– Мне скучно.
Она сказала это, не отрываясь от телефона. Я стоял у плиты, помешивал рагу. Десять часов на заводе, полтора в пробке, сорок минут у плиты. И вот — «скучно».
– В смысле — скучно? – спросил я, не оборачиваясь.
– Ну вот так. Скучно. В браке скучно. Жизнь скучная. Ты приходишь, молчишь, ешь, ложишься. Всё одно и то же.
Вика лежала на диване в гостиной. Ноги на подушке, волосы уложены, маникюр свежий — бежевый, с блёстками. На экране — то ли рилсы, то ли сторис, мелькало что-то яркое.
Восемь лет мы в браке. Дочке Полине — семь. Я работал инженером на приборостроительном, чертежи, расчёты, иногда выезды на монтаж. Сто двадцать тысяч в месяц. Не гигантские деньги, но стабильные.
Вика не работала четыре года. Сначала — после сокращения: её убрали из турагентства, когда поток клиентов упал. Она расстроилась, я сказал — отдохни, найдёшь что-нибудь. Месяц отдыха превратился в два. Два — в полгода. Полгода — в четыре года.
Полина сидела за столом, рисовала фломастерами. Косички кривые — сама плела, я видел утром. Вика не заплетала — «Полин, ты уже большая, сама справишься». Семь лет.
– Вик, а ты что сегодня делала? – спросил я, снимая рагу с огня.
– В смысле?
– Ну, тебе скучно. Что ты делала, чтобы было нескучно?
Она опустила телефон. Посмотрела на меня, как на бракованную деталь.
– А что я должна делать? Я дома сижу. Одна. С ребёнком. Ты на заводе, мне тут что — стены красить от радости?
– Полина в школе до двух. Ты одна с десяти до двух. Четыре часа. И потом ещё до семи — пока я не приду. Что ты делаешь?
– Ты меня допрашиваешь?
Я замолчал. Разложил рагу по тарелкам. Позвал Полину. Мы ели втроём, молча. Вика ковыряла вилкой морковку и листала ленту одной рукой.
После ужина, когда я мыл посуду, услышал звук уведомления. Потом ещё один. Вика заказывала доставку. Я обернулся — на экране знакомое приложение, корзина. Роллы, мисо-суп, два лимонада.
– Вик, я же рагу приготовил.
– Я не хочу рагу. Хочу роллы.
– Там холодильник полный. Я вчера продуктов на четыре тысячи купил.
– Ну и что? Мне СКУЧНО, Артём. Роллы — хоть какое-то разнообразие.
Заказ пришёл через сорок минут. Две тысячи двести рублей. Вика съела три ролла, остальное убрала в холодильник. На следующий день я нашёл контейнер в мусорке — не доела, выкинула.
Я стоял с этим контейнером в руке и смотрел на остатки лосося и авокадо в пластиковой коробке. Две тысячи двести. В мусорном ведре.
Вечером уложил Полину. Она обхватила меня за шею, дыхание тёплое, пальцы в следах фломастеров.
– Пап, а почему мама всегда грустная?
– Она не грустная. Ей скучно.
– А что такое скучно?
Я не нашёл ответа. Поцеловал дочку в лоб и вышел.
На кухне было тихо. Я сел за стол и просто сидел. За окном горели фонари, внизу проехала машина. Мозоль на среднем пальце ныла — чертил весь день. А Вике — скучно.
Через неделю я решил посчитать. Не из подозрений — из инженерной привычки. Когда цифры не сходятся, я лезу в расчёты.
Открыл приложение банка. Вторая карта — та, которую я оформил на Вику для бытовых расходов. Продукты, бытовая химия, мелочи для Полины. Лимит я не ставил — доверял.
За последний месяц. Я сел и начал выписывать.
Доставка еды — двадцать два заказа. Средний чек — тысяча восемьсот. Итого — тридцать девять тысяч шестьсот. За месяц. На доставку. При полном холодильнике, который я набивал каждую субботу.
Маникюр — два раза. Четыре тысячи и пять тысяч. Девять тысяч.
Кофейня — одиннадцать раз. По четыреста-шестьсот рублей. Около шести тысяч.
Маркетплейс — восемь заказов. Одежда, аксессуары, чехол на телефон, какой-то массажёр. Двенадцать тысяч.
Итого за месяц: пятьдесят пять тысяч. Не считая коммуналки, не считая продуктов из магазина, не считая бензина, не считая школы Полины. Пятьдесят пять тысяч — чистая «скука».
Я пересчитал. Потом ещё раз. Потом откинулся на стуле и посмотрел в потолок.
