Я купила эту квартиру в девяносто втором году. Мне тогда было тридцать лет. Мы с мужем взяли кредит на двадцать лет — огромные по тем временам деньги. Платили каждый месяц по три тысячи рублей.
Это была половина моей зарплаты. Я работала бухгалтером на заводе, муж — водителем автобуса. Сын Паша уже родился, ему было четыре года. Мы жили в однушке у моей матери — двадцать восемь метров на четверых. Теснота была невыносимая.
Когда нам дали ключи от двушки, я плакала от счастья прямо в коридоре пустой квартиры. Пятьдесят два метра. Большая комната восемнадцать метров, маленькая двенадцать. Кухня девять.
Пятый этаж без лифта, но мне было всё равно. Окна большой комнаты выходили на юг — солнце там было с утра до самого вечера. Мы поставили туда нашу кровать, комод, повесили на стену фотографии. Паша спал в маленькой комнате.
На кухне стоял старый диван, который нам отдала моя мать — семидесятых годов, с продавленными пружинами и выцветшей обивкой. Но нам он не нужен был для сна. Тогда.
Двадцать лет я выплачивала кредит. Двадцать лет по три тысячи каждый месяц. Иногда приходилось брать подработки — вечерами вела чужую бухгалтерию, чтобы успеть заплатить вовремя.
Муж работал в две смены. Мы экономили на всём. На одежде, на еде, на развлечениях. Но квартира была наша. Тридцать четыре года я считала этот дом своим.
Муж умер шесть лет назад. Инфаркт. Утром ушёл на работу — вечером его привезли. Ему было шестьдесят. Я осталась одна в этой квартире. Паша к тому времени уже женился на Ирине, они жили в своей однушке в новостройке на окраине. Редко приезжали — может, раз в месяц на обед.
Я не обижалась. Молодые, своя жизнь, свои заботы. Я продолжала работать до шестидесяти трёх лет, потом вышла на пенсию. Квартира была оформлена на меня.
Паша в ней никогда не был прописан — он уехал сразу после свадьбы. Кредит я выплатила еще пятнадцать лет назад. Документы хранились у меня в шкафу.
Три года назад Паша развёлся с Ириной. Говорил, что характеры не сошлись, что разлюбили друг друга. Я не лезла в подробности. Через полгода он познакомился с Кристиной.
Она была младше его на четыре года — ей тридцать два, ему тридцать шесть на тот момент. Разведённая, двое детей от первого брака. Девочка Маша восемь лет, мальчик Рома пять.
Я видела Кристину всего пару раз. Паша приводил её на обед в воскресенье. Она была высокая, худая, крашеная блондинка с длинными ногтями. Говорила громко, смеялась резко, часто перебивала. За столом доставала телефон и листала ленту, не дослушав мои вопросы.
Дети бегали по квартире, трогали всё подряд. Мальчик Рома залез в мой шкаф и вытащил коробку со старыми фотографиями — они рассыпались по полу.
Кристина даже не извинилась, просто сказала: "Рома, не мешай бабушке". Мне она показалась странной, но я промолчала. Не моё дело, с кем мой сын решил быть.
Полгода назад, в августе, Паша позвонил мне вечером. Голос был напряжённый.
– Мам, нам нужно срочно съехать из квартиры.
Я испугалась.
– Что случилось? Пожар?
– Нет. Хозяин продаёт квартиру. Дал месяц на съезд. Мы снимали у него два года, думали, что успеем накопить на свою. Не получилось. Кредит не дают — у Кристины плохая кредитная история, долги какие-то висят. У меня зарплата маленькая, не одобряют.
Я молчала. В трубке было слышно, как он дышит — неровно, взволнованно.
– Мам, давай поживём у тебя немного. Ну месяца три максимум. Найдём что-нибудь подешевле, съедем. Обещаю.
Я посмотрела на свою квартиру. Пятьдесят два метра. Две комнаты. Нас будет пятеро — я, Паша, Кристина и двое детей. Дети шумные, Кристина мне не нравилась, но это мой сын. Мой единственный ребёнок. Как я могу отказать?
– Конечно, Паш. Приезжайте, живите сколько нужно.
– Спасибо, мам. Ты меня спасаешь. Правда, это ненадолго.
