Если бы был рейтинг истпартовских мемуаристов, то в Топ-10 вошли уже известный подписчикам моего канала Василий Антонович Изварин и ныне представляемый Кузьма Андреевич Бондарь не столько за точность изложения фактов (тут им случалось ошибаться), сколько за глубину отражения потока событий, приведших к известному финалу. Их насыщенное описание человеческих страстей привораживает, как хорошая литература.
Кузьма Андреевич Бондарь был активным корреспондентом многих советских органов. О нем известно, что родился в 1900 г., достаточно образован, не глуп, наблюдателен и имел природный литературный дар. В 1928-1932 г. он жил на станции Овечка, будучи членом колхоза "Буревестник"; учился в Институте пищевой промышленности. Наиболее часто в 1920-е гг. он обращался в Северокавказскую краевую комиссию помощи красным партизанам и демобилизованным красноармейцам, куда писал непосредственно на имя ее председателя Дмитрия Петровича Жлобы, под командованием которого служил в Гражданскую. Он умело будил воспоминания о геройствах прошлых лет с тем, чтобы напомнить о себе и получить столь необходимое в то время удостоверение красного партизана.
В письме-заявлении он писал в 1928 г., подчеркивая советскую правильность Жлобы:
«Комкор Думенко говорил в оперативной записке тов. Жлобе, когда наступали с Манычско-Балабинского на х. Веселый: "В учителях я не нуждаюсь" (писалось рукой Блехерта, а Думенко, попав в лапы контрреволюции, подписал это). Убийство т. Микиладзе, когда мы находились в Нижнее-Соленом хут[оре] и вообще весь процесс с т. Думенко, бесившейся способностью т. Жлобы, боясь потерять авторитет, пока и не попал на шлепку».
В 1930 г. Бондарь напомнил Жлобе, что причиной ссоры между Жлобой и Думенко и Блехертом в Новочеркасске был трофейный автомобиль. Борис Макеевич приказал реквизировать его у подчиненного ему комдива Жлобы, хотя тот просто с ума сходил от всякой техники, будучи профессиональным шахтным механиком.
Из этих воспоминаний Кузьмы Бондаря и выросли записки, отрывок из которых предлагаются вашему вниманию. Они датированы 1932 г.
1919 год был наиболее тяжелым для нашей молодой Республики. Контрреволюция в летние месяцы наиболее имела свои успехи в борьбе с большевиками, или как они называли с «Совдепией». Успешные бои для противника начались с мая месяца и до сентября 1919 г[ода]. Наша часть, где я служил, стояла по-над рекой Маныч, в калмыцких степях, в селении Шандаста, именуемая: Отдельная стрелковая бригада под командой генерала Зворыгина, начальника кавалерии т. Балахонова и военкоме члена Реввоенреспублики тов. Анисимова.
10 мая противник по всему Маныческому фронту повел успешное наступление и, в частности, на нашу часть противник внезапно на рассвете напал врасплох, так что мы из селения Шандаста выскочили в панике и беспорядке, не успев снять свою радиостанцию, оставив мотор. За селением мы, отступая, приняли с большим трудом боевой порядок и отступили в селение Ченгир, где, благодаря опытному начальнику радиостанции т. Смирнову, с помощью имевшегося старого мотора и использовании церковного купола вместо радиомачты установили связь с постом Харахузы, куда нам и было дано распоряжение отступить. Положение нашей части в то время было критическое. Красноармейцы были голые, раздетые и босые, и полуголодные, т. к. бездорожье астраханских степей и отсутствие хороших средств передвижения не позволяло с тылу к нам на фронт доставить вовремя все необходимое: огнеприпасы, обмундирование и продукты питания. На стоянке в Харахузах наша часть голодала форменным образом: выдавали хлеба сначала по фунту, потом по ¾ фунта и дошло до ½ фунта, приварок с мясом тоже был в недостатке и не каждый день. Были случаи, когда хлеба совсем не было ни крошки.
