Нина Павловна возвращалась с работы и думала о том, что надо бы зайти в аптеку. Колено опять ныло — к дождю, наверное. Она поморщилась, переложила тяжёлый пакет с продуктами из правой руки в левую и свернула к знакомой вывеске.
В аптеке стояла очередь. Нина Павловна встала за полной женщиной в зелёном плаще и машинально стала разглядывать витрину. Мазь для суставов, обезболивающее, эластичный бинт... Она прикинула в уме, хватит ли денег до пенсии, и вздохнула. Должно хватить, если не покупать ничего лишнего.
Хотя какое там «лишнее». Она и так давно уже ничего лишнего себе не позволяла.
Домой она добралась к шести вечера. Однокомнатная квартира на четвёртом этаже без лифта — каждый раз эти ступеньки давались ей всё тяжелее. Нина Павловна отдышалась на площадке, открыла дверь и вошла в темноту прихожей. Тихо, пусто. Только холодильник гудит на кухне.
Когда-то здесь было шумно. Когда-то в этих стенах бегали двое детей — Лена и Игорь, и квартира казалась маленькой, тесной, набитой жизнью. А теперь вот — просторно. И тихо. Слишком тихо.
Нина Павловна разложила продукты, поставила чайник и села за стол. Достала из кармана телефон, посмотрела на экран. Ни одного пропущенного звонка. Ни одного сообщения. Она открыла переписку с дочерью — последнее сообщение было от неё самой, трёхдневной давности: «Леночка, как у вас дела? Как Мишенька, не болеет?» Без ответа. Открыла переписку с сыном — там ещё хуже. Последний его ответ — две недели назад, короткое «нормально всё, мам».
Она убрала телефон и стала пить чай.
Нина Павловна всю жизнь работала. Сначала на швейной фабрике, потом в ателье, потом, когда ателье закрылось в девяностые, бралась за что угодно — торговала на рынке, мыла полы в офисах, шила на заказ по ночам. Муж Виктор ушёл, когда Лене было восемь, а Игорю — пять. Просто собрал вещи однажды утром и сказал, что встретил другую женщину. Нина тогда даже плакать не стала — некогда было. На руках двое детей, съёмная квартира, и деньги тают как снег.
Эту однушку она получила от фабрики ещё до развода, и слава богу, потому что иначе жить им было бы негде. Сорок два квадратных метра на троих — маловато, но ничего, справились. Дети спали в комнате, она — на кухне, на раскладушке. Потом, когда подросли, купила им диван-кровать, а себе так и оставила раскладушку.
Тридцать лет. Тридцать лет она вкалывала, чтобы дети были одеты, сыты, чтобы учились. Лена окончила педагогический, Игорь — строительный техникум. Оба устроились, оба завели семьи. Нина Павловна гордилась ими — вытянула одна, без мужика, без помощи, на одном упрямстве и материнской любви.
Вот только в последние годы что-то пошло не так.
Лена вышла замуж за Олега, менеджера в какой-то компании, и переехала на другой конец города. Поначалу звонила каждый день, заезжала по выходным, привозила внука Мишеньку. Потом звонки стали реже — раз в неделю, раз в две недели. Потом — только по праздникам. На просьбы приехать отвечала: «Мам, ну ты же понимаешь, у нас столько дел, Мишка на кружки ходит, Олег на работе допоздна...»
Игорь женился на Светлане и жил поближе, в соседнем районе, но видела она его ещё реже. Света с самого начала дала понять, что свекровь в их жизни — фигура необязательная. Нина Павловна старалась не обижаться, но когда сын стал пропускать даже её день рождения, сердце сжималось.
В прошлом году, на шестидесятилетие, она накрыла стол на шесть человек. Наготовила салатов, испекла свой фирменный пирог с капустой, купила торт. Купила даже бутылку вина, хотя сама не пила. Ждала с двух часов дня.