Они приехали в субботу, десятого сентября. День был солнечный, тёплый. Я убрала всю квартиру, вымыла полы, постелила свежее бельё в большой комнате. Я думала так: они с Кристиной будут спать в большой комнате на моей кровати.
Дети — в маленькой на раскладушках, которые я одолжила у соседки. А я пока на кухне, на старом диване. Он жёсткий, продавленный, пружины торчат, но ничего. Три месяца можно потерпеть. Я же терпела двадцать лет, выплачивая кредит.
Они приехали в два часа дня. Я услышала звонок в дверь, открыла — Кристина стояла первая. На ней были узкие джинсы, белая футболка, большие солнечные очки. За ней Паша тащил два огромных чемодана. Следом дети — Маша в наушниках, Рома с планшетом в руках.
Кристина сняла очки, оглядела прихожую. Прошла внутрь, не разуваясь. Я хотела сказать про тапочки, но промолчала. Она прошла в большую комнату, остановилась посреди неё, оглядела стены, мебель, окна. Повернулась ко мне.
– Зачем тебе отдельная комната? Спи на кухне.
Я застыла в дверях. Не поняла.
– Что?
– Ну ты же одна. Зачем тебе восемнадцать метров? Мы втроём здесь будем — я, Паша и дети. Нам нужно пространство. А ты на кухне поспишь. Там диван есть, я видела.
Паша занёс чемодан в комнату, поставил у стены. Дети уже носились по квартире — Рома кричал что-то, Маша включила музыку в наушниках на полную громкость.
– Но это... моя комната...
Кристина усмехнулась. Подошла ближе.
– Валентина, ну вы же понимаете. Детям нужно место. Они растут. Им нужно где-то делать уроки, играть. Восемнадцать метров — это нормально для троих. А вам что? Вы одна. Вам хватит кухни. Девять метров — вполне достаточно.
Она сказала это спокойно, как будто обсуждала погоду. Я посмотрела на Пашу. Он стоял у окна, смотрел на улицу.
– Паш...
Он повернулся. На лице виноватая улыбка.
– Мам, ну потерпи немного. Правда, это временно. Три месяца пролетят быстро. Кристина права, детям правда нужно больше места. А ты... ну ты же одна. Тебе и на кухне нормально будет.
Я стояла и смотрела на него. На своего сына. Тридцать восемь лет. Я родила его, когда мне было двадцать шесть. Качала по ночам, кормила, лечила, водила в школу, сидела над уроками.
Отказывала себе во всём, чтобы ему было хорошо. Двадцать лет платила кредит за эту квартиру. И сейчас он стоял и говорил мне, что в моей собственной квартире мне хватит дивана на кухне.
Внутри что-то сжалось. Ком подкатил к горлу. Я кивнула.
– Хорошо.
Прошла в большую комнату. Открыла шкаф. Начала вытаскивать свои вещи — платья, кофты, юбки. Складывала их на руки. Кристина стояла рядом, смотрела. Когда я вынесла последнюю стопку одежды, она сказала:
– И постельное бельё смените. Я привезла своё. Вот, в чемодане.
Я сняла пододеяльник, простыню, наволочки. То самое бельё, которое я постелила утром. Свежее, выглаженное. Положила его в тазик. Унесла на кухню.
Села на диван. Руки дрожали. В висках стучало. Я посмотрела на стены кухни. Девять метров. Холодильник в углу — старый, Бирюса, ещё с девяностых. Газовая плита. Стол. Четыре стула. И диван, на котором я сижу. Продавленный, пружины торчат, обивка местами прорвана. Это теперь моё место. В моей квартире.
Вечером я легла на этот диван и поняла — спать на нём невозможно. Пружины впивались в бок. Я подложила сложенное одеяло, стало чуть лучше. Холодильник включился — компрессор загудел так громко, что я вздрогнула.
Каждые двадцать минут он включался снова. Громко, резко. В большой комнате работал телевизор. Кристина включила какой-то сериал на полную громкость. Дети кричали, бегали, хлопали дверями.
В одиннадцать вечера Кристина крикнула:
– Всё, дети, спать! Быстро!
Но дети не слушались. Топот, крики, смех продолжались ещё час. Потом стихло. Я лежала в темноте, смотрела в потолок. Считала трещины. Думала: три месяца. Всего три месяца потерплю. Сын обещал. Они найдут квартиру и съедут. Потерплю.
