове. Но вместо шума прибоя у меня был шум свекрови.
— Сережа, — сказала я очень спокойно. — Убери машинку. Поставь на место мой компьютер. Я должна сдать проект до полуночи. Если я его не сдам, мы в этом месяце останемся без премии. А значит, твоей маме не на что будет покупать ее «натуральные продукты» на рынке.
Сергей тяжело вздохнул, виновато посмотрел на мать, потом на меня.
— Мам, давай правда уберем... Поле работать надо.
— Работать... — проворчала Галина Петровна, но машинку начала сдвигать. — Тьфу, срамота. Сидит, тычет в экран, картинки рисует. А муж голодный. Я вот в твои годы на стройке штукатуром работала, в две смены! И ничего, и детей подняла, и дом в чистоте держала. А ты... Невестка называется. Ни кожи, ни рожи, одни амбиции.
Я надела наушники, включила музыку на полную, чтобы не слышать этого бубнежа, и попыталась сосредоточиться. Но краем глаза я видела, как она ходит по квартире — по моей квартире! — и переставляет вещи. Вазу с полки — на подоконник. Книги — в стопку на полу. Мои дорогие маркеры сгребла в кучу и сунула в ящик с носками. Она метила территорию. Она выживала меня из собственного дома, методично, шаг за шагом превращая мое пространство в филиал своего колхозного быта.
Прошла неделя. Неделя ада.
Конфликт тлел, как торфяной пожар — снаружи вроде бы ничего, но внутри уже все выгорело, осталась только едкая гарь. Галина Петровна не уезжала. На все вопросы о ремонте она отвечала туманно: «Бригада пьет», «Обои не завезли», «Луна не в той фазе». Но я видела, как она обживается. Как появляются ее халаты в ванной, как ее иконы занимают место моих постеров на стенах, как ее банки с соленьями вытесняют мои йогурты из холодильника.
Сергей самоустранился. Это было самое обидное. Мой муж, мой партнер, мой защитник превратился в желе. Он приходил с работы, чмокал маму в щеку, съедал ее жирный борщ и падал на диван смотреть телевизор вместе с ней. Они обсуждали политику, цены на гречку, соседей. А я сидела в своем углу, отгороженная ширмой (которую сама же и купила, чтобы хоть как-то спастись от их взглядов), и работала.
— Сереж, нам надо поговорить, — сказала я ему однажды вечером, когда Галина Петровна ушла в душ, и шум воды заглушил ее вечные комментарии.
— О чем, Поль? — он даже глаз от телефона не оторвал.
— О маме. Когда она уедет? Прошел месяц. Она обещала на две недели. Я так больше не могу. Я не могу работать, когда мне под руку говорят, что я занимаюсь ерундой. Я не могу жить, когда мои вещи перекладывают. Это наша квартира, Сережа. Наша.
— Ну потерпи еще немного, — поморщился он. — Мама старая, ей скучно одной. И потом, она же помогает! Готовит, убирает. Ты же вечно занята.
— Она не помогает, Сережа, она вредит! Вчера она постирала мой кашемировый свитер при девяноста градусах! Он теперь на куклу налезет! Она сказала, что «вещи надо кипятить, чтобы микробов не было»! Это был свитер за двадцать тысяч!
— Ну купишь новый, ты же у нас богатая, — буркнул он. И в этом «богатая» я услышала интонации Галины Петровны. Это было не его слово. Это она вложила ему в голову мысль, что мои деньги — это что-то стыдное, легкое, незаслуженное.
— Я не богатая, Сережа. Я зарабатываю. В отличие от тебя, который третий год сидит на должности младшего менеджера и боится попросить прибавку, — я ударила по больному, но мне было уже не жаль.
Он вскинулся, лицо пошло пятнами.
— Ах вот как мы заговорили? Значит, я неудачник? А мама права была. Она говорила, что ты меня ни во что не ставишь. Что тебе только деньги нужны.