Моя зарплата — сто двадцать. Минус ипотека — тридцать восемь. Минус коммуналка — семь. Минус продукты — двадцать. Минус бензин, школа, одежда Полине — ещё пятнадцать. Остаток — сорок тысяч. Из которых пятьдесят пять уходило Вике «на скуку». Дефицит я закрывал с премий. Которые были не каждый месяц.
Вечером я показал ей выписку.
– Вик, посмотри. Пятьдесят пять тысяч. За месяц. Только твои траты.
Она взглянула. Потом на меня.
– И что?
– Это почти половина моей зарплаты.
– Ты же сто двадцать получаешь. Не бедные.
– Мы не бедные, потому что я работаю по десять часов. А ты за месяц заказала двадцать две доставки. Двадцать две, Вик. Почти каждый день.
– Мне ГОТОВИТЬ ЛЕНЬ! Я целый день с ребёнком!
– Полина в школе до двух.
Она схватила тарелку с остатками гречки — ту, что стояла перед ней, — и швырнула в раковину. Тарелка не разбилась, но гречка разлетелась по стенке.
– Ты мне каждую копейку считаешь! Что за жизнь! Я как на допросе!
Полина выглянула из комнаты. Глаза большие, испуганные.
– Мам?
– Иди спать! – крикнула Вика.
Дочка исчезла. Я стоял у раковины, гречка на стене медленно сползала вниз. Руки сжались. Пальцы — белые.
Я молча вытер стену. Собрал гречку. Вымыл тарелку. Вика ушла в спальню.
Ночью я лежал и считал. За год — если экстраполировать — она тратила на «скуку» около шестисот шестидесяти тысяч. За четыре года без работы — ну, даже если первый год было поменьше — больше двух миллионов. На доставки, кофе и маникюр. Два миллиона. Моих денег. Заработанных за чертежами, с мозолью на пальце, с больной спиной.
А ей — скучно.
Подтверждение пришло от Светы — сестры Вики.
В субботу Света заявилась без предупреждения. Я возился с Полиной — помогал клеить аппликацию для школы. Блёстки на полу, клей на пальцах, дочка серьёзная, высунула язык от усердия.
Света вошла, скинула куртку на кресло, села за стол.
– Артём, можешь чай сделать? – бросила она через плечо.
Не «привет». Не «как дела». «Чай сделай».
Я поставил чайник. Молча. Света доставала что-то из пакета — тортик из кондитерской.
Вика вышла из спальни. Обнялись с сестрой, сели рядом. Я дорезал лимон, поставил им чашки. Они уже щебетали. И минут через десять я услышал:
– Вик, ну реально, – Света жевала торт. – Найди мужика поинтереснее. Этот твой — он только работает и ноет. Ну скучный же, ты сама говоришь.
Я стоял в дверях кухни. С тряпкой в руке. Полина сидела в трёх метрах за своей аппликацией.
Вика увидела меня. Глаза метнулись — к Свете, ко мне, к Полине. Но промолчала. Не одёрнула сестру. Не сказала «тише». Только щёки порозовели.
– Света, – сказал я. – Ты своему мужу тоже так советуешь? Или только чужие семьи разбивать нравится?
Света поперхнулась тортом. Закашлялась. Покраснела.
– Я не... Я в шутку.
– В шутку. При моей дочери. Которая всё слышит и всё понимает.
Полина смотрела на нас. Фломастер замер в руке. Я подошёл к ней, присел.
– Поль, иди в комнату порисуй. Я скоро приду.
Она ушла. Тихо, как всегда.
Я повернулся к Вике.
– «Диванный овощ». Это ты меня так в переписке называешь?
Она побледнела.
– Ты читал мою переписку?
– Ты оставила телефон на кухне. Экран не погас. Я не листал — прочитал то, что было на экране. «Мой диванный овощ опять ноет из-за денег». Это обо мне?
Вика встала.
– Ты вообще не имеешь права!
– Я имею право знать, что жена говорит обо мне за моей спиной. Особенно когда я содержу эту семью. Один. Четыре года.
Света тихо собрала сумку и ушла. Дверь за ней щёлкнула. Вика стояла посреди кухни, руки скрещены на груди.
– Ты всех настраиваешь против меня, – сказала она.
Я не ответил. Убрал тортик в холодильник. Вымыл чашки. Пошёл к Полине — доклеивать аппликацию.
Дочка подняла голову.
– Пап, а тётя Света злая?
– Нет. Просто невоспитанная.
Полина кивнула, как будто это всё объясняло. Макнула кисточку в клей и продолжила работать. Тонкие пальцы в блёстках. Семь лет, а держится крепче всех в этом доме.