Утром я проснулась в шесть от боли в спине. Диван оказался ещё жёстче, чем я думала. Я встала, разогнулась с трудом. Пошла в ванную. Дверь была закрыта, из-за неё доносился шум воды.
Я постучала.
– Занято! — крикнула Кристина.
Я ждала у двери. Полчаса. Сорок минут. Когда Кристина наконец вышла, пол в ванной был мокрый, полотенца валялись на полу, на раковине — её косметика, тюбики, флаконы, баночки. Зеркало в каплях воды.
Я подняла полотенца, повесила на крючок. Вытерла пол. Умылась. Оделась. Пошла на кухню готовить завтрак.
Кристина вышла в девять утра. Села за стол. Посмотрела на меня. Накрашенная, волосы уложены. От неё пахло духами — резко, сладко.
– Валентина, а где кофе?
Я показала на полку, где стояла банка растворимого.
– Вот.
Она поморщилась.
– Это растворимый. Фу. У вас нет нормального? Зернового?
– Нет. Я пью растворимый.
Она вздохнула, покрутила банку в руках, поставила обратно.
– Ладно, попозже схожу в магазин, куплю себе нормальный. Кстати, вы будете готовить обед? А то я не умею. Никогда не готовила, если честно. Мне это не интересно.
Я кивнула.
– Конечно, приготовлю.
– Отлично. И ужин тоже, да? Паша приходит в восемь, он любит горячее.
Я снова кивнула.
Так прошла первая неделя. Я вставала в шесть, потому что раньше уже не могла спать — спина болела, холодильник гудел. Готовила завтрак — кашу, яичницу, бутерброды. Кристина выходила в девять, садилась за стол, ела молча, листала телефон.
Дети выбегали в десять, хватали еду и убегали обратно в комнату. После завтрака я убирала со стола, мыла посуду. Потом шла в магазин за продуктами.
Готовила обед. Убирала квартиру — подметала, протирала пыль, мыла пол. Стирала детские вещи — Кристина складывала их в корзину в ванной, я доставала, стирала, развешивала на балконе, гладила.
Кристина сидела в большой комнате. Смотрела сериалы, разговаривала по телефону, листала соцсети. Иногда выходила на кухню, открывала холодильник, доставала йогурт или фрукты. Ела стоя, не закрывая дверцу. Я молчала.
Паша уходил на работу в восемь утра, возвращался в восемь вечера. Уставший, молчаливый, сразу шёл в комнату. Я пыталась с ним поговорить:
– Паш, как дела на работе?
– Нормально, мам.
– Поел сегодня?
– Да, в столовой.
– Может, чаю?
– Не надо, мам, спасибо.
Он проходил мимо меня в комнату, закрывал дверь. Я слышала, как он включает телевизор, как разговаривает с Кристиной тихим голосом. О чём — не слышала.
Прошёл месяц. Я всё ещё спала на кухне. Диван казался с каждым днём всё жёстче. Утром я вставала с трудом — спина ныла так, что хотелось застонать. Я начала принимать обезболивающие таблетки, но они помогали плохо. Холодильник гудел каждую ночь. Я просыпалась от каждого звука — от гудения компрессора, от скрипа половиц, от шагов Кристины, которая ходила ночью в туалет.
Однажды вечером, в начале октября, я зашла в большую комнату. Хотела взять свою вязальную корзину — я всегда держала её на верхней полке шкафа. Там были мои спицы, нитки, недовязанный свитер для Маши. Я вязала его уже месяц, хотела подарить на день рождения внучки в ноябре.
Я открыла шкаф. Корзины не было. Я посмотрела на другие полки — нет. Обернулась к Кристине. Она лежала на кровати с телефоном.
– Кристина, где моя корзина с вязанием?
Она не подняла головы.
– А, эта? Я выбросила. Она место занимала. Мне нужно было положить детские игрушки.
Внутри похолодело.
– Вы... выбросили?
– Ну да. А что такого? Это же просто нитки. Вы что, серьёзно вяжете? Я думала, это просто хлам старый.
Я стояла посреди комнаты. Не могла вымолвить ни слова. Руки дрожали.
– Я вяжу тридцать четыре года. Там был свитер для Маши. Почти готовый.
Кристина пожала плечами.