Лена позвонила в четыре и сказала, что не приедет — у Мишки температура. Голос у неё был виноватый, но в трубке на фоне слышался смех и звон посуды, как будто дочь была в ресторане. Нина Павловна промолчала.
Игорь приехал к шести, один, без Светланы, без подарка. Посидел час, съел кусок пирога, сказал «с днём рождения, мам» и уехал, потому что «Света ждёт».
Нина Павловна тогда убрала со стола, выбросила салаты и легла спать в семь вечера. Не плакала. Просто лежала и смотрела в стену.
После того дня она решила: больше не буду навязываться. Не буду звонить первой, не буду просить о встречах, не буду напоминать о себе. Посмотрю, через сколько дети сами обо мне вспомнят.
Прошёл месяц. Лена позвонила один раз — спросить, не сохранилась ли у мамы выкройка школьного фартука для Мишкиного утренника. Нина Павловна продиктовала мерки и повесила трубку. Игорь не позвонил ни разу.
Прошёл второй месяц. Нина Павловна заболела — подхватила сильную простуду, температура держалась пять дней, кашель разрывал грудь. Она лежала одна, сама себе варила бульон, сама ходила в аптеку. Позвонила дочери — та ответила не сразу, а когда ответила, начала говорить торопливо: «Мам, давай потом, я на собрании». Потом не перезвонила.
Нина Павловна выздоровела сама. И что-то внутри неё окончательно сломалось.
Нет, не любовь к детям. Любовь никуда не делась, она сидела где-то глубоко и болела, как больной зуб. Сломалось терпение. Та самая бесконечная материнская готовность прощать, понимать, оправдывать. Тридцать лет она всё понимала. И вот — перестала.
Повод для разговора возник сам собой. Лена позвонила в начале ноября и бодрым голосом сообщила, что они с Олегом решили поехать в отпуск на десять дней и нужно, чтобы Мишу кто-то забрал из школы и посидел с ним.
– Мам, ты же свободна? Заберёшь его к себе? Он уже большой, проблем не будет.
– А почему не Олегова мама? – спросила Нина Павловна.
– У неё спина болит, ей тяжело. Ну мам, пожалуйста, выручи.
У неё спина болит. А у Нины Павловны — колено, давление и сердце, которое уже дважды давало сбои. Но об этом никто не спросил.
– Хорошо, – сказала она. – Привози. Но у меня есть условие.
– Какое? – насторожилась Лена.
– Приезжайте оба. Ты и Игорь. В субботу. Мне нужно с вами поговорить.
– Мам, ну что за церемонии, скажи по телефону...
– В субботу, Лена. И Игорю сама позвони, я не буду.
Лена, видимо, почувствовала что-то в мамином голосе, потому что спорить не стала.
В субботу они приехали оба. Лена — с Мишей, который тут же убежал смотреть мультики на бабушкином стареньком планшете. Игорь — один, как обычно, Светлана «не смогла». Нина Павловна усадила их за кухонный стол, за которым двадцать лет стояла её раскладушка, поставила чай и села напротив.
Дети переглянулись.
– Мам, что случилось? – спросил Игорь. – Ты заболела, что ли?
– А ты бы заметил, если бы заболела? – тихо ответила Нина Павловна.
– В смысле?
– В прямом. Я болела две недели в сентябре. Лежала одна с температурой тридцать девять. Звонила тебе — ты не брал трубку. Звонила Лене — она была «на собрании». Никто не приехал. Никто даже не перезвонил.
Лена побледнела.
– Мам, я не знала, что ты серьёзно...
– А ты спросила? Ты хоть раз за последние полгода спросила, как я себя чувствую? Как я живу? Есть ли у меня деньги на лекарства?
Тишина. Игорь уставился в свою чашку. Лена кусала губу.
