Кирилл Андреевич не кричал. Он шипел, и этот тихий, змеиный звук был страшнее любого крика. В кабинете на сороковом этаже «Москва-Сити» пахло дорогими ароматами, которые распылила секретарша Алина.
— Повтори, — Кирилл сжал край стола из мореного дуба так, что дерево скрипнуло. — Где Аркадий?
Алина, молоденькая девочка в слишком тесной юбке, вжалась в дверной косяк.
— В больнице, Кирилл Андреевич. Устрицы... Врачи сказали, до утра он будет у них под наблюдением.
Кирилл закрыл глаза. Через двадцать минут в эту дверь войдут представители саудовского фонда и их французские консультанты. Сделка века. Строительство порта. Если он не подпишет этот контракт, завтра банк заберет у него всё: компанию, дом, даже этот стол. Он был на грани разорения, и эти переговоры были его последним спасательным кругом.
Он знал по-английски десяток фраз. Аркадий был его голосом, его страховкой. А теперь Аркадий лежал в палате в несостоянии вести диалоги и составлять договора.
— Найди кого-нибудь! — рявкнул он, открывая глаза. — Любого! Плачу тройной тариф!
— Пробки десять баллов, ливень стеной, — прошептала Алина. — Бюро переводов не пришлет человека раньше, чем через два-три часа.
Дверь скрипнула. В кабинет, стараясь не шуметь, бочком протиснулась уборщица. Женщина в застиранной синей робе, с ведром и шваброй. Ей нужно было срочно убрать пятно от кофе на ковролине, про которое ей трижды напоминали.
Кирилл увидел её и его прорвало. Терпение окончательно лопнуло.
— «Уберите эту оборванку, она позорит меня!» — кричал олигарх, не зная, что через час будет целовать ей руки. — Вон! Вон отсюда! У меня здесь сделки на миллиардеры будут проходить, а тут ты со своей грязной тряпкой!
Женщина, которую звали Надежда, вздрогнула, словно от пощечины. Она была старше его, лет сорока пяти, с лицом, на котором усталость прорезала глубокие борозды. Она молча подхватила ведро.
В этот момент тяжелые двери распахнулись. Охрана не успела предупредить. Гости пришли раньше.
На пороге стоял шейх Аль-Джабер в белоснежных одеждах и двое подтянутых французов в костюмах.
Кирилл застыл. Уборщица заметалась, пытаясь исчезнуть, но путь к двери был отрезан делегацией. Она встала в угол за фикусом, прижимая к себе швабру.
— Monsieur Volkov? — высокий француз брезгливо сморщил нос, глядя на ведро с мутной водой, стоящее посреди кабинета. — C'est une blague? Nous sommes dans une écurie? (Это шутка? Мы в конюшне?)
Он повернулся к своему коллеге и добавил быстро, глотая окончания:
— Si ce type gère ses affaires comme son bureau, il faut fuir. Le cheikh est déjà furieux. (Если этот тип ведет дела так же, как содержит офис, надо бежать. Шейх уже в ярости).
Кирилл не понял слов, но тон был уничижительным. Он стоял красный, потный, беспомощный. Шейх молчал, его лицо напоминало каменную маску, но в глазах читалось холодное презрение. Он что-то резко сказал помощнику на арабском и развернулся к выходу.
Это был конец. Крах.
И вдруг из-за фикуса раздался голос. Тихий, но твердый, с безупречным парижским прононсом:
— Messieurs, je vous prie d'excuser ce désordre. La tempête dehors a ses propres lois, tout comme le génie russe. Le chaos précède toujours la création. (Господа, прошу простить этот беспорядок. У шторма снаружи свои законы, как и у русского гения. Хаос всегда предшествует созиданию).
Француз поперхнулся. Шейх остановился. Кирилл медленно повернул голову.
Надежда вышла из своего укрытия. Она поставила швабру, вытерла руки о подол халата и выпрямилась. Куда делась сгорбленная спина? В её осанке вдруг появилось что-то светское.
Она перевела взгляд на шейха, склонила голову в почтительном, но полном достоинства поклоне и заговорила на арабском. Это были не просто слова — это была музыка. Гортанные, сложные звуки лились легко.
— Пусть день будет благословен, уважаемый шейх. Хозяин этого дома так спешил подготовить всё к вашему приходу, что сама природа вмешалась. Но, как говорят мудрецы, вода смывает следы, но не намерения.
Шейх медленно повернулся к ней. Его брови поползли вверх.
— Ты говоришь на языке Корана чисто, женщина, — ответил он. — Кто ты?
Надежда не ответила прямо. Она повернулась к Кириллу и сказала по-русски, жестко и быстро:
— Кирилл Андреевич, пригласите их к столу. И скажите Алине, чтобы принесла чай с мятой, а не кофе. Арабы не пьют эспрессо перед закатом.
Кирилл, всё ещё находясь в состоянии глубокого изумления, кивнул.
— Прошу, господа, — выдавил он, указывая на кресла.
Следующие три часа Кирилл чувствовал себя пассажиром в машине, несущейся по серпантину, за рулем которой сидела его уборщица.