– Ну извините. Я не знала. Купите новые нитки, свяжете заново.
– Там были спицы моей матери. Она мне их отдала перед смертью.
Кристина наконец подняла голову. Усмехнулась.
– Валентина, ну не драматизируйте. Это просто вещи. Старые спицы. Купите новые в магазине за сто рублей. Вы прям трагедию из всего делаете.
Я развернулась и вышла из комнаты. Села на диван на кухне. Закрыла лицо руками. Хотела заплакать, но слёзы не шли. Только тяжесть в груди. Тупая, давящая, как камень.
Вечером я дождалась Пашу. Он пришёл в восемь, разулся в прихожей. Я подошла к нему.
– Паш, Кристина выбросила мою корзину с вязанием.
Он застыл с ботинком в руке.
– Что?
– Корзину. Там были спицы бабушки. И свитер для Маши, почти готовый. Она всё выбросила.
Он поставил ботинок на полку. Вздохнул.
– Мам, ну мало ли. Может, случайно.
– Она сказала, что специально. Что я не вяжу и это хлам.
Паша почесал затылок. Посмотрел на дверь комнаты, потом на меня.
– Мам, ну давай без конфликтов, пожалуйста. У меня на работе проблемы, я устаю как собака, мне не до разборок. Пожалуйста.
Я смотрела на него.
– Паша, это были вещи твоей бабушки. Её спицы.
– Мам, ну что я могу сделать? Она уже выбросила. Не вернёшь же. Давай просто... забудем.
– Когда вы съедете?
Он отвёл взгляд.
– Скоро, мам. Ещё пару месяцев, потерпи.
Пару месяцев. Я уже месяц сплю на кухне, а он просит ещё пару. Я ничего не ответила. Прошла на кухню. Легла на диван. Закрыла глаза.
Прошло ещё две недели. В середине октября Кристина начала приглашать подруг. Они приходили днём — две или три женщины, громкие, смеющиеся. Сидели в большой комнате, пили вино, музыка играла. Я слышала каждое слово через стену.
– Представляешь, она хотела, чтобы мы спали в маленькой комнате! — смеялась Кристина. — Двенадцать метров для троих! Я сразу сказала: нет, бабуля, ты на кухню. Зачем старухе столько пространства? Она же только спит и ест.
Подруги хихикали.
– А она не возмутилась?
– Да что она может? Это её сын, она не откажет. Вот и терпит.
Я сидела на кухне. Сжала кулаки. Старуха. Бабуля. Мне шестьдесят четыре года. Это моя квартира. Я платила за неё двадцать лет. Я прожила здесь тридцать четыре года. И какая-то женщина, которую я видела два раза в жизни, называет меня старухой в моём доме.
Через три дня, двадцать пятого октября, Кристина зашла на кухню утром. Я как раз мыла посуду. Она посмотрела на стену над столом. Там висели две фотографии в рамках. Одна — моя свадьба с мужем. Сентябрь девяносто первого года. Мы стоим у ЗАГСа, молодые, счастливые. Вторая — Паша в первом классе. Семь лет, в школьной форме, с букетом.
– Валентина, снимите эти фотографии.
Я обернулась.
– Что?
– Снимите их. Повесьте куда-нибудь в другое место. Мне неприятно на них смотреть.
– Почему?
– Потому что это чужие люди. Ваш муж мне не родственник. Это депрессивно — смотреть на мёртвых. Повесьте что-нибудь весёлое. Цветы там, пейзаж.
Я смотрела на неё. На эту женщину, которая живёт в моей квартире месяц, выгнала меня из моей комнаты, выбросила мои вещи. И теперь говорит мне снять фотографии моего мужа.
– Нет.
Кристина прищурилась.
– Что — нет?
– Не сниму. Это моя кухня. Мои фотографии.
Она усмехнулась, развернулась и вышла.
На следующий день я вернулась из магазина. Зашла на кухню — фотографий не было. Гвозди торчали из стены голые. Я обернулась. Рамки лежали в мусорном ведре. Стекло разбито. Рамки погнуты.
Я достала их. Стряхнула осколки. Фотография мужа была порвана пополам. Фотография Паши — помята, в пятнах от чего-то жирного. Я прижала их к груди. Руки тряслись так, что я едва удерживала рамки.
