Концлагеря считаются своеобразным «фирменным знаком» нацистского режима. Узники, попавшие на «фабрики смерти», изначально обрекались на уничтожение и, в сущности, весь вопрос сводился к тому, сколь долго они протянут за колючей проволокой. Однако даже в этой, казалось бы, безнадежной, ситуации среди заключенных находились те, кто имел силы не просто бороться за выживание, но и противостоять тюремщикам. Примером может служить история подпольной борьбы в одном из самых страшных концлагерей — Маутхаузене.
Практические занятия для истинных арийцев
Идея концлагерей отнюдь не является чисто немецким изобретением. Однако именно гитлеровцы, с присущей немцам педантичностью, довели ее до своеобразного логического завершения. И англичане во время борьбы с бурами, и русские большевики в период Гражданской войны также сажали за колючую проволоку не просто врагов, но всех своих потенциальных противников. Однако и те, и другие рассматривали это скорее как временную меру.
Нацисты же создали первые концлагеря вскоре после прихода к власти, когда никакой войны еще не было и в помине. И первыми их узниками стали отнюдь не иностранцы, а свои же соотечественники — коммунисты, социал-демократы, католики.
По сравнению с позднейшими ужасами, условия, в которых содержались заключенные 1930-х годов, можно назвать поистине «райскими» — им разрешали получать посылки, не изнуряли тяжелой работой и практически никогда не убивали просто ради потехи. Но с началом Второй мировой войны и особенно после нападения на Россию все изменилось.
Новые концлагеря росли как грибы после дождя. Теперь их обитателями становились не столько неблагонадежные немцы, сколько антифашисты из оккупированных европейских стран и военнопленные.
Согласно приказу Гиммлера от января 1941 года все концлагеря были разделены на три категории: первая (Дахау, Заксенхаузен и Освенцим-1) — для «узников, совершивших незначительные преступления»; вторая (Бухенвальд, Флоссенбюрг, Нейенгамме, Освенцим-2) — для «опасных, но имеющих надежду на перевоспитание преступников»; третья (Маутхаузен) — для «особо опасных преступников без надежды на исправление».
Естественно, что просто кормить десятки (а впоследствии и сотни) тысяч людей нацисты не собирались. В административно-хозяйственном управлении СС подсчитали «рентабельность» каждого заключенного. В среднем узнику отводилось девять месяцев жизни, и за это время каждый из них своим трудом должен был принести рейху 200 марок чистого дохода. Было учтено все: и 2 марки расходов на сожжение трупа и 20 марок дополнительной прибыли за счет «рационального использования трупа — зубное золото, одежда, ценные вещи, деньги... кости, зола». Но кроме чисто меркантильных расчетов имелся здесь и другой интерес...
Все концлагеря находились в ведении СС — нацистского «черного ордена», членами которого могли быть только фанатичные гитлеровцы и истинные арийцы. Военизированные части СС использовались на фронте в самых критических ситуациях и, следует признать, дрались они, как правило, действительно до последнего. Однако эти же самые части периодически использовались и для охраны концлагерей, где они не сражались, а издевались над беззащитными жертвами. Здесь им впервые «давали попробовать крови», учили убивать и презирать «недочеловеков».
Весь мир в полоску
Концлагерь Маутхаузен был построен возле одноименного австрийского городка, и первыми его обитателями стали австрийские коммунисты. Через четыре года вокруг этой «фабрики смерти» появилось уже около 40 филиалов, а среди узников были представители практически всех народов Европы.
Хотя Маутхаузен относился к лагерям «самой тяжелой» третьей категории, отдельные группы узников пользовались там некоторыми преимуществами. О том, кто есть кто, можно было судить по внешнему виду: хотя все заключенные носили полосатую одежду, имелись у них и дополнительные знаки. На робах уголовников красовались зеленые круги, у евреев — желтые, у католиков — черные и, наконец, у тех, кого следовало сжить со света как можно болезненней, — красные (с 1944 года возник дефицит полосатых роб, и заключенным оставляли их собственную одежду).
В соответствии с этой градацией подбиралась работа для узников. Уголовники (зеленые) находились в наиболее привилегированном положении. Именно они составляли большинство среди надсмотрщиков (капо), старост блоков и отдельных бараков. Некоторые из зеленых поддерживали хорошие отношения с политическими и не отличались свирепостью. Однако были и те, кто мог ударить или даже убить товарища по несчастью только для того, чтобы выслужиться перед эсэсовцами. Узники Маутхаузена особенно запомнили двух таких капо: один из них получил прощение и даже был зачислен в СС, другого тюремщики повесили за то, что он выдирал золотые зубы у покойников, нанося тем самым «финансовый урон» Третьему рейху.