— При чем тут мама?! — я почти кричала. — Это я тебе говорю! Я! Твоя жена! Почему ты слушаешь ее, а не меня? Почему ты позволяешь ей разрушать нашу семью?
В этот момент дверь ванной открылась. Галина Петровна вышла в облаке пара, распаренная, красная, в моем (!) махровом халате.
— Чего орешь, психованная? — осведомилась она благодушно, вытирая голову моим полотенцем для лица. — На весь подъезд слышно. Сереженька, иди чай пить, я там варенье открыла, малиновое, свое. А ты, Полина, не истери. Нервные клетки не восстанавливаются. И халат у тебя неудобный, синтетика голимая, надо выбросить.
И Сергей пошел. Он просто встал и пошел пить чай с мамой. А я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя себя лишней мебелью, которую забыли вынести на помойку.
Развязка наступила внезапно, как гроза в середине ясного дня.
В субботу я должна была сдавать крупный проект — дизайн-мак для нового портала городской администрации. Это был тендер, который я выиграла чудом. Работала над ним два месяца. Бессонные ночи правки, согласования. Это был мой билет в высшую лигу, возможность открыть свое агентство.
Я сохранила финальную версию на ноутбуке, сделала резервную копию на внешний жесткий диск и оставила все на столе, чтобы утром отправить заказчику. Сама легла спать в три часа ночи, счастливая и опустошенная.
Проснулась я от страшного грохота и звона.
Вскочила, сердце колотилось где-то в горле. Выбежала в гостиную.
Картина, которая предстала передо мной, навсегда отпечаталась на сетчатке.
Посреди комнаты стояла Галина Петровна. В руках у нее была швабра. А на полу...
На полу, в луже грязной воды, лежал мой ноутбук. Экран был разбит вдребезги, словно по нему ударили молотком. Клавиатура плавала в мыльной пене. Рядом валялся внешний жесткий диск, корпус которого был расколот надвое.
— Ой, — сказала свекровь, глядя на меня. В ее глазах не было ни страха, ни сожаления. Только холодное, наглое любопытство. — А я тут полы мою. Расставила, понимаешь, на проходе свои коробки. Я задела ведром, оно и упало. А потом я поскользнулась и шваброй... Ну, бывает. Техника-то хлипкая пошла, китайская.
Я стояла и смотрела на останки своей жизни. Два месяца работы. Тендер. Репутация. Будущее агентство. Все это сейчас плавало в грязной мыльной воде с запахом хлорки.
— Ты... — голос мой был тихим, страшным. — Ты сделала это специально.
— Больно надо! — фыркнула она, продолжая возить тряпкой прямо по ноутбуку, загоняя воду глубже в микросхемы. — Я порядок навожу! Грязищи развела! У нормальной хозяйки полы блестеть должны, а у тебя пыль клубами! Вот, помогаю, пока ты дрыхнешь до обеда!
В комнату заглянул заспанный Сергей.
— Мам, Поль, что тут за шум... О господи.
Он увидел ноутбук. Увидел мое лицо.
— Мама, это что? Это же Полин комп...
— Да подумаешь, комп! — перебила она его, повышая голос. — Купите новый! Вон, денег куры не клюют! Зато чисто будет! И вообще, Сережа, давно хотела сказать. Не дело это, когда баба в компьютере сидит. Баба должна семьей заниматься. Рожать пора! А она все в картинки играет. Вот, Бог и отвел. Знак это, Полина. Знак тебе свыше, что пора за ум браться!
Я медленно подошла к столу. Взяла телефон. Руки не дрожали. Теперь я была абсолютно, кристально спокойна. Это было то самое спокойствие, которое наступает после смерти — когда уже нечего терять.
— Полина, ты чего? — испуганно спросил Сергей, увидев мой взгляд.
— За ум браться, говорите? — тихо произнесла я, глядя в глаза свекрови. — Хорошо. Я берусь. Прямо сейчас.