Пошла в маленькую комнату. Там стоял старый стеллаж, где я хранила постельное бельё и полотенца. Положила фотографии на верхнюю полку. Накрыла полотенцем.
Вечером я сказала Паше:
– Кристина выбросила наши фотографии. Твои и папины.
Он сидел за столом, ел суп. Продолжал есть. Молчал.
– Паш, ты слышишь меня?
– Слышу, мам.
– Она разбила стекло и порвала фото папы.
Он положил ложку. Посмотрел на меня. Усталыми, красными глазами.
– Мам, не провоцируй её. Пожалуйста.
– Я не провоцирую. Я просто живу в своей квартире.
– Мам, ну сейчас это не только твоя квартира. Здесь живём мы все. Нужно уживаться.
– Паша, это моя квартира. Оформлена на меня. Я купила её тридцать четыре года назад.
Он встал из-за стола.
– Я знаю, мам. Спасибо, что разрешила нам пожить. Правда, скоро съедем.
Он ушёл в комнату. Я осталась сидеть за столом. Одна.
Прошло два месяца с момента их въезда. Дедлайн — три месяца, который обещал Паша, приближался. Но никаких разговоров о съезде не было. Я несколько раз пыталась спросить:
– Паш, как поиски квартиры?
– Пока ничего не нашли, мам.
– А ты вообще смотришь объявления?
– Смотрю, мам, смотрю.
Но я видела — он не смотрел. Он приходил с работы и сразу ложился на диван. Включал телевизор и лежал до ужина. Кристина днями сидела в комнате. Никуда не выходила, кроме магазина иногда. Я поняла: они не ищут квартиру. Они обустроились. Это их дом теперь.
Однажды утром, в начале ноября, Кристина зашла на кухню. Села напротив меня. Положила руки на стол. Ногти длинные, ярко-красные.
– Валентина, нам нужно поговорить о деньгах.
Я подняла голову от чая.
– О каких деньгах?
– О коммуналке. Счёт пришёл за октябрь — семь тысяч рублей. Раньше вы одна жили, платили меньше. Теперь нас пятеро. Расход воды, электричества, отопления — всё больше. Справедливо будет платить поровну.
– Поровну?
– Ну да. Вы за свою комнату, мы — за свою.
Я не поверила своим ушам.
– Кристина, это моя квартира. Я плачу за неё тридцать четыре года. У меня нет никакой комнаты — я сплю на кухне.
Она пожала плечами.
– Ну, кухня — это тоже комната. Девять метров. Вполне себе пространство. Значит, семь тысяч делим пополам. Три с половиной тысячи вы, три с половиной мы.
Я смотрела на неё.
– Вы въехали в мою квартиру. Выгнали меня из моей комнаты. Выбросили мои вещи. Разбили мои фотографии. И теперь требуете денег?
Кристина улыбнулась. Холодно.
– Валентина, вы живёте на нашей территории. Здесь теперь моя семья. Если вас это не устраивает — можете съехать.
– На моей территории!
– Пока вашей. А что, если Паша подаст в суд? Выделит свою долю? Он же ваш единственный наследник. Имеет право на половину квартиры. Мы можем выкупить вашу долю. Или продать всё и разделить деньги. Тогда у вас будет на руках миллиона полтора. Снимете себе однушку где-нибудь на окраине.
Внутри всё оборвалось.
– Паша не будет подавать в суд.
– А вы уверены?
Вечером я спросила Пашу напрямую:
– Ты хочешь подать на меня в суд? Выделить долю?
Он побледнел.
– Мам, что? Откуда ты взяла?
– Кристина сказала.
Он закрыл глаза. Потёр переносицу.
– Мам, это она так говорит. Я не собираюсь.
– Но она собирается?
Молчание.
– Паша, ответь мне.
– Мам, я не знаю, что у неё в голове. Мы с ней об этом не говорили.
– Но она сказала. Значит, думала об этом.
Он развёл руками.
– Мам, ну я же не могу контролировать, что она говорит.
Я посмотрела на него.
– Ты можешь контролировать, с кем ты живёшь. И где.
Он ничего не ответил. Ушёл в комнату.
Прошло ещё две недели. Середина ноября. Три месяца, которые обещал Паша, истекли. Никаких признаков съезда. Я спала на кухне. Спина болела так, что по утрам я едва вставала.