Из штаба армии, находящегося в г. Астрахани, был получено по радио приказ: развить наступление в направлении Элиста – Кулюрта – Бислюрта и Яшкуль. Настроение бойцов было тяжелое в связи с недоеданием, голые и босые, и вдобавок ограниченное количество боеприпасов (патрон, снарядов) вызывало недовольство и ропот. Были среди бойцов «разговорчики»: «Нас продали, издеваются над нами, хотят, чтобы мы подохли в этих проклятых астраханских песках». Успехи деникинской армии, наше отступление окончательно угнетали бойцов, и к командиру бригады тов. Зворыгину как старикашке и генералу старого времени бойцы становились в недоверии перед ним, несмотря на то, что военкомом был член Реввоенреспублики тов. Анисимов. В связи с получением приказа из г[орода] Астрахани возобновить наступление по бригаде был разработан приказ, и было отдано распоряжение выступить. Сначала должна двинуться кавалерия, а за ней пехота. Рано утром (не помню число), числа 20 мая, начальник кавалерии т. Балахонов выстроил бойцов-кавалеристов и отдал приказ двинуться в наступление в направлении Элисты. Во время построения кавалерии бойцы-пехотинцы окружили кавалерию и ждали, что будет дан приказ отступать на Астрахань, а как только услыхали приказ вновь наступать на противника, то с криком: «Вы что, предать нас хотите!» – набросились со штыками на т. Балахонова, и только благодаря вступившимся кавалеристам не дали растерзать т. Балахонова.
После этого т. Балахонов подъехал к штабу бригады, где встретил его т. Анисимов и спросил: «В чем дело?» Балахонов ответил: «Выполнить оперативный ваш приказ не могу. Бойцы отказываются идти в наступление. Они требуют отступление на г. Астрахань, обуть, одеть, накормить, и только тогда пойдут в бой. Сейчас, во время отдачи кавалерии приказа, пехотинцы на меня набросились в «штыки».
Взволнованный и вспыливший военком Анисимов ответил Балахонову: «Трус, а не командир, предаешь интересы революции, маловер!» Балахонов ответил: «Если Вам желательно, чтобы я погиб от руки взбунтовавшихся пехотинцев, я пойду на это смело». В это время подошла вооруженная винтовками толпа пехотинцев и стала кричать:
«Вы предали нас кадетам. Накормите нас, обуйте, оденьте и тогда спросите с нас выполнение приказов. Наступать мы не будем. Требуем отступления, пока еще не подохли, на Астрахань».
Возле штаба бригады целое наводнение бойцов, крик, шум. Теперь военком Анисимов воочию убедился, что т. Балахонов прав, что положение с бригадой катастрофическое. Открылся нежданный митинг. Выступил с длинной речью т. Анисимов, обрисовавший положение фронта, значение революции и призывал к наступлению. Выступили бойцы, упрекали комсостав и высказывали свое недоверие. Требовали обмундирование, питание и боеприпасы. Митинг затянулся на целый день. Бойцы стояли на своем. Комсостав решил не наступать. На другой день т. Анисимов выехал в г. Астрахань для разрешения создавшегося положения. Дней через пять были отозваны в Астрахань начальник кавалерии т. Балахонов и комиссар бригады т. Зворыгин. Вместо них приехали командиром бригады тов. Жлоба Дмитрий Петрович и военкомом т. Голозубов Василий. Был снова проведен митинг, и после митинга наша часть стала отступать на станцию Абганерово на Царицын. Бойцы быстро ужились с новым комсоставом и гордились своим непоколебимым и закаленным в боях тов. Жлобой. <…>
[Сентябрь 1919 г.] В связи с проведением лозунга «Пролетарий на коня», возвратившимся по выздоровлении из лазарета т. Думенко был сформирован новый конный корпус, в состав которого вошло три кавалерийских бригады: наша бригада, именуемая 1-я Партизанская кавбригада под командой т. Жлобы, 2-я Горская и 3-я Донская – командир т. Лысенко. Сформированный корпус состоял, главным образом, из добровольцев и красных партизан Ставропольской губернии, Донской и Кубанской области – стойких бойцов, крещеных огнем и мечом и закаленных в боях. С первых дней корпус показал свою силу, стойкость, мужество и страх противнику, который не выдерживал атаки наших бойцов. <…>
[О взятии Новочеркасска 7 января 1920 г.] Во время борьбы с противником политсостав Красной армии зорко следил за командным составом, за боеспособностью бойцов, за отношением бойцов к взятым в плен деникинцам, и отношением к мирному населению, не допуская: разгильдяйства, издевательства, грубости, насилия, побоев и всех тех жестких пыток, какие проявлялись со стороны «сынов родины». С переходом из оборонительного положения в наступление политсостав с комсостав еще больше усилили революционную законность и бдительность в недопущении всех безобразий, какие могли проявляться по несознательности и из-за мстительности со стороны наших бойцов. При всяком удобном моменте при занятии того или иного населенного пункта, в особенности при продвижении по Донской области, во время стоянки-передышки проводились часто митинги среди населения с участием воинских частей. На этих митингах наши военкомы, политработники, комсостав и бойцы подробно разъясняли, что хочет и к чему стремится золотопогонная свора, помещики, банкиры и кулаки, и в противовес подробно доказывали, разъясняли мирному населению, за что борется Красная армия, к чему стремятся большевики и советская власть.