Я набрала номер.
— Алло, полиция? Я хочу заявить о порче имущества и незаконном проникновении в жилище. Да. Крупный размер. Адрес…
Галина Петровна выронила швабру. Она с грохотом упала на пол, брызнув грязной водой на джинсы Сергея.
— Ты... ты что, мать родную в тюрьму посадишь?! — задохнулась она. — Стерва! Неблагодарная! Я тебя воспитываю!
— Вы мне никто, — отчеканила я. — Вы посторонняя женщина, которая уничтожила мое рабочее оборудование стоимостью в триста тысяч рублей. И уничтожила мою интеллектуальную собственность на миллион. Сережа, — я повернулась к мужу, — собирай вещи.
— В смысле? — он моргал, как сова на солнце. — Поль, ну ты чего... Ну давай поговорим, ну мама случайно...
— Случайно?! — я схватила со стола осколок жесткого диска и швырнула ему под ноги. — Она разбила его шваброй! Это не случайно! Это саботаж! Она ненавидит меня, она ненавидит мою работу, она ненавидит то, что я успешна! А ты... ты просто стоял и смотрел. Ты позволял этому происходить месяц. Ты выбрал.
— Кого я выбрал? — пролепетал он.
— Ты выбрал быть сыном, а не мужем. Вот и будь им. У мамы. В ее квартире. Вон отсюда. Оба.
— Да это и его квартира! — взвизгнула Галина Петровна, надвигаясь на меня грудью. — Мы здесь прописаны! Никуда не пойдем! Это мой сын, это его дом! А ты, если не нравится, вали к своим родителям! Ишь, барыня нашлась! Выгоняет она!
Я усмехнулась. Это была злая, горькая усмешка.
— Галина Петровна, вы, кажется, забыли. Или Сережа вам не сказал? Эта квартира куплена на наследство от моей бабушки. И оформлена она была за месяц до брака. Единоличная собственность. Сережа здесь даже не прописан. Он здесь просто гость. Затянувшийся, нежеланный гость.
На лице Сергея отразился ужас. Он знал. Он помнил. Но он, видимо, надеялся, что я — мягкая, добрая Полина — никогда не воспользуюсь этим козырем.
— Полечка... — начал он, делая шаг ко мне. — Ну зачем ты так? Ну мы же семья... Ну мама погорячилась... Я куплю тебе новый ноутбук! Я кредит возьму!
— Кредит? — я посмотрела на него с жалостью. — Ты на свои сигареты у меня стреляешь за неделю до зарплаты. Какой кредит, Сережа? Ты банкрот. И морально, и финансово.
В дверь позвонили. Полиция приехала удивительно быстро — видимо, патруль был рядом.
Следующие полчаса прошли как в тумане. Галина Петровна орала, хваталась за сердце, падала на диван, требуя скорую, потом вскакивала и проклинала меня до седьмого колена. Полицейские, молодые усталые ребята, смотрели на разбитый ноутбук, составляли протокол. Я писала заявление. Сухо, по фактам. Уничтожение имущества. Угрозы.
— Гражданка, собирайтесь, — сказал сержант Галине Петровне, когда она попыталась ударить меня той самой шваброй прямо при них. — Проедемте. Хулиганство оформлять будем.
— Я не поеду! Это дом моего сына! — визжала она, цепляясь за косяк.
— Гражданин, это ваш дом? — спросил полицейский у Сергея.
Сергей опустил глаза. Постоял секунду, теребя край футболки. Потом тихо, едва слышно выдавил:
— Нет. Это квартира жены.
В этом "нет" было все. Его капитуляция. Его предательство матери ради попытки остаться в тепле. Но было уже поздно.
— Тогда прошу на выход, — кивнул полицейский. — Хозяйка требует освободить помещение.