Что же касается основной массы заключенных, то они, как правило, работали на строительстве подземных штолен. С камнями на плечах им приходилось подниматься вверх по выбитой в скале крутой лестнице. Стоило истощенному работнику оступиться, и он тут же летел вниз и разбивался. Неудивительно, что в лагере эту лестницу называли лестницей смерти...
Палачи и жертвы
Конечно, физическая выносливость была главным условием для выживания. Но кроме этого требовались и другие качества — хитрость, проницательность, умение быть начеку и правильно строить свои отношения с окружающими.
Борьба за выживание начиналась, когда партия заключенных прибывала на станцию Маутхаузен и переходила от полицейских в ведение эсэсовской охраны. По дороге к концлагерю любого отставшего убивали либо из огнестрельного оружия, либо травили собаками. Затем, как только за новенькими захлопывались ворота тюрьмы, они оказывались во дворе между двумя шеренгами тюремщиков. С обеих сторон на них обрушивались удары — оружием, резиновыми или железными палками.
Получив такое вот «крещение», узники попадали в «баню», где в течение двух-трех часов им приходилось находиться под тугими струями бьющей со всех сторон ледяной воды. Далее голого человека выкидывали на улицу, швырнув ему вслед узелок с грязной одеждой, которая, в большинстве случаев, была снята с какого-то трупа. По официальной версии, вся водная процедура устраивалась исключительно в гигиенических целях. Впоследствии, опять-таки ради гигиены, любого заключенного, в отрепьях которого нашли хотя бы одну блошку, приговаривали к смерти...
Тех, кто во время работы в штольнях передвигался слишком медленно, объявляли ленивцами и сбрасывали в пропасть со «скалы парашютистов». Тем, кто недостаточно быстро стянул шапку перед тюремщиком, обычно раскраивали череп. Тем, кто заболевал, «прописывали купание» и топили в бочке с водой. Тех, кто просто не понравился, побоями и издевательствами заставляли бросаться на проволоку и погибать от электрического разряда.
Даже самые образцовые заключенные могли «засыпаться» буквально на пустом месте. Группа из 30 узников работала у местного помещика в соседнем поместье Сан-Ламбрехт. Труд был не самым тяжелым, да и пищи имелось достаточно. Однако, на беду, инспектировавший Маутхаузен обергруппенфюрер Поль (тот, который высчитывал «рентабельность заключенного») устроил в поместье оргию со своими любовниками. Гомосексуализм, хотя и процветал в войсках СС, но далеко не приветствовался на официальном уровне. Кто-то из узников увидел в окне чей-то голый зад. Нежелательных свидетелей решили ликвидировать. Их перевели в каменоломни на самую тяжелую работу и буквально за три дня уморили всех до единого. На вечерней поверке отвечавший за них блокфюрер с улыбкой отрапортовал коменданту: «Команда Сан-Ламбрехт распущена!»
В общем, поводов убивать, равно как и способов казни, было предостаточно. Любопытно, что легче, да и красивей всего, как правило, умирали те, кто провинился в чем-то серьезном. Так неудачливых беглецов выводили на лагерный плац в сопровождении тюремного оркестра, игравшего песенку «Ах, попалась птичка, стой!..». Им зачитывали приговор и расстреливали или вешали с максимальной торжественностью.
Возможно, здесь палачи что-то недоработали, ибо подобные показательные казни вряд ли могли напугать людей, для которых смерть была повседневностью...
Лагерное подполье
Узниками Маутхаузена, в основном, были искренние и убежденные противники нацистов. И поставить на колени таких людей было непросто. Немцы-коммунисты считались старожилами, а один из них — Франц Далем, пользовался огромным авторитетом даже среди отъявленных уголовников. Старожилами считались и заключенные-испанцы, воевавшие с фашизмом еще у себя на Родине в 1936–1939 годах. Поляки, чехи, французы, итальянцы, бельгийцы угодили в лагерь за участие в движении Сопротивления.
Советские граждане, хотя и считались новичками, однако составляли наиболее многочисленную национальную группу. Большинство из них были переведены из лагерей военнопленных либо за побеги, либо за вражескую агитацию, либо по подозрению в принадлежности к комиссарскому составу Красной армии. Из последних эсэсовцы составили «команду политруков», члены которой подвергались особо изощренным издевательствам. Тех же, чья принадлежность к комиссарам была бесспорной, сажали в обнесенный каменной стеной 20-й «блок смерти».
