Елена всегда знала, что у Андрея особенный нюх. Он мог за километр учуять, где соседи жарят шашлык, и точно определял сорт чая, даже не глядя на пачку. Двадцать три года она смеялась над этим, называла его своей собакой-ищейкой.
В тот вечер он сидел на кухне, делал вид, что читает отчеты. На столе остывал ужин, который он разогрел ровно к десяти, как она обещала. Было уже половина двенадцатого.
Она вошла, стараясь ступать бесшумно. Каблуки-лодочки, купленные в прошлом году к юбилею, предательски цокали по паркету. В прихожей пахло духами и чужим табаком. Елена никогда не курила.
— Лен, — негромко позвал Андрей. Голос был спокойным, ровным, как гладь воды перед грозой.
Она замерла. Сердце ухнуло вниз, в самый желудок.
— Ты не спишь? Я думала…
— Иди сюда. Сядь.
Она послушно прошла на кухню. Андрей не смотрел на нее — смотрел на свои руки, лежащие на столе. Крупные, сильные руки плотника, которые он не отдал своей строительной фирме. Двадцать три года эти руки поднимали их детей, чинили кран, гладили её по голове, когда болела спина.
— Там у тебя на шее, — кивнул он. — Волос. Не твоего цвета.
Елена рефлекторно дернула руку к затылку. Пальцы нащупали короткий жесткий волосок. Пепельный блондин. У Игоря были такие. Модный ежик. Ему двадцать семь.
Тишина заполнила кухню до краев. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и погас.
— Ты любишь его? — спросил Андрей, все еще глядя на свои пальцы.
— Нет. То есть… я не знаю. Это вышло случайно. Мы много выпили, он такой внимательный, а ты… ты в последнее время…
— Я тебя бил? — перебил он. — Изменял? Пил? Оскорблял?
— Нет, но…
— Я просто работал, да? Копил на учебу детям, менял машину, на которой ты возишь внуков, когда они появятся. Я просто жил с тобой двадцать три года.
Она заплакала беззвучно, по-старушечьи, не размазывая тушь, потому что ресницы уже были наклеены в салоне, и она боялась их испортить.
— Я могу все исправить, — шепнула Елена. — Это была ошибка. Я больше никогда…
— Ты уже исправила, — Андрей встал, аккуратно задвинул стул. — Собирай вещи. Завтра к нотариусу. Квартиру оставлю тебе, сам перееду к маме, пока не найду что-то. Детям позвоню утром.
— Андрей, не надо детям! Они же готовятся к сессии, у Кати диплом…
— Детям, — повторил он и вышел из кухни, осторожно прикрыв дверь, словно боялся разбудить спящего ребенка.
Первые две недели Елена жила у подруги. Подруга слушала, кивала, подливала чай, а на третью неделю мягко сказала: «Лен, ну сколько можно? Ты сама выбрала. Давай я тебе помогу вещи перевезти в твою квартиру».
Квартира встретила ее запахом Андрея. Древесины, кофе, старой бумаги. Она не выносила этот запах раньше — ей казалось, от него пахнет скукой и предсказуемостью. Теперь она ложилась в его футболку и не стирала ее.
Игорь приезжал через день. Привозил суши, цветы, дорогое вино. Они пили, занимались любовью на новой постели, которую Елена купила взамен их с Андреем широкой кровати. Игорь говорил: «Ты такая страстная, Лена. С тобой и тридцатилетние не сравнятся».
Она расцвела. Похудела на пять кило, перекрасилась в пепельный блондин, купила кожаную юбку. Ей казалось, жизнь только начинается. Она ждала звонка от детей.
Катя позвонила сама через месяц.
— Мам, папа сказал. Это правда?
— Катюш, доченька, это сложно объяснить. Мы с папой просто отдалились друг от друга, а тут появился человек…
— Мам, прекрати. Ты предала отца. Ты предала нас.
— Как я могла предать вас? Я вас люблю!
— Ты разрушила семью. Из-за какой-то интрижки. Ты даже не представляешь, как он плакал в трубку. Никогда в жизни не слышала, чтобы папа плакал.
— Катя, я твоя мать. Ты не имеешь права меня судить.
— Имею. Мне двадцать три. Я не девочка. И я не хочу это обсуждать. На Новый год мы с Димой приедем к папе. Ты можешь прийти, если хочешь. Но мы будем у него.
Сын позвонил через неделю. Коротко, сухо.
— Мам, ты подала на развод?
— Да.
— Я перевожу свои вещи в квартиру отца. Ты не обижайся, но он один остался. Я приеду летом, помогу ему с дачей.
— А ко мне?
— Увидимся. Пока, мам.
Елена положила трубку. Впервые за много лет она осталась совсем одна. Даже подруга, отсидев с ней месяц траура по ушедшей жизни, мягко дистанцировалась: у нее самой были муж и внуки.
Игорь стал приезжать реже. Суши сменились пиццей, потом исчезли и цветы. Он отводил глаза, говорил о загруженности на работе.
Однажды вечером она застала его в телефоне. Он листал соцсети и улыбался.
— Кто это? — спросила Елена, стараясь, чтобы голос звучал легко.
— Да так, стажерка новая. Двадцать два года. Красивая, дурочка. — Он поднял глаза, встретил ее взгляд и вдруг осекся. — Слушай, Лен. Я, наверное, пойду.
— В смысле — пойдешь?
— Ну, мы же не собирались строить семью. Ты сама говорила, что тебе нужен просто… ну, глоток свежего воздуха. Я тебе дал эмоций. Давай расстанемся друзьями.