Деникинцы проповедовали широкому населению так:
«Большевики – предатели родины, продали ее немцам. Красная армия на своем пути уничтожает все: громит и сжигает церкви, иконы, расстреливает невинных попов, издевается над населением, насилует женщин и убивает стариков и вырезают детей в люльках».
В общем, клевете на большевиков и Красную армию со стороны деникинцев и кадетов не было границ, что только могло сбрести в голову, то и «проповедовали». В действительности картина, факты были с противоположной стороны. Во время рейда Мамонтова его «доблестные сыны родины» показали себя полностью: издевались над мирным населением, грабили, насиловали молодых женщин и девиц, устраивали виселицы и пороли мужчин. В нашем корпусе, как говорят «в болоте не без черта», тоже был злополучный случай: боец Слюсарев в одном населенном пункте (сейчас не помню его названия и не припомню даты) изнасиловал дочь попа и забрал, вернее сказать, стащил с руки золотое кольцо и с ушей золотые серьги у попадьи. Поступок бойца Слюсарева опозорил весь корпус, и этот позор был сглажен самым суровым образом. Несмотря на то, что боец Слюсарев был доброволец, красный партизан Ставропольских отрядов, отважный примерный боец, герой атаки и незаменимый друг и товарищ среди бойцов, он поплатился за этот поступок своей жизнью. Срочно было рассмотрено дело полевым судом, постановившим применить к т. Слюсареву высшую мерe наказания – расстрел. Приговор был приведен в исполнение с предварительным митингом на глазах наших бойцов (об этом случае я уже писал вам подробно). Вот как жестоко Красная армия расправлялась с теми, кто посягал на революционную законность, на преступность и издевательство мирного населения, невзирая на лица.
Наш корпус, выполняя приказ за приказом, твердо и непоколебимо приближался к гнезду контрреволюции, ее твердыни – городу Новочеркасску. Каждый бой, каждое выполнение приказа за приказом накоплял на наш корпус доблесть, стойкость, мужество и славу, занося все это на исторические страницы красной конницы пролетариата в Великую Октябрьскую революцию и революционные бои с русской контрреволюцией. Но, несмотря на беззаветную храбрость наших красных бойцов, в корпусе среди высшего командного состава было неблагополучно. Болезнь высшего командного состава носила глубокий внутренний характер, так что бойцам, низшему полит- и комсоставу было не в силах это обнаружить. Эту внутреннюю болезнь, внутреннюю заразу удалось вскрыть своевременно лишь только высшему политсоставу военкому корпуса т[оварищу] Николаеву с помощью военкомов бригад. Остальной политсостав первое время и не знал этой болезни. Хотя в целом корпус считался боевым и стойким, но если рассматривать и сопоставлять боеспособность между бригадами, то первой по боеспособности особенно выделялась 1-я Партизанская бригада под командой опытного командира т. Жлобы Д. П., затем шла 3-я Донская кавбригада под командой т. Лысенко и на последнем месте была 2-я Горская кавбригада. Любимой бригадой для Думенко была, наоборот, 2-я Горская бригада, т. к. в ней были большинство старые бойцы Думенко, когда у него был еще помощником Будённый.
При выполнении оперативных приказов по корпусу должны были поочередно меняться бригады в том отношении, какая бригада идет головной, какая в центре и какая в хвосте – арьергардом. Во время отдачи приказов по корпусу можно было за определенный период времени заметить, что всегда наиболее трудные задачи, сопряженные с большой опасностью и риском, давались в разрешение 1-й Партизанской кавбригаде и частично 3-й Донской. Это стало заметно в последнее время перед занятием Новочеркасска не только командно-политическому составу корпуса, но и рядовым бойцам. Чем ни трудней и чаще давались приказы 1-й Партизанской комкором Думенко, тем комбриг т. Жлоба успешно и блестяще выполнял их, накопляя этим невольно авторитет и славу боеспособности своей бригаде, бойцы которой всякий приказ Жлобы выполняли бесстрашно и смело, гордясь своим командиром Жлобой. Это положение еще сильней озлобляло комкора Думенко, и подстрекаемый начальником оперативной части штаба корпуса некто Блехертом (генерал старого времени)[1] Думенко стал ненавидеть Жлобу, видя в нем опытного командира, конкурирующего своими способностями в военно-стратегических отношениях. Это, по моему мнению, была основная искорка зарождения ненависти и честолюбия комкора Думенко, приведшая его под влиянием Блехерта к «бонапартизму Думенко».
