Людмила Васильевна затеяла генеральную уборку. Не потому что было грязно — она и так держала квартиру в идеальном порядке — а потому что завтра воскресенье, а по воскресеньям приходят дочери. Вика с мужем Русланом, Настя с дочкой Алиской. Традиция, которую Людмила Васильевна завела после выхода на пенсию и которой очень дорожила.
Квартира у неё была хорошая. Трёхкомнатная, в кирпичном доме на тихой улице, с высокими потолками и большой кухней. Они с мужем Геннадием получили её когда-то от завода — оба работали на одном предприятии, она в плановом отделе, он — инженером. Тридцать восемь лет в этих стенах. Дочки выросли, разъехались, Гена вышел на пенсию и через два года слёг с инсультом. Три года она за ним ухаживала, а потом его не стало. Пять лет назад.
Людмила Васильевна протёрла фотографию мужа на комоде и поправила рамку. На фото Гена стоял у моря, загорелый, улыбающийся, в белой рубашке. Анапа, девяносто пятый год. Последний их совместный отпуск, когда ещё могли себе позволить.
Она вздохнула и пошла на кухню — ставить тесто для пирожков. Завтра нужны с мясом для Руслана, с творогом для Насти и с яблоками для Алиски. Каждый любит своё, и Людмила Васильевна помнила наизусть все предпочтения.
Воскресенье началось как обычно. К двенадцати подъехала Настя с Алиской. Девочке было девять, она обожала бабушку и каждый раз первым делом неслась в бывшую мамину комнату, где Людмила Васильевна хранила коробку со старыми игрушками и книжками.
– Бабуль, а можно я куклу возьму? Вот эту, с косичками?
– Бери, зайка. Она раньше маминой была, теперь твоя.
Настя расцеловала мать и пошла помогать на кухню. Младшая дочь была мягкой, домашней, работала воспитательницей в детском саду и жила с Алиской одна — муж ушёл, когда девочке было три года. Людмила Васильевна помогала как могла — и деньгами, и с ребёнком, и просто словом.
Через час приехала Вика с Русланом. Старшая дочь была другая — деловая, энергичная, с крепкой хваткой. Работала менеджером в строительной компании, хорошо зарабатывала. Руслан занимался ремонтами — бригадир, руки золотые, но характер непростой. Он вечно что-то считал, прикидывал, планировал. Людмила Васильевна относилась к зятю ровно: не плохой человек, просто слишком практичный.
Сели за стол. Пирожки разлетелись мгновенно, Руслан уже тянулся за четвёртым, Алиска перемазалась яблочным повидлом, Настя смеялась. Людмила Васильевна смотрела на эту картину и думала, что ради таких минут стоит полдня возиться с тестом.
А потом Вика отложила вилку, промокнула губы салфеткой и произнесла тем деловым тоном, который Людмила Васильевна давно научилась распознавать. Таким голосом старшая дочь начинала разговоры, в которых чего-то хотела.
– Мам, мы тут с Русланом подумали. У нас к тебе предложение. Деловое.
– Слушаю, – Людмила Васильевна поставила чашку.
– Смотри. Ты живёшь одна в трёхкомнатной квартире. Три комнаты, кухня, балкон. Для одного человека это огромная площадь. Ты же сама говоришь, что убираться тяжело, что комнаты пустуют.
– Говорю, – согласилась Людмила Васильевна. Говорила, было дело. Не подозревая, к чему это приведёт.
– А мы с Русланом живём в двушке. Нам тесно. Мы хотим ребёнка, но куда его — в зал, где Руслан работает за компьютером по вечерам? Или на кухню?
Людмила Васильевна слушала и чувствовала, как внутри нарастает знакомое тревожное чувство, которое всегда появлялось, когда Вика заходила издалека.
– К чему ты ведёшь, Вика?
– Переезжай в однушку, тебе одной хватит, – сказала дочь. – Мы нашли отличный вариант. Однокомнатная, свежий ремонт, рядом с парком. А мы переедем сюда. Разница в цене — мы её тебе отдаём. Все в плюсе.
Вот так. Ровно, спокойно, по-деловому. Как будто речь шла не о доме, в котором мать прожила почти сорок лет, а о сделке с недвижимостью.
Настя замерла с пирожком в руке. Руслан старательно смотрел в свою тарелку. Алиска, почуяв напряжение, тихонько спросила: «Мам, а что?» — и Настя шепнула ей: «Ешь, зайка, потом».
Людмила Васильевна помолчала. Посмотрела на Вику, потом на Руслана, потом — на фотографию Гены на комоде, которая была видна из кухни через открытую дверь.
– Однушку, значит, – повторила она.
– Да, мам. Однушка — это же удобно. Меньше убирать, коммуналка дешевле. Тебе будет проще.
– А ты видела эту однушку?
– Конечно. Мы с Русланом ездили. Тридцать четыре квадрата, пятый этаж, лифт есть. Район нормальный, магазины рядом. Тебе понравится.
– Какой район?
– Выхино.
– Выхино, – повторила Людмила Васильевна. Она жила в центре, в десяти минутах от метро, рядом с поликлиникой, к которой она прикреплена, рядом с парком, где гуляла каждое утро, рядом с библиотекой, куда ходила по четвергам. Выхино — это другой конец Москвы, час на метро с пересадкой.
– Мам, ну не в районе же дело, – Вика почувствовала сопротивление и чуть повысила голос. – Дело в том, что нам нужно пространство. Мы молодая семья, мы хотим детей. А ты одна гремишь в трёх комнатах. Это нерационально.
Нерационально. Людмила Васильевна посмотрела на кухню, где стояла та самая табуретка, на которой Вика в пять лет сидела и рисовала кошек. На стене — крючок, куда Гена вешал полотенце. На подоконнике — горшок с геранью, которую Людмила Васильевна пересаживала каждую весну уже двадцать лет. Нерационально, значит.
