Вера не любила ноябрь. Это было время, когда тайга уже не золотая, но еще не белая — черная, мокрая, суровая. Ветер выл в печной трубе, как будто звал кого-то из прошлого, а старый сруб на кордоне скрипел, жалуясь на возраст.
Вере было тридцать. Три года назад она приехала сюда фельдшером в поселок лесозаготовителей, а когда предприятие расформировали, осталась на кордоне присматривать за хозяйством. Местные крутили пальцем у виска: молодая женщина, а живет как бирюк. Но Вере было всё равно. После того как бывший муж выставил её из квартиры с одним чемоданом ради молодой крали, люди ей нравились меньше, чем звери. Единственным, с кем она разговаривала, был Байкал — огромный лохматый пёс, помесь кавказца с алабаем.
В ту ночь Байкал взбесился. Он рвал цепь, хрипел и кидался на забор.
— Да уймись ты! — Вера накинула ватник поверх сорочки, сунула ноги в галоши. — Кого там принесло?
Она вышла на крыльцо. Дождь со снегом хлестал по лицу. Пёс лаял, глядя в сторону старого оврага, где проходила грунтовка, по которой ездили только лесовозы, да и то раз в месяц. Вера прислушалась. Сквозь шум ветра пробивался странный звук. Не вой, не скрип дерева. Сигнал. Монотонный, затихающий гудок автомобиля.
— Господи... — выдохнула она, хватая мощный фонарь.
До оврага было полкилометра непролазной грязи. Вера скользила, падала, ругалась про себя, но бежала. Луч фонаря выхватил тяжелую картину: черный, лакированный внедорожник лежал на боку в ручье, уткнувшись сплющенным передом в валун. Колеса еще медленно крутились в воздухе.
— Эй! — крикнула Вера, скатываясь по уклону вниз. — Есть кто живой?
Внутри, прижатый сработавшей подушкой, сидел мужчина. Голова запрокинута, на дорогом пальто темные пятна. Вера дернула дверь — заклинило. Она уперлась ногой в крыло, рванула изо всех сил, не жалея плеча. Железо поддалось.
Мужчина был без сознания. Лицо бледное. Вера привычным движением проверила дыхание. Жив. Слабое, едва заметное, но жив.
— Ну давай, — она обхватила его под руку. — Не смей уходить, слышишь? Не в мою смену.
Как она дотащила его до избы — не помнила. Помнила только тяжесть его тела и шумное дыхание Байкала, который тянул мужчину за рукав пальто, помогая хозяйке.
В доме было жарко натоплено. Вера стащила с незнакомца мокрую одежду, растерла медикаментами, укрыла пуховым одеялом. При свете лампы рассмотрела находку. Лет тридцать пять. Лицо холеное, гладкое, ни одной морщинки от ветра или солнца. Руки — отдельная песня: ногти ухоженные, кожа мягкая. На запястье след от часов, самих часов нет — видимо, потерял при несчастном случае на дороге.
— Городской, — фыркнула Вера, разглядывая бирку на рубашке. Бренд она не знала, но ткань на ощупь стоила как её зарплата. — И зачем тебя понесло на старую просеку в ненастье?
Он очнулся через двое суток. Вера как раз перебирала клюкву за столом.
— Пить... — раздался тихий хрип.
Она поднесла к его губам кружку с травяным отваром. Он пил жадно, давясь, проливая на подбородок.
— Тише, не захлебнись.
Мужчина открыл глаза. Серые, мутные, полные страха. Он обвел взглядом бревенчатые стены, пучки трав под потолком, русскую печь.
— Где я?
— В безопасности. Кордон Дальний.
— А я... — он попытался приподняться, но с тяжелым вздохом упал обратно. — Кто я?
Вера замерла с полотенцем в руках.
— В смысле?
— Я не помню, — он посмотрел на свои руки, потом на Веру. — Я помню гул. Удар. Холодную воду. И всё. Как меня зовут?
Вера подошла ближе, заглянула в глаза. Реакция на свет есть. Тяжелые повреждения, удивление. Потеря памяти.
— Документов при тебе не было. Машина твоя — груда металла. Так что пока будешь Павлом. У меня деда так звали. Крепкий был мужик.
Первую неделю Павел учился жить заново. Это было зрелище не для слабонервных. Взрослый мужик, который не знает, как держать ложку, и пугается треска дров в печи.
— Ты точно из знатных, — ворчала Вера, наблюдая, как он пытается почистить картошку, срезая половину клубня. — Руки холеные, только растут не из того места.
— Извини, — он виновато улыбался. Улыбка у него была обезоруживающая. Детская какая-то. — Я стараюсь.
Странное дело: потеряв память, он словно сбросил с себя всё лишнее. Не было в нем ни гонора, ни злости. Он был как чистый лист. И этот лист Вере начинало нравиться заполнять. Однажды вечером, когда за окном выла вьюга, они сидели у печи. Света не было — провода оборвало ещё вчера. Павел перематывал Вере пряжу.
— Знаешь, — сказал он вдруг. — Мне кажется, я там, в прошлой жизни, был несчастлив.
— С чего взял? Ты на себя посмотри. Зубы ровные, шрамов нет, руки нежные. Жил безбедно.
— Нет, — он покачал головой. — Здесь, — он коснулся груди, — спокойно. А там, в темноте памяти, шум. Какой-то бесконечный бег. И страх не успеть. А здесь я просто живу.
Он поднял на неё глаза. В отсветах огня его лицо казалось родным, будто он сидел здесь всегда.
— Вера, спасибо тебе.
— За что?
— За то, что я живой. И за то, что... настоящий.