Город Новочеркасск – гнездо казачьих генералов и всей контрреволюции деникинской армии, противник не решался сдать без боя, а, наоборот, пустил в ход все, что имелось в его распоряжении: пехоту, кавалерию, танки и бронепоезд. Еще не доходя за 100 верст до Новочеркасска, противник начал оказывать упорное сопротивление, и хотя по нашему корпусу должны были поочередно меняться бригады, т. е. быть при наступлении в авангарде, в средине и арьергарде, но последнее время от Каменской и до занятия Парамоновских рудников, расположенных верст за 15 от Новочеркасска, двигалась все время головной по корпусу 1-я Партизанская кавбригада, переутомленная сплошными упорными боями. Накануне взятия города занять его подступы, в силу создавшегося положения, головной по корпусу пошла 2-я Горская, в средине – 3-я Донская и наша 1-я Партизанская – в хвосте.
В километрах 6-8 от города противник встретил наш корпус пехотой, прикрываемой по флангам кавалерией, сзади – тоже кавалерией и танками. А с правого фланга к ним по железной дороге курсировал его (противника) бронепоезд, бросавший беспрерывно по нас снаряды, которые из-за дальности расстояния почти не приносили нам вреда. Это было 24 декабря 1919 года. Стояла тихая ясная причудливая погода с белой пеленой на земле – мягким белым снегом, выпавшим толщиной около четверти и слепившим бойцам и лошадям взоры отображающими в нем лучами солнца. Тиха, спокойна и прекрасна была природа, но не спокоен был люд в этой окрестности. В предсмертных конвульсиях контрреволюция собирала свои разбитые полчища в надежде задержать грозную Красную лавину. Бойцы 2-й Горской бригады завязали бой с противником, но под напором пехоты, кавалерии и, главным образом, трех чудовищных танок, морально действующих на бойцов, бросились в панику. Главную линию боя пришлось занять 3-й Донской бригаде как находившейся в очереди боя за 2-й Горской. Сломить вышедших на передовую линию танки, открывшие пулеметный и артиллерийский огонь из орудий «Гочкиса», не смогла также и 3-я Донская и вынуждена была отступать боевым порядком. Комкор Думенко, следивший с высокого стога сена в бинокль за ходом боя, вынужден был испытать и померяться силами – последней надеждой на 1-ю Партизанскую бригаду, дав ей приказ выступить на линию боя. Комбриг т. Жлоба, как и всегда вертлявый, жизнерадостный со сверкающими глазами, быстро приказал выстроиться его любимым полкам: 1-му Кубанскому (комполка т. Цапенко Василий) и 2-му Таманскому (комполка Белов Максим Трофимович). Объезжая выстроенные полки, отдавая распоряжение командирам, как вести бой, он, воодушевляя бойцов, говорил:
«Ребята, танки – чепуха! ерунда! Нам необходимо сейчас быстрым дружным натиском проскочить танки и изрубить живую силу, а комартдив, т[оварищ] Чуркин, артиллерией разобьет танки. Итак, ребята, не подкачать!».
Настроение бойцов было напряженное, особенно в этот подготовительный момент к атаке, когда мы находились выстроенными в колонны с обнаженными сверкающими на солнце клинками, в ожидании с высшим напряжением нервов и мозга момента команды, а противник, нас не замечаемый, продолжал наступление в нашу сторону с проклятыми гурчащими смертоносными танками, которые, судя по звуку, были возле нас не далее километра. Как только подошли к нам вплотную танки, мы по команде: «В атаку, ура!» – быстро выскочили из балки на возвышенность, проскочили мгновенно танки и стали рубить кавалерию и пехоту. Оставшиеся позади танки вынуждены повернуться назад и открыть огонь и по нас, и по своим. Такой неожиданный налет для противника бросил его в панику, и он в беспорядке бежал к Новочеркасску. Командир нашего артиллерийского дивизиона тоже не дремал: артиллерия выскочила на возвышенность и по барахтавшимся танкам открыла огонь. У первого танка была снарядом сорвана гусеничная цепь, лишив его этим способности передвигаться, а на второй танк наш боец (горец-осетин) бросил бомбу, но безрезультатно, и кричал команде танка: «Вылезай! Вылезай!» Началась стрельба по второму танку, в результате опытной стрельбы снаряд попал прямо в танк, отчего в танке загорелся горючий материал и огнеприпасы. Третий танк, отступая панически, застрял в овраге, с которого выбраться не смог. Обслуживающая команда первого и третьего танка пыталась спастись бегством, упорно геройски обороняясь револьверами и бомбами, но вся была уничтожена нашими бойцами.