Вечером Вика не вышла из спальни. Я слышал, как она разговаривала по телефону — со Светой. «Он меня контролирует... считает каждый рубль... невозможно жить...»
Я сидел на кухне. Тряпка, которую держал в руках, когда услышал Свету, лежала на столе. Я сжал и разжал кулак. Мозоль зудела.
Через четыре дня — вторник. Я забрал Полину из школы, зашли в магазин, купили молоко и хлеб. Дома Вика сидела на диване. Телефон, ноги на подушке, волосы уложены.
Полина разулась, повесила куртку — сама. Вика не встала.
– Мам, я есть хочу, – сказала Полина.
– Возьми йогурт в холодильнике.
Семилетний ребёнок открыл холодильник, достал йогурт, нашла ложку, села за стол. Сама. Мать лежала в трёх метрах.
Я промолчал. Разогрел Полине суп — вчерашний, сам варил. Потом сел рядом.
– Поль, а мама тебе обед делает?
– Иногда. Но чаще я сама. Или ты.
Вика услышала.
– Полина, не ври! Я тебе всегда готовлю!
Полина посмотрела на мать. Потом на меня. И ничего не сказала. Просто опустила глаза в тарелку. Семь лет — и уже знает, что лучше промолчать.
Я встал, вышел в коридор. Постоял, уперевшись лбом в стену. Холодный бетон через обои. Дыхание выровнялось не сразу.
Вечером, когда Полина уснула, Вика пришла на кухню. Села напротив. И сказала:
– Полин, папа у нас жадный. Мороженое нам не купит. – Это она днём говорила. При дочери. Я промолчал тогда, потому что Полина была рядом. Но теперь — без дочери — мог ответить.
– Я вчера Полине мороженое покупал. В школу забирал — зашли в магазин, она выбрала. Шестьдесят пять рублей. Ты это знаешь.
– Одно мороженое! Тоже мне щедрость! Я про то, что ты на всём экономишь.
Внутри что-то сдвинулось. Не сломалось — сдвинулось. Как деталь в механизме, которая долго держалась на трении, а потом — щелчок.
Я открыл телефон. Зашёл в банк. Заблокировал вторую карту. Ту самую — для «бытовых расходов».
– Что ты делаешь? – Вика увидела экран.
– С сегодняшнего дня доставки, маникюр и кофейни — из своих денег. – Я посмотрел на неё. – Ой, подожди. У тебя же нет своих.
Вика встала. Стул отъехал назад и ударился о стену.
– Ты не можешь! Это наши общие деньги!
– Нет. Это мои деньги. Я их зарабатываю. Сто двадцать тысяч. Ты — ноль. Четыре года — ноль.
– Я МАТЬ! Я дома сижу с ребёнком!
– Полина в школе до двух. Она сама ест, сама одевается, сама плетёт косички. Ты лежишь на диване и заказываешь роллы. Это не «сидеть с ребёнком».
Она заплакала. Не тихо — в голос. Я стоял и ждал. Не подошёл. Не обнял. Впервые за восемь лет — не обнял.
Потом вышел на балкон. Март, воздух колкий, ветер с реки. Я стоял и слушал, как за стеной Вика рыдала. И внутри было пусто. Не жалко — пусто. Как будто все эмоции вытекли за эти четыре года по капле, вместе с пятьюдесятью пятью тысячами в месяц.
Три дня Вика не разговаривала со мной. Ходила по квартире, хлопала дверями, демонстративно ела только хлеб с маслом. Полине я готовил сам — утром каша, днём суп оставлял в кастрюле, вечером что-нибудь горячее.
На четвёртый день Вика вышла на кухню. Я сидел за столом, проверял чертёж — дома, вечером, потому что днём не успел.
– Верни карту, – сказала она. Голос ровный, глаза сухие.
– Нет.
– Верни. Или я ухожу к маме.
Я отложил карандаш. Посмотрел на неё.
– Вик, ты четыре года не работаешь. Четыре года я содержу семью один. Ты тратишь пятьдесят пять тысяч в месяц на доставки, ногти и кофе. Это почти половина моей зарплаты. При этом ребёнок сам себе обед достаёт из холодильника, сама плетёт косички и сама вешает куртку. А тебе — скучно.
– Верни карту, – повторила она.
И тут позвонили в дверь. Света. Опять без предупреждения. В пальто, с сумкой, с выражением лица спасателя МЧС.
– Я приехала поддержать сестру, – заявила она с порога. – Артём, ты перегнул.
Я впустил её. Пусть. Может, так даже лучше. При свидетеле.
Сели на кухне. Полина была у подружки — я отвёз после школы, специально.
Света начала:
– Артём, ты лишил жену денег. Это финансовое насилие. Так нельзя.
– Света, ты знаешь, сколько Вика тратила с этой карты?
– Какая разница? Это семейные деньги.
Я достал телефон. Открыл файл — таблицу, которую составил за последнюю неделю. Я же инженер. Я считаю.
– За последний год, – я положил телефон на стол. – Доставка еды — четыреста пятьдесят шесть тысяч рублей. Кофейни — семьдесят две тысячи. Маникюр, ресницы, брови — сто восемь тысяч. Одежда и аксессуары для Вики — сто сорок одна тысяча. Итого — семьсот семьдесят семь тысяч. За год. При зарплате сто двадцать.
Света взяла телефон. Листала. Брови поползли вверх.
Вика сидела прямо. Губы сжаты.
– Это мои деньги, – сказала она.
– Нет, Вик. Это мои. Я их заработал. За чертежами. С больной спиной. С мозолью вот этой. – Я показал палец. – А ты за год на доставках потратила больше, чем стоит наша машина.
Тишина. Света положила телефон.
– Ну... ладно, – сказала она тихо. – Цифры... да. Но ты всё равно не можешь просто забрать деньги.
– Могу. И сделал. Но я не зверь. – Я посмотрел на Вику. – Ты говоришь, тебе скучно? Хорошо. Вот тебе квест. Интересный. На неделю. Тысяча рублей. Живёшь неделю, тратишь только тысячу. Продукты в холодильнике есть — я закупил. Но доставок нет. Кофеен нет. Маникюра нет. Готовишь сама. Убираешь сама. Полину забираешь сама. Неделя. Тысяча рублей на непредвиденное. Справишься — поговорим. Не справишься — тоже поговорим. Но карту я верну только когда увижу, что ты хотя бы попыталась.
Вика смотрела на меня так, будто я предложил ей прыгнуть с парашютом.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Это унижение!
– Нет. Это реальность. Сто двадцать тысяч минус ипотека, коммуналка, продукты, бензин, школа — остаётся сорок. А ты тратишь пятьдесят пять. Тебе даже не на что быть скучно, Вик. Мы в минусе каждый месяц.
Света молчала. Потом встала.
– Я пойду, – сказала она. У двери обернулась, посмотрела на Вику. И — впервые — ничего не добавила. Ни «бросай его», ни «найди другого». Молча вышла.
Вика сидела за столом. Телефон перед ней — экран погас. Руки лежали на коленях, маникюр бежевый, идеальный. Она смотрела на тысячную купюру, которую я положил на стол.
– Неделя, – повторил я. – Я буду рядом. Полина не пострадает — я прослежу. Но ты — сама.
Она не ответила. Я вышел из кухни.
Стоял в коридоре, прислонившись к стене. Сердце колотилось. Руки — те самые, с мозолью — мелко тряслись. Я не был уверен, что поступил правильно. Но я был уверен, что по-старому — больше не могу.
Прошло три недели. Неделя «квеста» закончилась давно, но результаты — они до сих пор повсюду.
Вика устроилась продавцом в цветочный магазин. На полставки, через дорогу от дома. Четыре часа в день, пока Полина в школе. Двадцать восемь тысяч в месяц. Первую зарплату получит на следующей неделе.
Разговаривает со мной только по делу. «Полину забрал?» «Молоко кончилось.» «Я задержусь на час.» Ни «доброе утро». Ни «спокойной ночи». Глаза — холодные. Губы сжаты. Маникюр — без блёсток, обычный лак, сама накрасила.
Света не приезжает. Позвонила один раз, я слышал обрывок: «Вик, ну может, он и прав был... Цифры-то реальные...» Вика бросила трубку.
Доставки Вика не заказывает. Готовит сама. Макароны, яичницу, иногда — суп из пакета. Полина вчера подошла ко мне, пока Вика мыла посуду, и сказала тихо:
– Пап, мама теперь сама готовит. Невкусно, но она старается.
Я погладил дочку по голове. Косички — ровные. Вика заплела утром. Впервые за полгода.
Карту я не вернул. Оформил новую — с лимитом. Двадцать тысяч в месяц. На продукты и мелочи. Вика приняла молча. Не поблагодарила. Но и не швырнула.
Иногда я думаю — может, перегнул. Может, не надо было при Свете. Может, тысяча на неделю — это жестоко. Может, можно было просто поговорить. Ещё раз. В сотый раз.
А потом вспоминаю двадцать две доставки в месяц. И Полину, которая сама достаёт йогурт из холодильника, потому что мама лежит на диване. И «мой диванный овощ» в переписке. И семьсот семьдесят семь тысяч за год — на скуку.