– Я тридцать лет на вас горбатилась, – продолжила Нина Павловна, и голос её наконец дрогнул. – Тридцать лет. Спала на раскладушке, чтобы вам было удобно. Не купила себе ни одного нормального пальто, потому что вам нужны были куртки и кроссовки. На трёх работах пахала, чтобы вы выучились. И я не жалуюсь. Я бы всё это повторила, не задумываясь. Но я не понимаю, почему теперь, когда вы взрослые и у вас всё хорошо, вы забыли, что я существую. Вспоминаете только тогда, когда вам что-то нужно — посидеть с ребёнком, продиктовать выкройку. А просто позвонить и спросить: «Мам, как дела?» — на это у вас времени нет.
Она замолчала. Сердце колотилось, колено ныло, и очень хотелось заплакать, но она держалась.
Игорь первый поднял голову. Глаза у него были красные.
– Мам, прости. Я... Мне нет оправданий. Я действительно свинья.
– Ты не свинья, Игорёк. Ты просто забыл. Вы оба забыли.
Лена уже плакала, размазывая тушь по щекам.
– Мамочка, прости меня. Я правда замоталась, я думала, у тебя всё нормально, ты же всегда такая сильная...
– Сильная, – повторила Нина Павловна. – Да, я сильная. Но мне шестьдесят лет, у меня больное колено и пенсия четырнадцать тысяч. И мне бывает страшно и одиноко по ночам. И я тоже человек, которому иногда нужно, чтобы кто-то рядом просто сказал: всё будет хорошо.
Она наконец не выдержала — по щекам покатились слёзы, и она отвернулась к окну, чтобы дети не видели.
Но дети увидели.
Игорь встал, подошёл к ней и обнял. Неуклюже, как обнимают мужчины, которые не привыкли это делать. Лена вскочила и обхватила их обоих, уткнувшись лицом маме в плечо.
Так они стояли минуту, может две. Потом из комнаты выглянул Мишенька, увидел, что все обнимаются, и тоже прибежал. Влез между взрослыми, обхватил бабушку за талию и сказал:
– Бабуль, не плачь. Хочешь, я тебе свой мультик покажу?
Нина Павловна рассмеялась сквозь слёзы и погладила внука по голове.
После того разговора многое изменилось. Не сразу, не по щелчку — но изменилось. Лена стала звонить через день. Сначала чувствовалось, что она заставляет себя, но потом вошла во вкус — разговоры стали длиннее, теплее, живее. Миша начал приезжать к бабушке каждую субботу сам, на автобусе — всё-таки десять лет мальчику, взрослый уже. Лена вставила маме в телефон приложение для видеозвонков, и теперь они каждое воскресенье «виделись».
Игорь пришёл через неделю после того разговора — с продуктами, с лекарствами и с виноватым выражением лица. И со Светланой. Невестка, которую Нина Павловна видела от силы раза четыре в год, стояла в прихожей и мялась.
– Извините, Нина Павловна, – сказала она. – Игорь мне рассказал. Я не знала, что вам так плохо. Я думала...
– Ничего ты не думала, – буркнул Игорь. – И я не думал. Но теперь будем.
Светлана оказалась вполне нормальной женщиной, когда перестала держать дистанцию. Она стала раз в месяц забирать Нину Павловну к ним на ужин, а однажды привезла ей в подарок тёплый плед — сама связала. Нина Павловна накинула его на плечи, и ей стало тепло. По-настоящему тепло.
К Новому году она впервые за много лет не накрывала стол одна. Дети приехали все — с мужьями, жёнами и внуками. Квартира снова стала маленькой и тесной, набитой жизнью, шумом, смехом и звоном бокалов.
Нина Павловна стояла в дверях кухни, смотрела на этот шум и думала, что, может, стоило высказать всё это раньше. Не копить обиду, не молчать, не терпеть. Но потом подумала — нет. Всё случилось тогда, когда должно было случиться. Главное, что случилось.
– Бабуля! – крикнул Мишенька. – Иди к нам! Мы без тебя не начинаем!
Она улыбнулась и пошла к своим.