Вся эта операция боя началась по полудни 24/XII-19 г., и к вечеру мы заняли предместье города – Хотунок, отделяемый от города небольшой речонкой, на которой наши сорвали мост и этим не дали отступить в город еще одному танку, шедшему на подкрепление своим трагически погибшим коллегам.
Наши саперы также сорвали линию железной дороги, отрезав этим отступление бронепоезда противника, который был с наступлением темноты ими (противником) взорван. С наступлением темноты мы уже у преддверия города, а Хотунок наводнен людским и конским составом нашего корпуса. Таким образом, бойцы 1-й Партизанской на страницу истории Гражданской войны занесли свое мужество, геройство с клинками в руках, бросавшиеся на чудовищные броневые танки. Энтузиазм бойцов, борьба за светлую жизнь, вера в победу – все это создал такой натиск красной лавины, перед которой не оказалось никаких преград!
Поздно вечером в квартире полевого штаба 1-й Партизанской комбриг Жлоба вел оживленный разговор со своим начальником штаба тов. Ермаковым Андреем, делясь впечатлением сегодняшнего исторического боя и высказывая свое мнение, как можно будет сейчас занять город. Через некоторое время прибыл комкор Думенко со своим начоперчасти Блехертом и послал за комбригами 2-й Горской и 3-й Донской, которые не замедлили прибыть. Присутствуют также некоторые военкомы, военком корпуса Николаев, наши командиры полков т. Цапенко, Белов, Тучин.
Открылся Военный совет подобно в Наполеоновскую войну в деревне «Филях», так у нас в Гражданскую войну в местечке Хотунок. Были различные толки и мнения: как, когда брать город, сейчас или ждать до утра. Мнение большинства: Думенко, Блехерта, комбрига 2-й за то, что наступление на город повести завтра, 25 декабря, как будто за это был и Жлоба, говоря: «Ну, конечно, дело отложить до завтра, а то как лезть в город ночной темнотой? Может противник устроил засады, волчьи ямы и пр[очее]». Решено было окончательно повести наступление на город утром. Как только на этом все согласились, тогда Жлоба заявил:
«Ну и трусы вы! Город уже почти в наших руках, и еще ждать до утра? Давай комкор мне приказ занять город сейчас, и я это выполню немедленно, блестяще. Но только одно условие: передайте всю артиллерию корпуса в распоряжение моего комартдива т[оварища] Чуркина».
Комкор Думенко откашлялся, поморщился и сказал Блехерту:
«Пиши: комбригу 1-й Партизанской повести немедленно наступление на город, передав всю артиллерию корпуса в распоряжение комартдива 1-й Партизанской т[оварищу] Чуркину для проведения успешного наступления».
Блехерт достал полевую книжку, написал распоряжение, Думенко, подписав его, передал т[оварищу] Жлобе.
Комбриг Жлоба со своим помощником т. Тучиным Федором Савельевичем, комполками Цапенко и Беловым, наштаба А. Ермаковым и командиром артдивизиона Чуркиным быстро разработали план наступления на город. Во время перехода через речонку, протекающую между городом и Хотунком, т. Чуркин открыл ураганный артиллерийский огонь по городу на шрапнель (По всему городу). Над всем городом в воздухе рвались снаряды, освещая беспрерывным разрывом таинственный город. Переход через речушку имел небольшое затруднение: окайм[л]енные льдом берега пугали лошадей, они фыркали и боялись идти в речку. Но потом напором погнали передних, а остальные шли уже спокойно. Во время переправы кто из бойцов оборвался с лошади в речку, вызвав этим смех среди бойцов.
Как только начали вторгаться в город и закончили переправу через речку, были брошены ракеты вверх – это сигнал прекратить артиллерийскую стрельбу. В разведку были пущены бойцы, знавшие хорошо город. Скоро добрались до центра города: оказывается, противник покинул город. По занятии города вслед вошли и остальные две бригады корпуса. В час ночи 25 декабря 1919 г. по радио была передана в зашифрованном виде сводка в штаб Юго-западного фронта: «Преподношу Рождественский подарок – город Новочеркасск. Комкор Думенко». Полевой штаб Жлобы остановился на Горбатой улице, №28.
Я со дня формирования корпуса попал в оперативную часть бригады, откуда попал в полевой штаб бригады в качестве технического работника при начальнике штаба т. А. Ермакова, будучи в то время уже членом партии. Приблизительно в час ночи по занятии города в канцелярию полевого штаба бригады приходит наш военком бригады Соколов с военкомом корпуса т. Николаевым. Они разбудили меня (я только улегся спать), и военком корпуса предложил мне немедленно сесть за пишущую машинку и в двух экземплярах отпечатать сводку, которую он диктовал по памяти, а я писал на машинке. Содержание этой политсводки в первой своей части заключало подробное описание боя, взятие города, стойкость и храбрость корпуса с особенным выделением 1-й Партизанской бригады. Описывалось настроение бойцов, растерянность противника. Все это для меня было ясным, понятным, известным, и я на машинке выстукивал эти строки, не напрягая внимание на сущность содержания. Вторая и главная часть этой сводки носили для меня совершенно новость и частичные ранние догадки о нашем высшем комсоставе. Вторая часть сводки начиналась так: «Гнездо контрреволюции в корпусе усиленными темпами развивается каждый день. Главарь контрреволюционного этого гнезда является начальник[ом] оперативной части полевого штаба корпуса (сокращенно «начполештакор») некто Блехерт, штабс-капитан старого времени. Он взял под свое влияние честолюбивого комкора Думенко, натравляет его на комбрига Жлобу, подстрекая тем, что если не подорвать авторитет Жлобы, то Жлоба не сегодня, завтра конкурент Думенко – вся эта работа возглавляется Блехертом. Думенко пошел на его удочку, заявляя: «Мой корпус, мои люди, мои лошади. Что хочу, то и делаю». В этой стачке, в этом блоке состоят также начальник штаба корпуса т[оварищ] Абраменко, комендант корпуса Носов, начальник отдела снабжения 2-й Горской (фамилию не помню). [Вписано: Кравченко]».
Вот приблизительно суть содержания этой политсводки. Дальше в ней говорилось, какие меры применяются политсоставом для успешного проведения выздоравливания и лечения комсостава корпуса. Уже тогда по содержанию сводки можно было видеть, что комкор Думенко, подпавший под влияние Блехерта, предал интересы революции своим поступком, место командира корпуса должен был занять Жлоба. Но все это пока что только слежка, все это держалось в большом секрете.
По занятию города Новочеркасска нашему корпусу был дан трехнедельный (отпуск) отдых. После отдыха мы двинулись опять в наступление через станицу Раздорскую, где мы перешли по льду через Дон и повели наступление в направлении населенных пунктов: Верхне-Соленый, Нижне-Соленный, Маныческо-Малабинский, хутор Весёлый, расположенный по левую сторону Маныча. Военком корпуса Николаев по болезни из корпуса выбыл, на его место прибыл военкомом корпуса т. Миколадзе, член Реввоенсовета Республики, старый большевик.
После боев за овладением Новочеркасска наш корпус вновь вступил в бой с противником уже по левую сторону Дона за овладением населенных пунктов Верхне- и Нижне-Солоный. Не помню, какого числа противник был выбит нашей частью и отброшен по ту (по левую) сторону Маныча в х. Весёлый. Уже приближался февраль месяц. Приказом из штаба Юго-Западного фронта было дано задание во что бы то ни стало нашему корпусу перейти, пока стоят морозы и свободный переход через Маныч, скованный льдом, с таким расчетом, чтобы еще и от Маныча отбросить противника, заняв стратегические все точки по ту сторону Маныча вплоть до станицы Хомутовской. Противник тоже учитывал свой стратегический план: во что бы то ни стало не допустить красных и задержать до разлива Маныча, что можно было ожидать не в далеком будущем. В силу создавшегося такого стратегического положения с обеих сторон (как со стороны Красной армии, так и белой) завязались упорные бои за овладением стратегического фронта по всему Манычу; старалась каждая сторона выполнить свою задачу до наступления оттепели и разлива Маныча.
При занятии нашим конкорпусом г. Новочеркасска конная армия Будённого одновременно заняла с упорным боем город Ростов. Противник, учитывая важность удержания фронта по Манычу, быстро стягивал все свои силы, группируя, главным образом, свою кавалерию. Наш корпус после упорного боя выбил противника из х. Весёлого и двинулся на населенный пункт Большая Таловая, на экономию Королькова-Янова. Но когда взятых в плен казаков стали отправлять в тыл через Весёлый на Маныческо-Балабинский населенный пункт, то противник, оказывается, вновь занял х. Весёлый, так что мы оторвались от своего тыла, потеряли связь со своими частями Красной армии как с правого, так и с левого фланга, и к тому же противник стал нас теснить из Большой Таловой. Ввиду создавшегося такого положения наш корпус вынужден был отступать боевым порядком обратно на х. Весёлый и вернуться на старые позиции по правой стороне Маныча. Но когда мы отступили с боем на х. Весёлый, то противник все время пытался броситься в атаку, которая отбивалась с нашей стороны контратакой. Не доходя х. Весёлого, нашей бригаде было дано распоряжение перейти Маныч возле Весёлого и занять боевым порядком позицию сразу же по-над Манычем, давая этим прикрытие и спокойную переправу остальным бригадам, принявшим бой под Весёлым. Не успели мы еще полностью перейти через Маныч и занять выгодную оборонительную позицию, как с правого фланга заметили целые полчища кавалерии, численностью которая далеко превосходила наш корпус. Отступавшие в это время через Весёлый 3-я Донская и 2-я Горская бригады кинулись, завидя такое большое количество кавалерии в панику, в беспорядке переходили Маныч так, что некоторые орудия застряли, проваливши лед в Маныче. Наша 1-я Партизанская первое время, делая артиллерийским огнем прикрытие отступающим 3-й Донской и 2-й Горской, держалась в боевом порядке. Но видя паническое бегство 3-й Донской и 2-й Горской, которые оставили нас позади, тоже не выдержали напора и, завидя огромные полчища кавалерии, бросились тоже за все время единственный раз в панику, отступая через Маныческо-Балабинский на Нижне-Соленый.
Противник преследовал нас по пятам, не давая нам никакой возможности принять боевой порядок. Но в паническом бегстве от Маныческо-Балабинского до Нижне-Соленого мы заметили, что по преследуемому нас противнику также ведется обстрел и преследование какой-то кавалерией; и противник, оказывается, гнался за нами, не проявляя храбрость, а теснимый также, как и наш корпус, этими полчищами неизвестно чьей кавалерии. В результате такого скомканного и непонятного боя от Маныча и за Маныческо-Балабинский поселок были разброшены по степи в панике бежавшими все орудия нашего корпуса и преследовавшего нас противника, который сильно пострадал от этой неизвестной кавалерии.
Растрепанный этим боем корпус на ночлег расположился в Верхнем и Нижне-Соленом. За ночное время выяснилось, что эта незнакомая кавалерия, оказывается, Конная армия Будённого, переходившая на наш левый фронт. На утро все наши орудия мы снова подобрали, и наша 1-я Партизанская заняла снова Маныческо-Балабинский пункт, куда прибыл в наш штаб командир армии т. Будённый и его военком армии тов. Ворушилов. Они смеялись над нашим паническим бегством, а нашему высшему комсоставу было стыдновато по самые, как говорят, уши. В связи с неполадками Жлобы с Думенком, Жлоба просил Будённого и Ворошилова принять 1-ю Партизанскую кавбригаду в состав Конармии.
Еще при первом наступлении на хут. Весёлый был один удобный момент ударить противника, на что Жлоба просил комкора Думенко разрешить ему своей бригадой нанести поражение противнику, но комкор подписал бумажонку в ответ Жлобе, писаную рукой Блехерта, где говорится так: «Наступать и самовольничать не разрешаю. В учителях я не нуждаюсь». Подписи: комкор Думенко, начштакороперчасти Блехерт.
За развивающимся антагонизмом между Думенко и Жлобой зорко следил комсостав корпуса. Мы стояли в Нижне-Соленом (точно не помню, или в Маныческо-Балабинском), к нам поздно вечером, часов в девять, приехал тайком военком корпуса т. Миколадзе, он поговорил секретно что-то с военкомом, говорил про Думенко с Жлобою с Ермаковым (нач. штаба), и заставили меня снять копии ответа письма Думенко, где говорится, что «в учителях я не нуждаюсь». Выяснив все, что его интересовало, Миколадзе стал уезжать обратно в Верхне-Соленый, где стоял полевой штаб корпуса. Тыловой штаб корпуса с начальником штаба корпуса Абраменко находился в станице Раздорской. Там же стояли все тыловые хозяйственно-административные единицы и обоз 2-го разряда всего корпуса. Жлоба предложил ему взять человека два-три бойцов для охраны. Военком Миколадзе ответил: «Не надо. Меня никто не видел, когда я сюда к вам ехал, хочу вообще вернуться обратно, чтобы никем не был замеченным», и выехал. Через полчаса по выезду Микеладзе наши два бойца ехали для связи в полевой штаб корпуса. Недалеко от населенного пункта Нижне-Соленого по дороге эти бойцы наткнулись на труп еще теплый, они узнали, что это убит военком корпуса Миколадзе, о чем дали немедленно знать нашему полевому штабу. Так погиб трагически наш военком корпуса, член партии с 1903 года и член Реввоенсовета Республики тов. Миколадзе, погибший от руки, как после выяснилось, от руки коменданта корпуса Колпакова его ординарца (фамилию не помню). Таким образом, контрреволюция, возглавляя командные власти корпуса, переходила от тайного заговора к действию. После этого политсостав еще больше встревожился и зорко следил за всеми действиями Думенко и его контрреволюцией. Скандал между Думенко и Жлобой дошел до такой степени, что Думенко арестовал его за якобы неподчинение и невыполнение приказов и под арестом направил в штаб Юго-Западного фронта. Конвоиров-бойцов хотел назначить Думенко для препровождения арестованного Жлобу из 2-й Горской, но Жлоба и политсостав выразил недоверие, и пришлось конвоиров назначить из бойцов 1-й Партизанской кавалеристской бригады.