Общими любимцами Маутхаузена считались вывезенные с Украины 12–15-летние подростки, попавшие сюда за связь с партизанами. Отношение к ним, даже со стороны тюремщиков, было более мягким, и вместо каменоломен они работали во всевозможных вспомогательных службах — на кухне, в прачечной или, в худшем случае, в качестве каменотесов.
Весной 1944 года в Маутхаузене появился подпольный Интернациональный комитет во главе с австрийцем Хейнцом Дюрмайером. Его членами стали немец Франц Далем, француз Октав Рабатэ, чех Иржи Гоффман, итальянец Джулиано Пайетта, испанец Мануэль Рацола и двое советских офицеров Валерий Сахаров и Иван Пирогов.
Выжить в концлагере в одиночку было практически нереально. Все заключенные и раньше пытались сбиваться в команды и помогать друг другу. Лучше всего это получалось у уголовников. Однако организация, созданная политическими, постепенно не только подмяла под себя зеленых, но и повела тайную войну против лагерной администрации. Отлаженной тюремщиками системе уничтожения узники не без успеха попытались противопоставить собственную систему выживания.
Часто несколько заключенных урезали свои скудные пайки, чтобы поделиться с ослабевшим товарищем. Находившиеся на льготном положении украинские подростки взяли своеобразное шефство над политруками, снабжая их украденными с кухни продуктами. Однажды, увидев, что их подопечным не выдали зимой теплые шапки и рукавицы, эти ребята решились на еще более отчаянную акцию. Когда «команда политруков» проходила по плацу, подростки, все как один, оторвались от работы и кинули им свою теплую одежду. Это настолько шокировало и даже восхитило тюремщиков, что все нарушители отделались только побоями.
При помощи русских, чешских и польских врачей ослабевших узников отправляли подлечиться в санитарный лагерь. При помощи заключенных-писарей, работавших в лагерной канцелярии, туда же переправляли и приговоренных к смерти («красных»). Там им давали номер, имя и фамилию кого-то из умерших, а настоящие фамилии заносили в список покойников.
Правда, отправка в санлагерь была довольно рискованным делом, так как выздоравливавших слишком медленно травили газом в машинах-душегубках и сжигали в крематориях.
Но и в таких ситуациях, порой, удавалось совершить невозможное. Одного из своих умирающих пациентов — политрука Виктора Логинова, врач Александр Григоревский успел вытащить из душегубки, когда охранники буквально на минуту заглянули в соседний барак. Вместо Логинова доктор подсунул первого попавшегося покойника. Политрука удалось вернуть к жизни и впоследствии он стал заметной фигурой в лагерном подполье...
Интернациональный комитет ухитрялся еще и вредить немцам.
Летом 1944 года неподалеку от Маутхаузена открылся завод «Рюстунг» (филиал фирмы Мессершмитта). Немцы искали среди заключенных специалистов авиационного производства. Кое-кто из узников дал согласие на сотрудничество. Однако стараниями «своего» лагерного писаря их всех удалось сплавить на строительство штолен.
Администрации пришлось набрать новых рабочих и приступить к обучению. Сначала дело упиралось в их непонятливость, затем стало ломаться оборудование, пропадать важные детали. В результате по-настоящему развернуть производство на «Рюстунге» так и не сумели.
Наконец, самой главной задачей лагерного подполья считалась подготовка общего восстания. Неизвестно каким образом, но заключенным удалось обзавестись радиоприемниками и слушать передачи союзников. О ситуации на фронтах в лагере кое-что знали. Интернациональный комитет вполне резонно предполагал, что при приближении союзников эсэсовцы постараются уничтожить узников. В случае подобной угрозы заключенные собирались нанести удар первыми. Однако еще до того как план восстания был реализован в масштабах всего лагеря, произошла его локальная генеральная репетиция в одном двадцатом блоке.
Счет не сошелся
Узниками «блока смерти» были около 700 заключенных (преимущественно советских граждан), которых даже не выводили на общие работы, а целыми днями подвергали пыткам и издевательствам. На ночь заключенные запирались в маленьком бараке и находились целиком во власти здоровенного немца-уголовника, осужденного за серию убийств. В подручных у него ходили пять человек. Два молчаливых здоровых голландца по своей инициативе никого не убивали, а лишь покорно выполняли распоряжения шефа. Гораздо большей инициативностью отличались помощники — поляки Адам и Володька. Самым же свирепым считался крымский татарин Михаил Ильханов (по кличке Мишка-татарин) — бывший лейтенант Красной армии, перешедший на сторону немцев и ими же осужденный за какое-то хищение.