Надежда не просто переводила. Она спасала.
Когда французский юрист начал давить пунктами о непредвиденных обстоятельствах, пытаясь протащить кабальные условия, Надежда не перевела его наглость дословно. Она посмотрела на Кирилла:
— Они хотят переложить все риски на нас. Скажите, что мы готовы взять риски, если они увеличат аванс на 15%. Это справедливо.
— Соглашайся! — выдохнул Кирилл.
Она повернулась к французам и на их языке, используя сложнейшие юридические обороты, объяснила позицию так изящно, что те лишь уважительно закивали.
Она знала, когда нужно промолчать, когда улыбнуться шейху, а когда вставить пословицу. Она сидела в своем ужасном синем халате среди людей в дорогих костюмах, и она была главной в этой комнате.
Когда подписали последнюю страницу, за окном уже стемнело. Шейх, уходя, задержался перед Надеждой. Он достал из кармана четки из черного дерева.
— Возьми, — сказал он. — В тебе мудрости больше, чем в моих советниках.
Когда дверь за гостями закрылась, в кабинете повисла звенящая тишина. Кирилл рухнул в кресло, чувствуя, как рубашка прилипла к спине.
Надежда молча встала, взяла ведро и пошла к выходу. Плечи её снова опустились, магия исчезла.
— Стой! — голос Кирилла дрогнул.
Она замерла.
— Кто ты? — он подошел к ней, глядя на неё так, словно видел впервые. — Откуда? МГИМО? Дипкорпус?
Надежда горько усмехнулась, не поднимая глаз.
— Кафедра восточных языков МГУ. Двадцать лет стажа. Кандидат наук.
— И... — Кирилл обвел рукой свой роскошный кабинет и её ведро. — Почему?
— Потому что жизнь иногда преподносит суровые уроки, Кирилл Андреевич. — Она подняла на него глаза. В них стояла давняя печаль. — Год назад мой муж... ушел из жизни. Сердце не выдержало. Мы остались одни с дочкой. А месяц назад у Ани, моей девочки, нашли проблему со здоровьем. Серьезную. Нужно сложное лечение в Германии. Счет — пятьдесят тысяч евро.
Она сглотнула, но не заплакала.
— Я продала квартиру, переехали в коммуналку. Продала машину, дачу. Не хватило. В университете сокращение, мне оставили полставки — копейки. Я искала подработку переводами, но мне везде отказывали — «возраст», «нет опыта в бизнесе», «вы выглядите уставшей». А время идет. Здесь, в клининговой, платят сразу наличными, и можно брать две смены подряд. Я мою ваши полы, чтобы моя дочь жила.
Кирилл молчал. Ему стало не по себе. Он вспомнил, как вчера устроил скандал в автосалоне из-за того, что оттенок кожи в новой машине был недостаточно бежевым.
Его проблемы были пылью. Настоящая борьба шла здесь, рядом с ведром грязной воды.
Он резко подошел к сейфу, скрытому за картиной. Набрал код. Достал несколько пачек валюты — свой неприкосновенный запас.
— Здесь семьдесят тысяч, — он протянул деньги ей.
Надежда отшатнулась, прижав руки к груди.
— Я не возьму. Вы мне заплатите за часы перевода. Я не прошу милостыню.
— Бери! — сказал Кирилл громче, и голос его сорвался. — Это не подачка! Это... это процент. Ты спасла контракт на сотни миллионов. Это твоя комиссия! Бери, я сказал! Или я выкину их в окно!
Он сунул деньги в карман её робы.
— И завтра... — он перевел дыхание. — Завтра в 9:00 ты здесь. Не в этом старом халате. Алина даст адрес магазина, оденешься за счет фирмы. Ты теперь начальник международного отдела. И это не обсуждается.
Надежда смотрела на него, и по её щеке покатилась одна-единственная слеза. Она медленно кивнула.
— Спасибо.
— Иди, — буркнул Кирилл, отворачиваясь к окну, чтобы она не видела его глаз. — К дочке иди.
Прошел год.
На благотворительном вечере в честь открытия нового медицинского центра Кирилл Андреевич взял микрофон. Рядом с ним стояла красивая, уверенная женщина в вечернем платье. Никто в зале не мог бы узнать в ней ту самую уборщицу.
— Друзья, — сказал Кирилл, и зал затих. — Мы часто судим людей по обертке. Мы не смотрим в глаза тем, кто убирает наш мусор или приносит нам еду. Мы слепы.
Он повернулся к Надежде и взял её за руку.
— Эта женщина научила меня главному. Не деньги делают нас сильными. А то, ради кого мы готовы на всё. Мой бизнес спасен благодаря ей. Но моя душа спасена тоже благодаря ей.
Надежда улыбнулась. Её дочь, Аня, уже полностью здоровая.
А в кабинете Кирилла, в личном шкафу, висела старая, выцветшая синяя роба. Он запретил её выбрасывать. Каждый раз, когда ему хотелось накричать на подчиненного или пожаловаться на «трудную жизнь», он открывал шкаф, смотрел на эту робу и вспоминал, что настоящая сила может скрываться под самой невзрачной одеждой.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!