По пути следования в штаб Юго-Западного фронта на дороге выехавший член Реввоенсовета из штаба фронта тов. Белобородов встретил т. Жлобу и вернулся с ним обратно в корпус. Тов. Белобородов получил приказ за подписью тов. Смиллга произвести арест всех виновных в убийстве военкома Микиладзе и арестовать всех контрреволюционных элементов, арестовав комкора Думенко и Блехерта как основных виновников. В приказе гласилось так: «Тов. Белобородову произвести арест комкора Думенко, начальника штаба Абраменкова, наштаба оперчасти Блехерта, коменданта корпуса Носова, его ординарца, начальника снабжения 2-й Горской за контрреволюционное деяние и за убийство военкома корпуса старого большевика тов. Миколадзе. В случае сопротивления стереть с лица земли на месте. Комкором назначить тов. Жлобу с поручением последнему сформировать обслуживающий состав полевого и тылового штаба корпуса». Да, мне пришлось приказ тов. Смиллги об аресте Думенко и его контрреволюционной шайки прочесть, там так и было написано: «В случае сопротивления стереть с лица земли».
Приезд тов. Белобородова с Жлобой в корпус производился со всеми предосторожностями; приехали ночью в станицу Багаевскую, где был сгруппирован в то время весь наш корпус. Приехали втихомолку в наш полевой штаб бригады. Секретным порядком был собран политсостав 1-й Партизанской, и наметили план ареста Думенко, Блехерта и других. В час ночи (не помню даты), когда все утихло, бойцы 2-го эскадрона Таманского полка под командой т. Попова с участием т. Жлобы, Белобородова произвели арест Думенко, Блехерта. На квартире комкора Думенко на дверях стояли два бойца как телохранители. К ним наши бойцы подошли и схватили, не дав им крикнуть. Другие вошли в комнату и спящего Думенко стащили с койки, схватив все его военные доспехи, а т. Белобородов и Жлоба стояли в то время возле двора. После этого в комнату комкора вошел т. Белобородов и объявил ему арест. Затем т. Белобородов начал упрекать комкора, что он предал интересы революции контрреволюционной своре, убил старого и стойкого бойца-большевика военкома Миколадзе. Думенко больше молчал и отнекивался. Тов. Жлоба тоже ему все наболевшее высказал, напомнил ему за бои, за инцидент в Новочеркасске, за автомобиль и прочие гонения.
Одновременно с арестом Думенко и Блехерта в станице Роздорской в эту же ночь и часы был арестован начальник штаба корпуса Абраменко. Утром всех арестованных под усиленным конвоем направили в Новочеркасск. Политсостав и командным составом разъясняли бойцам в кратких чертах причину ареста Думенко и других и призывали к спокойствию. За 1-ю Партизанскую и 3-ю Донскую сомнений никаких не было, но за 2-ю Горскую были опасения, что арест комкора Думенко взволнует бойцов. Все прошло спокойно, благополучно, и корпус под командой нового комкора тов. Жлобы с успехом повел бои и выполнение оперативных приказов.
Подробности суда комкора Думенко мне неизвестны, но в газетах читал вкратце под заголовком: Суд. «Бонапартизм комкора Думенко». Слыхал, что за это дело подвергнуты высшей мере наказания – расстрелу: Думенко, Блехерт, Абраменко, Носов, начальник отдела снабжения 2-й Горской и ординарец Носова. Так закончил с позором свой жизненный путь комкор Думенко, заслуживший в первые дни Октябрьской революции славу и честь красного командира.
Да, «Судьба играет человеком, она изменчива всегда, то вознесет его высоко, то бросит в бездну без стыда…».
[1] Автор ошибается: последним установленным чином И. Ф. Блехерта в русской императорской армии был чин штабс-ротмистра.
Текст воспоминаний К.А. Бондаря опубликован.
На сегодня это всё! Спасибо, что дочитали до конца:) Не забудьте поставить лайк, если вам было интересно, и подписаться на мой блог, а также на паблик в ВК "Меморика".