Редкий узник протягивал в блоке больше месяца. В конце концов, заключенные решились на восстание и разработали наиболее оптимальный план действий. В ночь со 2 на 3 февраля в популярной форме они объяснили Адаму, Володьке и Мишке-татарину, что им остается либо присоединиться, либо умереть на месте. И, как ни странно, палачи объединились с жертвами. Троица тут же направилась в комнату блокового и заколола его какой-то железкой. Двоих голландцев убивать не стали, а лишь связали и заткнули им рты кляпами.
Затем, по сигналу, несколько сотен узников выскочили из бараков и ринулись к ограждению. Проволоку с электрическим током закидали одеялами и матрасами. «Ударные группы» по 2–3 человека подтащили огнетушители и направили пену в сторону вышек с пулеметчиками. Ошарашенные эсэсовцы успели открыть огонь, но были смяты восставшими.
Преодолев стену, узники вырвались в поле и устремились к ближайшему лесу. Вслед им из Маутхаузена кинулась погоня. Одна из групп беглецов развернулась и с пением Интернационала бросилась на эсэсовцев врукопашную. Все они были безоружны, и все полегли на месте. Но их товарищи получили передышку и успели добраться до леса. Дальше беглецы спасались поодиночке или небольшими группами. Охранники лагеря, воинские части и местная полиция отлавливали их в течение месяца. Живым никто не сдавался, и если верить показаниям участников облавы, безоружные люди зачастую успевали прихватить с собой на тот свет кое-кого из преследователей. Так группа во главе с полковником Григорием Заболотняком наткнулась на германскую батарею, голыми руками передушила охрану и, захватив оружие, попыталась скрыться на машине. Все они пали в неравном бою. За время облавы погибло около 20 эсэсовцев (не считая потерь среди полиции и армейских).
Тела героев 20-го блока охранники свозили в Маутхаузен и сваливали в центре плаца. В конце концов, эсэсовцы объявили, что «счет сошелся» и ни один из беглецов не ушел от расплаты. Однако уже после войны выяснилось, что из 700 человек спаслось около 15–20 заключенных. Исследователь Сергей Смирнов разыскал девятерых выживших участников тех событий из числа советских граждан. Было установлено, что среди спасшихся оказался и Мишка-татарин, но он, по вполне понятным причинам, предпочел затеряться на просторах столь нелюбимой им Советской Родины.
Непокоренные
Для других узников восстание в 20-м блоке стало руководством к действию. Почти все заключенные жалели лишь об одном: «Почему мы не знали? Мы бы поддержали». Их час пришел 2 мая 1945 года, когда с запада к Маутхаузену уже приближались американские, а с востока — советские части.
К тому времени заключенные создали 10 штурмовых групп (франко-бельгийскую, австрийскую, чешскую, испанскую, югославскую, две немецких и три советских), а их вооружение, кроме камней и огнетушителей, пополнилось бутылками с зажигательной смесью, заточками, гранатами и даже несколькими пистолетами. Существенно облегчало положение то, что большая часть эсэсовцев отправилась за Дунай на линию фронта, а их место заняли австрийские полицейские. Однако когда масса заключенных ринулась к вышкам, некоторые охранники все же открыли огонь и были буквально растерзаны восставшими.
Вечером того же дня в лагере появился американский танк, но его экипаж, поговорив с узниками и забрав своего соотечественника — пленного американского летчика, отбыл в неизвестном направлении. Понаблюдав за этой картиной, кто-то из русских сказал: «Спасение умирающих — дело рук самих умирающих».
В течение последующих пяти суток те, кто был в силах сражаться, защищали своих ослабевших товарищей от разрозненных немецких частей, бродивших по окрестностям и пытавшихся занять оборону в районе Маутхаузена. Лишь 7 мая появились представители американского командования. Здесь янки увидели то же, что они видели и в других концлагерях: печи крематория, штабеля трупов и людей, смахивающих на ходячие скелеты. Но у многих из этих скелетов в руках было оружие. И по их взглядам было понятно, что они так и остались непокоренными.
В практически безнадежной ситуации люди разных национальностей демонстрировали удивительную отвагу, выдержку и взаимовыручку. А их лозунгом вполне могли бы стать слова одного из героев 20-го блока: «Никогда не сдаваться!»
Дмитрий Митюрин
© «Секретные материалы 20 века» №10(137)