«Они — самые забавные и самые грустные священники новой эпохи. Их храм — лаборатория, их священное писание — данные, их молитва — доказательство от противного. Они верят только в то, что можно взвесить, измерить, разложить на составляющие и воспроизвести в стерильных условиях. Они смотрят на мир сквозь призму логики, как через узкую щель в броневой двери, и уверены, что видят всё.
Они презирают гедонизм — эту «примитивную погоню за удовольствиями». Для них наслаждение чашкой кофе на рассвете, когда язык узнаёт горьковатые ноты, а тело чувствует тепло фарфора — это не опыт. Это биохимическая реакция, которую можно описать формулой. Игру Баха для них можно свести к математическим интервалам, а закат над Танжером — к рассеянию света в атмосфере. Они разобрали мир на винтики и уверены, что собрали его обратно. Но они потеряли главное — душу машины. Её тихое жужжание, её тёплую вибрацию, её неповторимый запах масла и металла.
Я встречала их во все времена. Инквизиторов разума, которые сжигали на костре не ведьм, а метафоры. Которые объявляли ересью саму мысль о том, что истина может быть не только доказана, но и прочувствована. Их фанатизм ничуть не лучше религиозного. Та же нетерпимость, то же высокомерие избранных, тот же страх перед хаосом живого, непредсказуемого, иррационального чувства.
Их самая большая слепота в том, что они не видят — их собственная логика построена на вере. Вере в то, что наши чувства нас обманывают, а приборы — нет. Вере в то, что если чего-то нельзя измерить, то этого не существует. Это очень удобная вера. Она избавляет от необходимости иметь дело с неудобным, грязным, противоречивым миром человеческих переживаний. С миром, где любовь не является функцией, страдание не имеет уравнения, а красота — доказательства.
Они напоминают мне Адама в его самые мрачные дни, когда он пытался свести душу к набору колебаний или любовь — к выбросу нейромедиаторов. Но даже он, в конце концов, откладывает свои приборы, чтобы послушать, как старый блюз плачет в тишине ночи. Потому что он знает: между нотами есть нечто, что нельзя уловить осциллографом.
Беда не в рационализме. Беда — в фанатизме. В неспособности признать, что карта — это не территория. Что объяснение механизма часов не равно переживанию времени. Что можно знать всё о химическом составе красок на полотне Ван Гога и остаться совершенно глухим к крику его «Звёздной ночи».
Жалеть таких людей — глупо. Они счастливы в своём кристально чистом, вымороженном мире формул. Но смотреть на них — всё равно что смотреть на человека, который взаперти коллекционирует описания ветра, но никогда не выйдет на улицу, чтобы почувствовать его на своём лице.
Они верят только аргументам. Но самый главный аргумент жизни — это сама жизнь. Её грубая, нелогичная, роскошная, гедонистическая плоть. Её боль и её восторг. Они отрицают гедонизм, не понимая, что само стремление к знанию — и есть высшая, утончённая форма наслаждения. Наслаждения работой ума.
Так что пусть себе верят. Пусть строят свои безупречные модели.
А мы с Адамом будем пить наш чай, слушать трескивающую пластинку и наблюдать, как пыль танцует в луче света — это иррациональное, недоказуемое, совершенно бесполезное и бесконечно прекрасное таинство.
В конце концов, все их доказательства превратятся в пыль.
А танец пыли — останется».
Ева из фильма «Выживут только любовники»
Автор: Дарья Ликорис
Читайте далее:
Не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые главы