— А как же… ты же говорил, что любишь.
— Лен, ну посмотри на меня. Мне двадцать семь. Я хочу детей, ипотеку, чтоб жена в декрете сидела. А ты… ты замечательная женщина, правда. Но у тебя уже взрослые дети, тебе почти пятьдесят. Ты ничего не отжала при разводе — квартиру вам делить, бизнес у мужа остался. Я думал, ты хоть половину состояния… А ты просто ушла. Ну сама подумай, какие у нас перспективы?
Она ударила его. Впервые в жизни ударила мужчину. Игорь даже не уклонился — поймал ее руку, сжал запястье до боли.
— Не надо, — сказал он устало. — Не унижайся.
Он ушел. Хлопнул новой дверью, которую она установила, чтобы стереть память о старом замке, который Андрей смазывал каждую осень.
Елена опустилась на пол в прихожей. Сорок восемь лет. Квартира, которая пахнет чужим мужчиной. Дочь называет ее по имени. Сын перевез вещи отцу. Андрей не берет трубку.
На часах половина двенадцатого. Ровно в это время она пришла тогда, с корпоратива.
Она не спала всю ночь. А утром собралась.
Купила в магазине обычные продукты — те, что он любил. Гречку, молоко в мягкой упаковке, дешевые сосиски, на которые она всю жизнь ворчала. Батон нарезной. Кофе «Якобс» в синей банке.
Села в машину и поехала к свекрови.
Андрей косил газон. Май, вечереет, пахнет черемухой. Он постарел за эти три месяца. Или ей показалось.
— Здравствуй, — сказала она, выходя из машины с пакетами.
Он выключил триммер. Снял наушники.
— Зачем приехала?
— Продукты привезла. Мама твоя в больнице, ты один, небось, питаешься бутербродами.
— Я научился варить суп, — сухо ответил Андрей. — Тридцать лет прожил с тобой, запомнил рецепты.
Она поставила пакеты на крыльцо. Сделала шаг к нему.
— Андрюш, я дура. Самая последняя дура на свете. Прости меня.
Он смотрел мимо нее, на цветущую черемуху.
— Я его не люблю. Никогда не любила. Я просто… мне показалось, что жизнь проходит. Дети выросли, ты всё работаешь, я превратилась в приложение к плите и стиралке. А он сказал, что я красивая, что у меня глаза горят. Мне пятьдесят почти, а я как девчонка повелась на комплименты. Прости.
— Ты не за комплиментами пошла, — тихо сказал Андрей. — Ты за молодостью пошла. За тем, чего у нас с тобой уже нет и не будет. Я понимаю. Только я здесь при чем?
— Ты ни при чем. Ты самый лучший. Я это поняла, когда осталась одна. Дети от меня отвернулись. Катя сказала, что у меня нет права ее судить. А я ее даже не судила, я просто хотела, чтобы она поняла…
— Чего поняла? Что ты мать и тебе можно всё?
— Нет. Что я человек. Я ошиблась.
Андрей молчал долго. Потом поднял триммер, отнес в сарай. Вернулся, сел на ступеньку крыльца. Елена осталась стоять.
— Ты знаешь, — заговорил он, глядя на свои руки, — я ведь тебя с первого класса люблю. В восьмом за косички дергал, в десятом боялся подойти. После школы год ждал, пока ты бросишь того спортсмена. На свадьбе чуть не плакал от счастья. Когда Катька родилась, я ночами вставал, чтоб ты выспалась. Я тебе изменять не мог. Даже мысль отвращение вызывала.
— Я знаю, — прошептала она.
— Нет, ты не знаешь. Ты думала, я старый пень, домашняя мебель. А я всё помню. Как ты в коричневом платье на выпускной пришла. Как у Кати температура под сорок была, и ты уснула у кроватки, я тебя на руках в спальню нес. Ты даже не проснулась.
Она заплакала. В этот раз некрасиво, всхлипывая, размазывая слезы по щекам.
— Я всё исправлю. Я к психологу пойду. Буду ждать сколько скажешь. Только не прогоняй.
Андрей поднял на нее глаза. В них не было злости. Не было обиды. Была только усталость.
— Лена, я не могу.
— Почему?
— Потому что у меня внутри что-то сломалось. Я тебя простил. Честно. Я даже понимаю, почему ты это сделала. Но вернуться… я не могу. Потому что когда ты заходишь в комнату, я вспоминаю, что тебя касался другой. И всё внутри переворачивается. Я не могу так жить.
— Но мы же столько лет…
— Да. Спасибо тебе за эти годы. Они были лучшими в моей жизни. Но их уже не вернуть.
Он встал, отряхнул джинсы.
— Забери продукты. У меня всего полно. Мать из больницы привезет свои запасы.
— Андрей…
— Езжай, Лена. Не мучай ни меня, ни себя.
Он ушел в дом. Не оглянулся. Зажег свет на кухне, поставил чайник.
Елена постояла еще минуту. Потом села в машину и уехала.
Продукты остались на крыльце.
Через два дня пришло СМС от дочери: «Лена, папа сказал, что ты приезжала. Я рада, что вы поговорили. Надеюсь, ты теперь оставишь его в покое».
Елена прочитала сообщение, отложила телефон. Подошла к окну.
За окном был всё тот же двор, те же деревья, та же скамейка, на которой они с Андреем сидели, когда Кате было три года, а он держал ее на коленях и читал «Мойдодыра».
Ей показалось, что из окна кухни напротив виден свет. Андрей всегда оставлял его на ночь, боялся темноты.
Она смотрела на этот свет долго, пока он не погас.