Иногда не могла разогнуться совсем — стояла согнувшись минут десять, пока отпускало. Холодильник гудел каждую ночь. Я просыпалась в пять утра и больше не засыпала. Лежала, смотрела в потолок, считала часы до рассвета.
Двадцать третьего ноября я вернулась домой из поликлиники. Мне прописали таблетки от боли в спине. Врач спросила, на чём я сплю. Я сказала — на диване. Она покачала головой: "В вашем возрасте нужен нормальный матрас. Ортопедический". Я кивнула и промолчала.
Подошла к двери квартиры. Вставила ключ — не входит. Я попробовала ещё раз. Ключ не поворачивается. Замок другой.
Я постучала. Дверь открыла Кристина.
– А, Валентина. Мы замок поменяли. Старый заедал. Вот, держите новый ключ.
Она протянула мне ключ. Маленький, блестящий.
Я взяла его. Смотрела на него. Это ключ от моей квартиры. Но замок поменяли без моего разрешения. Меня не спросили. Меня не предупредили.
– Зачем вы меняли замок?
Кристина пожала плечами.
– Я же сказала, старый заедал. Неудобно было. Паша вчера вызвал мастера, поменяли за час. Что, проблема?
Я зашла в квартиру. Прошла на кухню. Села на диван. Положила ключ на стол. Маленький. Чужой. Я не давала разрешения менять замок. Это моя квартира. Мой замок. Тридцать четыре года я открывала ту дверь старым замком. И меня даже не спросили.
В ту ночь я не спала совсем. Лежала, смотрела в темноту. Думала. Четыре месяца я терплю. Отдала свою комнату. Сплю на диване, который разваливается. Готовлю, убираю, стираю чужую одежду.
Мне выгнали из моей жизни. В моей же квартире. Выбросили мои вещи. Разбили мои фотографии. Поменяли мой замок. И никто даже не извинился. Никто даже не спросил — как я себя чувствую.
Утром я встала. Оделась. Взяла телефон. Позвонила Паше на работу.
– Паш, приезжай сегодня пораньше. В шесть вечера. Мне нужно с вами поговорить серьёзно.
Он приехал без пятнадцати шесть. Я сидела за столом на кухне. Кристина была в большой комнате с детьми. Паша сел напротив меня.
– Мам, что случилось?
Я посмотрела на него. На своего сына. Тридцать восемь лет. Усталое лицо, мешки под глазами, сутулая спина.
– Паша, вы живёте здесь четыре месяца. Ты обещал три. Когда вы съедете?
Он опустил голову.
– Мам, мы ищем, просто пока ничего подходящего нет.
– Паша, ты вообще хоть раз открывал сайты с объявлениями?
Молчание.
– Паш, я спрашиваю. Ты хоть раз посмотрел?
Он поднял глаза. Виноватый взгляд.
– Мам, честно... нет. У нас нет денег на съём. Я плачу кредит за машину — двенадцать тысяч в месяц. Кристина не работает, сидит с детьми. Им нужна одежда, еда, школа, кружки. Снимать квартиру — ещё тысяч двадцать минимум. У меня зарплата сорок тысяч. Не хватает. Понимаешь?
Я поняла. Они не собираются съезжать. Вообще. Это была не временная остановка. Это было новое место жительства. Навсегда.
– Паша, это моя квартира. Я прожила здесь тридцать четыре года. Я купила её в девяносто втором. Я выплачивала кредит двадцать лет — каждый месяц по три тысячи. Половина зарплаты. Двадцать лет. Я отказывала себе во всём ради этой квартиры. Твоя женщина выгнала меня из моей комнаты в первый же день. Выбросила мои вещи.
Вещи моей матери. Разбила фотографии моего мужа — твоего отца. Поменяла замок без моего разрешения. Требует денег за коммуналку в моей квартире. Я сплю на кухне четыре месяца. У меня болит спина так, что я просыпаюсь от боли. Я не высыпаюсь. Холодильник гудит всю ночь. Я устала, Паша. Я очень устала.
Он молчал. Смотрел в стол.
– Паш, я хочу, чтобы вы съехали.
Он поднял голову. Глаза округлились.
– Мам, ты что? Ты понимаешь, что говоришь? Куда мы поедем?
