Бывает, что пациент (клиент) детально и логично говорит о своих проблемах, а через мгновение его взгляд становится пустым и отрешенным. Он жалуется на провалы в памяти, когда время буквально исчезает, а сам он «приходит в себя» в другом месте, не понимая, как там оказался. Он описывает чувство, как будто смотрит на собственную жизнь через толстое, мутное стекло: все действия, даже самые эмоциональные, совершает не он, а автопилот.
Такое состояние не всегда говорит о психозе, шизофрении или тревоге. Чаще всего это диссоциация—один из главных и самых коварных механизмов при пограничном расстройстве личности.
Чтобы понять это, нужно отказаться от представлений о сознании как о монолите. В норме наша психика — это оркестр, где память, эмоции, телесные ощущения и мысли ведут сложный, но единый диалог. Диссоциация дирижирует этим оркестром особым образом: она возводит между секциями звуконепроницаемые перегородки.
При диссоциации болевое ощущение может существовать отдельно от понимания его причины. Травматическое воспоминание хранится в изолированной камере, лишенном эмоционального заряда, как архивная запись о чужой жизни. Само чувство «Я» дробится на части, которые не знают друг о друге. Так выживает психика, когда реальность становится невыносимой.
Существуют две фундаментальные логики, объясняющие, почему диссоциация становится основным языком пограничной психики. Первая логика уходит корнями в работы Пьера Жане и развита в современной теории структурной диссоциации. Здесь диссоциация — это прямая реакция на травму, особенно на хронический ужас, пережитый в детстве. Психика, неимея возможности справиться, совершает радикальное действие: отщепляет часть себя, ту, которая содержит невыносимую боль, страх или ярость. Таким образом формируются диссоциированные части личности. Одна часть — «внешне нормальная», она старается учиться, работать, поддерживать видимость жизни. Другие— «эмоциональные» части, они застревают в моменте травмы, полные неразрешенного ужаса, гнева или оцепенения. Переключение между этими состояниями для человека с ПРЛ выглядит как внезапная и неконтролируемая буря. Только что он был спокоен, и вот его уже захлестывает паника или слепая ярость, источник которой для него самого является загадкой. Его действия в этом состоянии кажутся ему чужими, а самоповреждение часто становится отчаянной и парадоксальной попыткой «вернуться» в собственное тело, прочувствовать хоть что-то настоящее через боль, когда весь мир кажется ненастоящим сном.
Вторая логика выглядит менее драматично, но её последствия не менее разрушительны. Она связана с хроническим сбоем в самой системе человеческих связей — привязанности. Если мать (или основной взрослый) в силу собственных непроработанных травм или личностных особенностей не способна адекватно отражать и называть состояния младенца, его психика не получает ключевого опыта для интеграции. Страх, голод, дискомфорт остаются просто сырым материалом, который не складывается в связную историю о себе. Так образуется «диссоциация привязанности». Её ядро — дезорганизованный паттерн, когда самый близкий человек одновременно является и источником безопасности, и источником страха. Ребенок замирает: бежать не к кому, потому что тот, кто должен дать защиту, и есть угроза. Стратегия привязанности ломается.
Во взрослой жизни этот внутренний раскол проявляется как хаос в отношениях. Страстная, всепоглощающая тяга к близости и слиянию при малейшем признаке ответного приближения партнера сменяется леденящим страхом и яростным отталкиванием. Человек не может построить связный нарратив о себе. Его самоощущение скачет между полюсами абсолютной ничтожности и грандиозного всемогущества, не находя точки опоры между ними. Он не «злится» на партнера в обычном смысле, а мгновенно переключается в диссоциированное состояние, где партнер уже не живой человек, а воплощение предателя, и все вчерашние чувства к нему стираются как нерелевантные. Всё это классическое «расщепление», где диссоциация служит механизмом, позволяющим удерживать взаимоисключающие образы другого и себя в разных, непроницаемых отсеках психики.
Именно эта изощренная диссоциативная динамика становится источником критических диагностических ошибок. Кратковременные эпизоды дереализации трактуются как продром шизофрении. Внезапные аффективные бури, исходящие из отщепленных травматических частей, принимают за истерические приступы или быстроцикличное биполярное расстройство. Фармакотерапию, которая направленная на купирование аффекта или психотических симптомов, в таких случаях неэффективна. Она может слегка притушить накал, но не затрагивает саму архитектонику раскола, не наводит мосты между изолированными частями «Я».
Работа психотерапевта с таким клиентом — это искусство крайней медленности и бережности. Быстро «вскрыть» и «проработать» травму— запрещено! Преждевременное касание к травматическому материалу вызвает мощнейшую диссоциативную волну, которая сметет терапевтические отношения. Поэтому первая и главная фаза психотерапии — создание пространства, где можно постепенно учиться распознавать и выдерживать собственные эмоции, не отключаясь от них. Где психотерапевт, выступая в роли более целостного «внешнего мозга», последовательно и терпеливо помогает клиенту устанавливать связи: это чувство стыда пришло не из ниоткуда, оно возникло в ответ на мою же критическую мысль; эта вспышка ярости вспыхнула не потому, что мир жесток, а потому, что тон голоса собеседника на миллисекунду совпал с интонацией отца в моменты опасности. Это кропотливый процесс выращивания способности к ментализации — умению видеть за поведением, своим и чужим, стоящие за ним состояния ума, желания, убеждения.
Взгляд на ПРЛ через призму диссоциации кардинально меняет оптику. Тогда перестаём клиента воспринимать, как «трудного», «манипулятивного» или «несдержанного», и начинаем понимать его как человека, чья психика существует в режиме перманентного внутреннего конфликта. Её части: испуганный ребенок, который застыл в ужасе; яростный защитник; отчаянный мститель, не общаются друг с другом. Они сменяют друг друга в жизни, не зная о существовании других. Психотерапия помогает, чтобы в конечном счёте разрозненные, часто враждующие части смогли, хотя бы отчасти, сложиться в единую, пусть и очень сложную, историю одной личности. В историю, где есть место и боли, и гневу, и нежности, и где все это принадлежит одному человеку, который наконец это видит, понимает и может об этом рассказать.
С уважением и благодарностью за внимание, Ваш психолог-психотерапевт, клинический психолог Юлия Жукова.
© Жукова Ю. В., 2026
Автор: Юлия Жукова
Психолог, Уверенность-Деньги-Самореализация
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru