– Серёж, маме нужна операция. На колено. Четыреста восемьдесят тысяч.
Он сказал это вечером, когда Дашка уже спала. Сел напротив меня за кухонный стол, руки сложил перед собой — и я сразу поняла, что разговор будет тяжёлый. Серёжа так делает, когда не знает, как начать. Складывает руки и смотрит в стол.
Семь лет мы женаты. И за эти семь лет его родители просили деньги четыре раза. Первый — зубы Виктору Сергеевичу, шестьдесят тысяч. Второй — давление Галине Петровне, обследование в платной клинике, тридцать пять. Третий — снова Виктор Сергеевич, колено, МРТ и приём у ортопеда, двадцать две тысячи. Мы отдавали. Каждый раз. Без разговоров. Потому что — родители. Потому что здоровье. Потому что «как мы можем отказать».
Но сто семнадцать тысяч за три года — это одно. А четыреста восемьдесят — совсем другое.
– Серёж, у нас нет таких денег.
– Я знаю. Они просят — в кредит. Говорят, сами будут платить. Каждый месяц. Просто у них кредитную историю испортили, им не дают.
Я убрала волосы за ухо. Привычка. Когда нервничаю — всегда так. Часы на запястье тикнули. Десять вечера.
– Подожди. Кредит на нас — а платить будут они?
– Да. Мама сказала, что они уже узнавали — пенсии хватит.
– У них пенсия — сорок две тысячи на двоих. Платёж будет тысяч четырнадцать. Это треть их дохода.
– Мам говорит, они справятся.
Я достала телефон. Открыла кредитный калькулятор. Четыреста восемьдесят тысяч, четыре года, двадцать два процента годовых. Ежемесячный платёж — четырнадцать тысяч двести рублей. Переплата — двести одна тысяча шестьсот. Итого вернуть — шестьсот восемьдесят одну тысячу.
– Серёж, мы отдадим банку шестьсот восемьдесят тысяч за четыре года. За операцию в четыреста восемьдесят. Двести тысяч переплаты.
– Я знаю.
– И если они перестанут платить — это наш кредит. Наша история. Наши штрафы.
– Я знаю, Лен.
Он знал. Но глаза у него были виноватые, как у Дашки, когда она разбила вазу и не хочет признаваться. Потому что мама звонила ему три раза за день. Потому что плакала. Потому что говорила: «Сынок, мне больно ходить. Каждый шаг — как гвоздь в колено. Ты же не хочешь, чтобы мама стала инвалидом?»
Я попросила одно — справку от врача. Заключение. Диагноз. Направление на операцию. Что-нибудь.
– Пусть покажут документ. Я не отказываю, Серёж. Я хочу видеть бумагу.
Он позвонил. Галина Петровна ответила тут же — ждала.
– Мам, Лена просит справку.
Я слышала её голос из трубки. Громкий, густой. Кольца на пальцах, наверное, звенели.
– Какую справку? Серёженька, мы же родители! Мы бы никогда вас не обманули! Что за недоверие? Лена что, думает, что я придумываю?
Я взяла трубку.
– Галина Петровна, я ничего не думаю. Просто для кредита нужно понимать, на что идут деньги. Любой банк спросит — зачем берёте.
– На лечение! Скажешь — на лечение!
– Тогда покажите справку. Мы приедем в субботу, привезёте?
Пауза. Секунды три.
– Конечно, привезу. Всё привезу. Господи, что за допрос.
В субботу мы приехали. Галина Петровна накрыла стол — пироги, салат, холодец. Виктор Сергеевич молчал, как обычно. Ел. Кивал. Дашка играла с котом.
Справку Галина Петровна не показала. «Дома забыла, у врача осталась, перезапишу».
Но пироги были хорошие. И я подумала — ладно. Может, правда забыла. Люди забывают.
Мы взяли кредит. Четыреста восемьдесят тысяч. На наши имена — на Серёжино. Деньги перевели на карту свекрови. Она написала расписку на тетрадном листе: «Обязуюсь выплачивать ежемесячно 14 200 рублей на счёт сына». Число, подпись. Без нотариуса, без свидетелей. Просто листок из тетради в клеточку.
Я сфотографировала его. На всякий случай.
А потом начался первый месяц.
Четырнадцатое ноября. День платежа. На Серёжином счету — ноль от родителей. Я проверила трижды. Ноль.
Серёжа позвонил.
– Мам, платёж сегодня. Вы переводили?
– Серёженька, пенсия задержалась. На три дня. Через три дня переведём, честное слово.
Через три дня — ноль. Через неделю — ноль. Серёжа позвонил снова.
– Мам, уже пеня начисляется.
– Ой, ну что ты нервничаешь! Мы же сказали — переведём! У папы лекарства дорогие, знаешь же!
Я заплатила из нашего бюджета. Четырнадцать тысяч двести. Это — почти половина моей зарплаты. У нас ипотека — тридцать одна тысяча. Теперь ипотека и кредит — сорок пять двести. Из ста десяти тысяч общего дохода.
Осталось шестьдесят пять. На еду, коммуналку, садик Дашке, бензин, одежду, телефоны, всё остальное. На троих.
Декабрь. Снова ноль. Галина Петровна сказала: «Праздники на носу, у нас расходы. В январе всё отдадим, с двух пенсий».
Январь. Ноль. «У папы грипп, на лекарства ушло». Февраль. Ноль. «Коммуналка подорожала, нечем платить, потерпите ещё месяцок».
Три месяца подряд мы платили за чужой кредит. Сорок две тысячи шестьсот рублей. Из нашего кармана.
В январе Дашке понадобились зимние сапоги. Старые стали малы — нога выросла. Нормальные детские сапоги — четыре с половиной тысячи. Я стояла в магазине, держала их в руках, смотрела на ценник и считала в голове, хватит ли до зарплаты.
Не хватало. Я купила на «Авито» — бывшие в употреблении, за тысячу двести. Подошва стёрта, но целая. Молния работает.
Дашка посмотрела на них и сказала:
– Мам, а они не новые?
– Они хорошие, – ответила я. – Тёплые.
Она кивнула. Надела. Пошла в сад. Не жаловалась. Ей шесть лет, она ещё не понимает, что такое «не хватает». Но я понимала.
Вечером я позвонила свекрови.
– Галина Петровна, вам нужно начать платить. Мы не вытягиваем.
– Леночка, ну мы же стараемся! У нас пенсия маленькая, ты же знаешь!
– Вы обещали. Расписка есть. Три месяца — ни рубля.
– Ну что ты считаешь, как в магазине! Мы же семья! Мы же родители Серёжины! Мы бы никогда вас не обманули!
Я сжала телефон. Пальцы побелели на корпусе.
– Галина Петровна, Дашке сапоги купить не на что. Потому что четырнадцать тысяч в месяц уходят на ваш кредит.
– Ну не надо мне тут! У нас тоже расходы! Ты думаешь, на пенсии легко?
Она бросила трубку. Перезвонила через двадцать минут — Серёже. Плакала. Говорила, что я «попрекаю куском хлеба» и «считаю каждую копейку, как скряга». Серёжа слушал, мрачнел, но ничего не сказал.
А я вечером зашла на страницу свекрови в «Одноклассниках». Просто так. Не знаю зачем — может, интуиция.
Последнее фото — Галина Петровна в новых серёжках. Золотые, с камешками. Подпись: «Витенька подарил, балует». Под фото — двенадцать лайков и комментарий от подруги: «Красота! Сколько стоят?» Ответ Галины: «Не скажу, секрет! Но Витя не жадный».
Я закрыла телефон. Положила на стол экраном вниз. Руки слегка тряслись.
Сапоги Дашке — с «Авито». Серёжки свекрови — новые, золотые. Но мы же семья, мы же не считаем.
Серёжа сидел рядом. Я показала ему фото. Он посмотрел. Скулы дёрнулись.
– Может, дешёвые, – сказал он. Но сам не верил.
Мы легли спать. Дашка сопела в соседней комнате. За окном шёл снег — февральский, мелкий, колючий. Я лежала и считала: ещё сорок пять месяцев. Сорок пять платежей по четырнадцать двести. Шестьсот тридцать девять тысяч. Если родители не заплатят ни разу — все шестьсот тридцать девять наших.
Но это были ещё цветы. Ягоды начались в марте.
Пятнадцатое марта. Мне написала Оля — Серёжина сестра. Она жила в Севастополе, мы общались редко, раз в пару месяцев. Нормальная женщина, спокойная. Работала в аптеке.
«Лен, ты видела маму в «Одноклассниках»?»
Я открыла. И чуть не выронила телефон.
Фотографий было одиннадцать. Галина Петровна и Виктор Сергеевич — на набережной. В ресторане. На экскурсии в Ливадийском дворце. У моря. В отеле — белые халаты, балкон с видом на бухту. Улыбаются. Загорелые. Счастливые.
Подпись под первым фото: «Мы заслужили! Три недели райского отдыха. Крым, ты прекрасен!»
Три недели. Крым. Ресторан.
Я перечитала. Потом ещё раз. Потом увеличила фото. Свекровь на каблуках. На каблуках — та самая нога, в которой «каждый шаг — как гвоздь». Платье в цветочек, босоножки на танкетке, сантиметров семь. Улыбка во все зубы.
Написала Оле: «Ты им путёвку дарила?»
«Я? Нет. Какую путёвку? Они сами приехали, даже не предупредили. Заехали ко мне на день, потом укатили в Ялту. Сказали — сами заработали».
Сами заработали. На пенсию, которой «не хватает на лекарства». На ту самую пенсию, с которой они «не могут» платить четырнадцать двести в месяц.
Я позвонила Серёже на работу. Голос у меня был ровный — слишком ровный, и он это сразу понял.
– Что случилось?
– Зайди в «Одноклассники». Страница твоей мамы.
Тишина в трубке. Секунд двадцать. Потом — выдох.
– Я перезвоню.
Он перезвонил через час. Голос тяжёлый.
– Я позвонил маме. Она говорит, путёвку им Оля подарила.
– Я уже спросила Олю. Оля говорит — ничего не дарила. Они сами купили.
Снова тишина.
– Сколько путёвка?
– Я посмотрела похожие туры. Три недели, отель у моря, полупансион. Сто десять — сто тридцать тысяч на двоих. Плюс дорога. Пусть сто двадцать, без поезда.
Сто двадцать тысяч. Три наших ежемесячных платежа по кредиту, который мы взяли, чтобы «маме вылечить колено».
– А операция? – спросила я.
– Я спросил. Она сказала — отложили. Очередь.
– Серёж, она на каблуках. На фото. Семь сантиметров. С больным коленом.
Он помолчал.
– Я знаю.
Вечером мы сидели на кухне. Дашка смотрела мультик. Мы — друг на друга.
– Значит, операции не было, – сказала я.
– Видимо, нет.
– Справки нет. Операции нет. Деньги — есть. Сто двадцать тысяч на Крым — есть. А четырнадцать двести в месяц нам вернуть — нет.
Серёжа сжал кулаки. Костяшки побелели.
– Лен, может, они правда собирались. И потом передумали. Или операцию перенесли.
– И на радостях поехали в Крым на три недели. С больным коленом. На каблуках.
Он не ответил. Я и не ждала ответа. Мы оба всё понимали.
Я позвонила свекрови. Она взяла трубку на третьем гудке. Весёлая.
– Леночка! Что звонишь?
– Галина Петровна, я видела фото из Крыма.
Пауза.
– Ну и что? Нам Оля подарила.
– Я разговаривала с Олей. Она ничего не дарила.
Длинная пауза. Потом голос стал другим. Жёстким.
– Слушай, Лена. Это наше личное дело — куда мы ездим и на что тратим. Мы всю жизнь работали. Мы заслужили отдохнуть.
– А кредит в четыреста восемьдесят тысяч на ваше «лечение» — это чьё личное дело?
– Мы отдадим! Мы же сказали — отдадим! Что ты привязалась?
– Пять месяцев — ноль рублей. Сто двадцать на Крым — нашлось. Четырнадцать двести нам — не нашлось.
– Ты мне тут не считай! Я не девочка, чтобы мне указывали!
– А я не банк, чтобы вас кредитовать бесплатно.
Она бросила трубку. Через десять минут позвонила Серёже. Рыдала. Кричала. «Твоя жена меня оскорбила! Она нас в воровстве обвиняет! У меня давление! Скорую вызову!»
Серёжа слушал. Потом положил телефон на стол. И сказал мне тихо:
– Она врала. Про колено — врала. Деньги забрала и потратила. На себя.
Я кивнула. Мне нечего было добавить.
Дашка вышла из комнаты.
– Мам, пап, вы что грустные?
– Нет, Дашунь. Всё нормально. Иди спать.
Она ушла. Мы остались. За стеной работал телевизор — какое-то шоу, смех, аплодисменты. А у нас тишина, кухонный стол, и этот кредит, который давил, как камень на шее.
Через неделю свекровь прислала сообщение: «Нам нужно двенадцать тысяч. Витеньке лекарства, давление скачет. Вы же не откажете?»
Двенадцать тысяч. Сверху. После Крыма. После пяти месяцев нуля.
Я читала сообщение и чувствовала, как у меня немеют кончики пальцев. Не от холода. От чего-то другого — глухого, тяжёлого, что копилось пять месяцев и вот сейчас поднималось к горлу.
Серёжа прочитал. Посмотрел на меня.
– Что делаем?
– Сколько мы уже заплатили по кредиту?
Он открыл приложение банка. Пролистал.
– Семьдесят одну тысячу. Пять платежей.
– Семьдесят одна тысяча наших денег. За их «лечение», которого не было. При этом они съездили в Крым за сто двадцать. Купили серёжки. Теперь просят ещё двенадцать. И нам до конца кредита — ещё сорок три платежа. Шестьсот десять тысяч.
Серёжа молчал. Я видела, как он сглотнул. Кадык дёрнулся.
– Лен, я больше не могу за них платить.
– Я тоже.
– Что мы сделаем?
Я думала об этом неделю. Каждый вечер, после того как Дашка засыпала. Считала, прикидывала, читала форумы. Варианты были разные — от разговора до суда. Но разговоры мы уже пробовали. А суд — долго, дорого, и расписка на тетрадном листе без нотариуса мало что значит.
И тогда я придумала другое.
– Мы перестаём платить, – сказала я.
Серёжа вскинул голову.
– Лен, это наш кредит. На моё имя.
– Я знаю. Слушай до конца. Мы пропускаем платёж. Банк звонит — мы объясняем: кредит взят за третьих лиц, деньги переведены на карту Галины Петровны Масловой, вот выписка. Фактический получатель — она. Даём её адрес. Пусть банк разбирается с ней.
– Они же не будут с ней разбираться. Юридически — кредит на мне.
– Юридически — да. Но банк пришлёт ей письмо. Позвонит. Начнёт спрашивать. Она испугается. Она не любит, когда её трогают за деньги. Она любит тратить — но не любит отвечать.
Серёжа смотрел на меня. Долго.
– А наша кредитная история?
– Испортится. Да. На какое-то время.
– Лен, нам через два года ипотеку рефинансировать.
– Я знаю.
Мы сидели друг напротив друга. Часы на моём запястье тикали. Дашка за стеной ровно дышала.
– Я не могу больше, – сказал он. – Не могу платить за их враньё. Не могу смотреть на Дашку в чужих сапогах. Не могу.
– Тогда делаем?
– Делаем.
На следующий день мы пропустили платёж. Через три дня позвонил банк — вежливый мужской голос, «напоминаем о просрочке». Серёжа объяснил. Спокойно, чётко. Сказал: деньги были переведены на счёт матери для оплаты медицинских расходов. Мать не компенсировала ни одного платежа. Дал адрес — улица Строителей, дом четырнадцать, квартира шесть, город Рязань.
Оператор поблагодарил. Записал.
Через десять дней Галине Петровне пришло письмо от банка. Не судебное — информационное. «Уведомляем, что по кредитному договору номер такой-то имеется просроченная задолженность. Просим связаться».
Она позвонила Серёже. Не плакала — кричала.
– Вы что натворили?! Мне банк пишет! Мне! На мой адрес! Позор на весь дом! Соседи видели! Почтальон спрашивал!
– Мам, – Серёжа говорил тихо, – ты пять месяцев не платила ни копейки. Ты поехала в Крым на наши деньги. Ты соврала про операцию. Справки нет. Операции нет. Ты на каблуках ходишь.
– У меня давление! У меня сердце! Я вызову скорую!
– Вызывай.
Он положил трубку. Руки не дрожали. Он сидел на диване и смотрел в стену. Потом повернулся ко мне.
– Она не вызовет.
Не вызвала. Но позвонила всем родственникам. Тёте Наде, дяде Коле, двоюродной сестре Серёжи. Рассказала, что «дети выбросили родителей на улицу», что «невестка натравила банк», что «Серёжу жена настроила против семьи».
Тётя Надя позвонила мне.
– Лена, правда, что вы маму в банк сдали?
– Тётя Надя, мы взяли кредит на их лечение. Лечения не было. Деньги они потратили на Крым. Пять месяцев не вернули ни рубля. Мы платили за них семьдесят тысяч из своего кармана. Дашке сапоги на «Авито» покупали.
Тётя Надя помолчала.
– Серьёзно? В Крым?
– Фото в «Одноклассниках». Можете сами посмотреть.
Она посмотрела. Перезвонила через час.
– Ну, Галина, конечно, дала жару. Но вы же всё-таки дети. Может, как-нибудь по-семейному?
По-семейному. Мы семь месяцев пытались по-семейному. Звонили, просили, объясняли. По-семейному — это когда тебе врут в глаза, а ты улыбаешься и платишь.
В тот вечер Серёжа уехал к родителям. Один. Вернулся через три часа — молчаливый, серый. Сел на кухне, налил воды, выпил одним глотком.
– Ну? – спросила я.
– Отец молчал. Мама кричала. Потом мама замолчала, а отец сказал: «Мы отдадим восемьдесят тысяч. Больше — нету».
– Восемьдесят из четырёхсот восьмидесяти?
– Да.
– А остальные четыреста?
– «Мы старые люди, у нас здоровье. Вы молодые — заработаете».
Я засмеялась. Не от радости — от усталости. Четыреста тысяч. Заработаем. Молодые.
Дашка спала. За окном было темно. Июнь, белые ночи, но у нас окна на север, и тут всегда темно.
Мы возобновили платежи. Из восьмидесяти тысяч, которые вернули родители, покрыли просрочку и штрафы — получилось пятьдесят три тысячи чистых. Остальное съели пени. Красиво.
Кредитная история у Серёжи — с просрочкой. Рефинансирование ипотеки через два года — под вопросом.
Галина Петровна не звонит. Виктор Сергеевич тоже. На день рождения Дашки не приехали — прислали открытку в мессенджере. «Дашенька, бабушка и дедушка тебя любят. Целуем». Без подарка. Без звонка.
Серёжа ездил к ним один раз за эти шесть недель. Вернулся — ничего не рассказал. Только сказал: «Мама похудела». И всё.
Я иногда думаю — можно было по-другому. Пойти к юристу. Написать заявление. Не портить себе кредитную историю. Не давать банку их адрес — глупость же, юридически это ничего не даёт, кредит всё равно на нас. Мы навредили себе, чтобы напугать их. И это сработало — но только на восемьдесят тысяч из четырёхсот восьмидесяти.
А ещё я думаю о Дашке. Она не знает бабушку и дедушку по-настоящему. Они не приезжают, не зовут. Для неё они — открытка в мессенджере и далёкий голос по телефону, который звучит всё реже.
Но потом я вспоминаю её старые сапоги с «Авито». И фото свекрови на набережной — каблуки, платье в цветочек, «Крым, ты прекрасен». И расписку на тетрадном листе, которая ничего не стоит.
И мне перестаёт быть жалко.
Правильно мы сделали — или только себе навредили? А вы бы продолжали платить за чужой Крым молча?