Он потянулся к её руке. Вера хотела отдернуть — грубая ладонь против его гладкой кожи, — но не смогла. Его пальцы были теплыми. Байкал, лежавший у ног, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Идиллию нарушил только треск дров.
К декабрю Павел окреп. Он уже ловко колол дрова, таскал воду и даже пытался печь хлеб. Получалось криво, но съедобно. Вера ловила себя на мысли, что больше не хочет тишины. Ей нравилось, как он шутит над своей неуклюжестью. Нравилось, как он чешет Байкала за ухом. Нравилось просто молчать с ним рядом.
Развязка наступила внезапно, как лавина. Ясное морозное утро разорвал рокот вертолета. Вера вешала белье во дворе, когда белая машина с ревом зависла над поляной, поднимая снежный вихрь. Из кабины выпрыгнули двое в камуфляже. Следом — мужчина в дорогой дубленке, властный, тяжелый. И девушка. Яркая, в короткой шубке, в модных сапогах, которые тут же увязли в сугробе.
— Антон! — закричала она, перекрывая шум винтов. — Тоша! Живой!
Павел, который чистил снег у крыльца, выронил лопату. Он стоял, глядя на пришельцев, и лицо его менялось. Как будто по стеклу пошли трещины. Удар, узнавание, растерянность.
— Марина? — хрипло спросил он.
— Конечно, Марина! Твоя невеста! — она бросилась к нему, повисла на шее, обдав волной дорогих сладких духов. — Мы с ума сошли! Уж который месяц поисков! Отец всех на уши поставил!
Мужчина в дубленке подошел медленнее. Оглядел сына, потом Веру. Взгляд был холодный, оценивающий.
— Ну здравствуй, сын. Наигрался в Робинзона? Сделка горит, а ты тут в снежки играешь.
— Я не играл, — тихо сказал Антон (теперь Вера знала его имя). — Я не помнил.
— Вспомнил же? — жестко отрезал отец. — Собирайся. Врачи в городе ждут. Надо здоровье проверить, вдруг что важное забыл. Коды какие-нибудь.
Антон отстранил невесту, посмотрел на Веру. Она стояла у веревки с бельем, замерзшая, в старом ватнике. Ей хотелось стать невидимой.
— Вера... — начал он.
Марина проследила за его взглядом. Она брезгливо сморщила носик, оглядывая двор, старую баню, поленницу.
— Фу, здесь же воняет! Зачем тебе эта нищета? — кривила нос невеста, дергая его за рукав. — Тоша, пошли в вертолет, там тепло. Ты посмотри на себя, ты же как бедняга!
Отец Антона достал из кармана бумажник. Вытащил пачку купюр, не считая.
— Эй, хозяйка. Держи. За постой и уход. Тут тебе надолго хватит.
Красные бумажки упали в снег у ног Веры. Она даже не посмотрела вниз.
— Уберите, — сказала она тихо, но так, что Байкал в будке глухо зарычал. — Я людьми не торгую. И мусорить у меня во дворе не надо.
Отец хмыкнул.
— Гордая? Ну, как хочешь. Весной растает — найдешь. Антон, живо!
Антон сделал шаг к вертолету. Марина висела на его руке, щебеча что-то про свадьбу и ресторан. Он шел как марионетка. У самого трапа он остановился. Обернулся. Посмотрел на дом. На дым из трубы. На Веру, которая стояла прямая и не вытирала слез, замерзающих на щеках.
— Идем же! — капризно потянула Марина. — Ну что ты встал?
И тут Антон посмотрел на свою руку, которую сжимала невеста. Посмотрел на её идеальный маникюр, на её брезгливое лицо, и он вдруг отдернул руку. Резко.
— Я не полечу, — сказал он. Голос прозвучал твердо, перекрывая гул турбин.
— Что? — отец побагровел. — Тебе хреново, сынок. Последствия удара?
— Нет, папа. Я как раз всё понял. Я вспомнил всё. Вспомнил наши ужины, где мы обсуждаем только деньги. Вспомнил Марину, которая выставила моего кота, потому что он не подходил к интерьеру. Я вспомнил, что там я — пустой.
— Ты идиот! — взвизгнула Марина. — Ты променяешь меня на эту деревенскую?!
Антон подошел к ней вплотную.
— Эта женщина вытащила меня после того испытания. Она делилась последним куском хлеба. А ты, Марина, даже сейчас думаешь только о том, что испачкала сапоги.
Он повернулся к отцу.
— Фирма твоя. Деньги твои. Я всё подпишу. Оставьте меня в покое.
— Ты пожалеешь, — проговорил отец. — Придешь просить помощи, когда есть станет нечего. Но я не помогу.
— Не приду. У меня руки есть. Научился, пока здесь жил.
Вертолет улетел через пять минут, оставив после себя запах топлива и звенящую тишину. Красные купюры так и валялись в снегу. Антон стоял посреди двора в старом свитере и валенках. Он смотрел на Веру.
— Ты дурак, — прошептала она, чувствуя, как горло сжимает спазм. — Какой же ты дурак, Антоша. У тебя там дворцы, машины. А тут что? Тайга да и бескрайний снег.
— Здесь — дом, — просто сказал он. — И ты.
Он подошел и обнял её очень крепко. Вера уткнулась лицом в его колючий свитер, пахнущий дымом, и впервые за три года заплакала. Не от горя.
— Картошку чистить ты так и не научился, — всхлипнула она ему в плечо.
— Научишь? — он поцеловал её. — У нас теперь много времени. Вся жизнь.
Байкал выбрался из будки, подошел к деньгам, валяющимся в снегу, понюхал их, чихнул и задрал лапу. Для него в этом мире ценность имели только верность и тепло, а бумажки — это просто мусор.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!