– Не знаю. Но это моя квартира. Я хочу вернуть свою жизнь.
– Мам, ну у нас дети... Нам некуда...
– У вас было четыре месяца. Ты мог искать. Ты не искал.
В комнату вошла Кристина. Встала в дверях, скрестила руки на груди.
– Валентина, я всё слышала. Вы что, выгоняете нас на улицу?
Я встала.
– Да. Выгоняю. Это моя квартира. Съезжайте.
Кристина усмехнулась.
– Вы понимаете, что так нельзя? Здесь живут несовершеннолетние дети. Восемь и пять лет. Я могу пожаловаться в опеку. Скажу, что вы выгнали детей на улицу. Это статья.
– Я не выгоняю детей. Я выгоняю вас. Моему сыну тридцать восемь лет. Он взрослый мужчина. Может сам решать, где жить.
Паша сидел молча. Смотрел в пол.
Кристина шагнула ко мне.
– Валентина, вы пожалеете об этом. Паша подаст в суд. Выделит свою долю. Мы продадим эту квартиру. И вы останетесь ни с чем.
Я посмотрела ей в глаза.
– Пусть подаёт. Я тридцать четыре года плачу за эту квартиру. Я прожила здесь всю свою сознательную жизнь. Суд встанет на мою сторону. Паша здесь никогда не был прописан, не платил ни копейки. У него нет прав на эту квартиру.
– Он ваш сын. Единственный наследник.
– Пока я жива — у него нет никаких прав. Квартира моя.
Кристина сжала губы. Развернулась. Вышла из кухни. Хлопнула дверью комнаты так, что задребезжали стёкла.
Я села обратно. Паша всё ещё сидел напротив. Молчал.
– Паш, я серьёзно. Я хочу, чтобы вы съехали. Даю вам две недели. Найдите комнату, хостел, снимите что-нибудь дешёвое. Но я больше не могу так жить.
Он кивнул. Встал. Вышел, не глядя на меня.
Я осталась одна на кухне.
Ночью я снова не спала. Не из-за холодильника. Из-за мыслей. Я выгнала своего сына. Единственного ребёнка. Но он позволил этой женщине превратить мою жизнь в кошмар. Четыре месяца я терпела. Ломала свою спину, теряла свои вещи, глотала унижения. Теперь хватит.
Утром Кристина вышла на кухню. Села напротив меня. Улыбалась, но глаза были ледяные.
– Валентина, вы правда думаете, что мы уедем?
– Да.
– А если нет?
– Тогда я вызову полицию. Это моя квартира. Я имею право выселить незаконных жильцов.
Кристина рассмеялась. Громко, резко.
– Незаконных? Паша — ваш сын. Он имеет право здесь жить.
– Не имеет. Квартира оформлена на меня. Паша здесь не прописан. Он гость. И я больше не хочу, чтобы он был моим гостем.
Улыбка исчезла с лица Кристины. Она встала. Наклонилась ко мне через стол.
– Вы — старая, глупая женщина. Вы останетесь одна. Совсем одна. Паша вас возненавидит. Внуки забудут. У вас никого не будет. Вы умрёте в этой квартире в одиночестве. И вас найдут через неделю, когда соседи почувствуют запах.
Я посмотрела на неё. Спокойно.
– Может быть. Но это будет моя жизнь. В моей квартире. Без вас.
Кристина выпрямилась. Развернулась. Вышла из кухни, громко топая.
Прошло десять дней. Они не говорили о съезде. Делали вид, что разговора не было. Жили как обычно. Кристина сидела в комнате, смотрела сериалы. Паша уходил на работу, возвращался, молчал. Я готовила, убирала, молчала тоже.
На одиннадцатый день я зашла в большую комнату. Кристина лежала на кровати с телефоном. Я встала в дверях.
– Кристина, осталось три дня до конца срока, который я дала. Где вы будете жить?
Она не подняла головы.
– Нигде. Мы остаёмся здесь.
– Нет.
Она посмотрела на меня.
– Вы нас всё равно не выгоните.
– Выгоню.
– Попробуйте.
На следующий день я пошла в отделение полиции. Объяснила ситуацию участковому. Он выслушал, кивнул.
– Квартира оформлена на вас?
– Да. Вот документы.
Он посмотрел. Кивнул.
– Сын прописан?