Я смотрела, как они уходят. Галина Петровна — с растрепанными седыми волосами, в моем халате, который она так и не сняла, проклиная меня. И Сергей — с двумя спортивными сумками, в которые он впопыхах побросал свои вещи. Он обернулся у лифта. Посмотрел на меня глазами побитой собаки.
— Поль, может, я потом вернусь? Когда мама успокоится? Я же люблю тебя...
Я посмотрела на него через проем открытой двери. Посмотрела на разбитый ноутбук на полу. На лужу грязной воды, в которой утонули мои труды и мои надежды на нормальную семью.
— Не нужно, Сережа, — сказала я. — Ты не меня любишь. Ты любишь комфорт, который я создаю. А я... я больше не хочу быть буфером между тобой и реальностью. Иди работай. Руками, как мама хотела. Может, тогда поймешь цену вещам и людям.
Я захлопнула дверь. Щелкнули замки. Один оборот, второй, третий.
Тишина.
В квартире впервые за месяц повисла тишина. Не было бормотания телевизора, не было шарканья тапок, не было вечного недовольного ворчания. Пахло хлоркой и мокрым пластиком.
Я сползла по двери на пол и заплакала. Не от горя. От облегчения.
Да, мой проект погиб. Да, мне предстояло объясняться с заказчиком, платить неустойку, возможно, даже судиться. Да, я потеряла мужа и "семью".
Но, сидя на полу в пустой прихожей, я вдруг поняла одну важную вещь. Я свободна. Никто больше не скажет мне, что мой труд — это не труд. Никто не назовет мои достижения "игрушками". Никто не будет варить капусту на моем рабочем столе.
Я встала, вытерла слезы. Подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла патрульная машина. Сергей что-то объяснял полицейскому, размахивая руками. Галина Петровна сидела на лавочке, сгорбленная, маленькая, жалкая злобная старуха, которая только что своими руками разрушила жизнь собственного сына, думая, что спасает его.
Я достала телефон. Набрала номер заказчика. Было воскресенье, семь утра. Плевать.
— Алло, Дмитрий Евгеньевич? Это Полина. У меня форс-мажор. Критический сбой оборудования. Да, данные потеряны. Но... — я глубоко вздохнула, глядя на рассветное небо, которое заливало город розовым золотом. — Но у меня есть все черновики в облаке. И я помню каждую деталь. Дайте мне два дня. Я все переделаю. И это будет даже лучше. Я обещаю.
На том конце провода помолчали. Потом голос заказчика, обычно сухой и строгий, произнес:
— Два дня, Полина. И ни часом больше. Но если сделаете так, как обещали... мы удвоим гонорар за срочность.
Я улыбнулась. Впервые за месяц я искренне улыбнулась.
— Я сделаю, Дмитрий Евгеньевич. Я теперь на многое способна.
Я положила трубку и пошла на кухню. Там, на столе, все еще лежал забытый свекровью нож и недорезанная капуста. Я смахнула все это в мусорное ведро. Достала тряпку, средство для стекол.
Я начала уборку. Я вымывала не просто грязь. Я вымывала из своей жизни токсичность, слабость и предательство. И каждый взмах тряпки делал меня сильнее.
К вечеру квартира сияла. Я достала из шкафа старый ноутбук — слабенький, но рабочий. Поставила его на чистый, свободный стол. Налила себе кофе. Настоящий, свежесваренный, а не тот растворимый суррогат, который пила Галина Петровна.
Жизнь продолжалась. И это была моя жизнь. Мои правила. И мой успех, который теперь никто не посмеет назвать "случайностью".
В дверь позвонили. Долгий, настойчивый звонок. Потом стук. Голос Сергея: "Поль, открой! Мне спать негде! Мама к тетке уехала, а меня не взяли! Поль!"
Я сделала глоток кофе, надела наушники, включила любимый плейлист и открыла новый файл. Курсор мигал на белом листе, приглашая к творчеству.
Я не слышала стука. Я работала.