И тут заговорила Настя. Тихо, но твёрдо.
– Вика, ты серьёзно сейчас?
– А что? Я нормальное предложение делаю. Всем выгодно.
– Всем выгодно? Ты маму из её дома выселяешь — и всем выгодно?
– Никто никого не выселяет! Я предлагаю обмен. С доплатой!
– Ты предлагаешь маме бросить квартиру, где она прожила всю жизнь, где папа... – голос Насти дрогнул. – Где папа был. И переехать в однушку в Выхино. Чтобы тебе было удобно.
– Настя, не начинай. Тебе легко говорить — у тебя однушка и тебе хватает.
– Мне не хватает. Но я не прошу маму отдать мне свою квартиру.
Вика покраснела и повернулась к матери.
– Мам, ну скажи ей. Это же разумное решение. Ты сама подумай — зачем тебе три комнаты? Что ты в них делаешь?
Людмила Васильевна молчала. Она слушала дочерей, смотрела на них и вспоминала, как маленькая Вика прибегала к ней ночью, потому что ей приснился страшный сон. Как она прижималась к маме и шептала: «Мамочка, я тебя никогда-никогда не брошу». Шесть лет ей тогда было.
– Я скажу, – наконец произнесла Людмила Васильевна. И что-то в её голосе заставило всех замолчать. Даже Алиска перестала жевать и уставилась на бабушку.
– В первой комнате я сплю. На кровати, которую мы с отцом купили, когда переехали сюда. Матрас менялся три раза, а кровать та же. Она скрипит, и каждый раз, когда я ложусь, мне кажется, что Гена рядом. Это глупо, я знаю. Но мне шестьдесят три года, и я имею право на свои глупости.
Она перевела взгляд на среднюю дверь в коридоре.
– Во второй комнате — бывшей вашей с Настей — стоит швейная машинка. Я шью. Перешиваю соседкам платья, подгоняю внучке школьную форму. Это не просто комната — это моя мастерская. Мне там хорошо. Там свет правильный, с двух окон, и стол помещается, и манекен.
Потом она посмотрела на дальнюю комнату.
– Третья комната — Алискина. Туда внучка приходит каждое воскресенье и играет в куклы. И когда Настя задерживается на работе, Алиска ночует у меня. В своей комнате, в своей кровати. Я не собираюсь лишать её этого.
Людмила Васильевна посмотрела дочери прямо в глаза.
– Вика, я тебя очень люблю. Ты моя старшая, моя первая. Я помню, как держала тебя на руках в роддоме, и мне казалось, что я держу весь мир. Но то, что ты сейчас предложила, — это не обмен. Это значит, что ты посмотрела на мой дом и увидела квадратные метры. А я смотрю и вижу жизнь. Свою жизнь. И я её никому не отдам. Ни за доплату, ни за свежий ремонт, ни за лифт на пятом этаже.
На кухне было так тихо, что было слышно, как на плите тихонько булькает чайник.
– Если вам тесно — я помогу. Подкоплю денег, добавлю к вашим, чтобы вы могли обменять свою двушку на трёшку. Или найдём другой вариант. Но я останусь здесь. Это мой дом. Здесь каждая стена помнит нашу семью, и я из него уйду только тогда, когда сама решу, а не когда мне скажут, что это «нерационально».
Руслан, до этого молчавший, тихо встал и вышел из кухни. В прихожей зашуршала куртка — он вышел на лестничную площадку покурить, хотя бросил два года назад.
Вика сидела и смотрела в стол. Лицо у неё шло красными пятнами, глаза блестели. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов вдруг всхлипнула — коротко, некрасиво, как в детстве.
– Мам, прости. Я дура.
– Ты не дура, Викуля. Ты просто забыла, что дом — это не стены. Дом — это то, что внутри.
Вика встала, обошла стол и обняла мать. Крепко, как не обнимала давно. Настя подошла и обняла их обеих. Алиска, увидев общие обнимашки, радостно бросила пирожок и влезла в середину.
– Бабуль, а мы никуда не переезжаем? – спросила она.
– Никуда, зайка. Мы остаёмся.
Руслан вернулся через десять минут, пахнущий осенним воздухом. Сел за стол, помолчал, потом сказал:
– Людмила Васильевна, извините. Это я Вику подбил. Глупость сморозил.
– Я знаю, Руслан, – спокойно ответила она. – Съешь пирожок. С мясом, как ты любишь.
Зять послушно взял пирожок и стал жевать, глядя в окно.
Через два месяца Вика и Руслан нашли вариант обмена — сдали свою двушку, добавили накопления и купили трёхкомнатную в новостройке. Не в центре, но и не на краю света — нормальный район, с детской площадкой во дворе и поликлиникой в пяти минутах. Людмила Васильевна добавила им сто тысяч из своих накоплений, хотя Вика долго отказывалась брать.
– Мам, ну хватит, мы сами.
– Бери, Вика. Это не на квартиру. Это на детскую. Чтобы когда внук или внучка появится, комната уже была готова.
Вика взяла деньги и расплакалась.
Людмила Васильевна осталась в своей трёхкомнатной. В первой комнате — скрипучая кровать и фотография Гены. Во второй — швейная машинка и правильный свет из двух окон. В третьей — Алискины куклы и книжки.
По воскресеньям дочери по-прежнему приезжали на пирожки. Только теперь Вика, переступая порог, каждый раз обнимала мать и говорила:
– Привет, мам. Как дома?
И Людмила Васильевна каждый раз отвечала:
– Дома хорошо.
Потому что дома действительно было хорошо.