– Нет. Он уехал после женитьбы двадцать лет назад. Никогда здесь не был прописан.
– Хорошо. Вы можете написать заявление о самоуправстве. Мы приедем, составим протокол, дадим срок на добровольное выселение. Если не съедут — принудительное выселение через суд.
Я написала заявление.
Через два дня, пятого декабря, приехала полиция. Два сотрудника — мужчина лет сорока и женщина лет тридцати. Я открыла дверь, впустила их. Кристина вышла из комнаты. Лицо побелело.
Полицейские объяснили ситуацию. Квартира оформлена на меня. Паша и Кристина не прописаны, не имеют прав на проживание без моего согласия. Я отозвала согласие на их проживание. Им даётся семь дней на добровольный съезд. Если не съедут — принудительное выселение через суд.
Кристина молчала. Паша стоял в дверях комнаты. Лицо серое.
Полицейские ушли. Я закрыла дверь. Повернулась.
Кристина стояла посреди коридора. Смотрела на меня. Губы тряслись.
– Вы... реально вызвали полицию? На своего сына?
– Не на сына. На вас.
– Я — мать его детей!
– Не жена. Вы не расписаны. У вас нет никаких прав на эту квартиру.
Она открыла рот. Закрыла. Развернулась. Ушла в комнату. Хлопнула дверью.
Паша не вышел. Весь вечер сидел в комнате. Я слышала, как они там разговаривают — громко, зло. Кристина кричала. Паша отвечал тихо.
Утром Паша вышел на кухню. Я сидела за столом с чаем. Он сел напротив. Молчал минуту. Потом сказал:
– Мы съедем через пять дней.
Я кивнула.
– Куда?
– К её матери. В Подмосковье. Временно.
– Хорошо.
Молчание.
– Мам...
– Да?
– Ты правда хочешь, чтобы мы уехали?
Я посмотрела на него.
– Да, Паша. Правда.
Он кивнул. Встал. Ушёл.
Через пять дней, десятого декабря, они съехали. Утром вызвали такси. Паша вынес чемоданы. Кристина вышла последняя. Дети бежали впереди. Она остановилась в дверях. Посмотрела на меня.
– Вы пожалеете.
Я ничего не ответила.
Она вышла. Дверь закрылась.
Я осталась одна.
Прошла в большую комнату. Восемнадцать метров. Окна на юг. Солнце лилось в окно — яркое, тёплое, декабрьское. Я села на кровать. Мою кровать. В моей комнате. В моей квартире.
Встала. Открыла шкаф. Пустой. Пошла на кухню, принесла свои вещи. Повесила их обратно. Платья, кофты, юбки. Всё на своих местах.
Пошла в маленькую комнату. Достала фотографии с полки. Принесла на кухню. Повесила обратно на стену. Гвозди были на тех же местах. Фотография мужа порванная — я склеила её скотчем. Получилось некрасиво, но теперь она снова на стене.
Вечером я легла на свою кровать. В большой комнате. Закрыла глаза. Тишина. Холодильник на кухне, но отсюда его почти не слышно. Никаких голосов. Никаких шагов. Только тишина.
Я заснула в десять вечера. Проснулась в восемь утра. Впервые за четыре месяца. Спина не болела. Я встала, распрямилась. Никакой боли. Прошла на кухню, поставила чайник. Села за стол. Посмотрела на фотографии на стене. Муж улыбается. Паша в первом классе улыбается.
Тишина.
Прошёл месяц. Паша не звонил. Я не звонила ему. Я понимала — он злится. Обижен. Считает, что я выгнала его с детьми на улицу в декабре. Может быть, когда-нибудь он поймёт. Может быть, нет. Но я не жалею.
Я вернула свою жизнь. Свою комнату. Свою квартиру. Тридцать четыре года я вложила в этот дом. Двадцать лет платила кредит. Жила здесь, работала, растила сына, хоронила мужа. Это моя жизнь. И никто не имеет права отнимать её у меня. Даже мой собственный сын.
Я сижу сейчас в большой комнате. Солнце светит в окно. Вяжу новый свитер для Маши — купила новые нитки и спицы. Может, когда-нибудь отдам ей. Может, нет. Но я вяжу. В своей комнате. В своей квартире.
Тридцать четыре года этот дом мой. И он останется моим.
Я перегнула?