– Ну и зачем ты выбрала этот цвет? Он же давит, делает комнату похожей на больничную палату, только стены грязные, – голос Ларисы Петровны звенел в пустой гостиной, отражаясь от свежеокрашенных стен. Она провела пальцем по подоконнику, проверяя наличие пыли, хотя ремонт мы закончили буквально вчера вечером. – Я же говорила тебе, Мариночка, что сюда нужны обои в цветочек. Бежевые. Они расширяют пространство и создают уют. А это что? Серый? Мода ваша эта – тьфу, пустое место.
Марина стояла посреди комнаты, сжимая в руках тряпку, которой собиралась протирать пол. Внутри все кипело. Этот цвет – «пепельная роза» с серым подтоном – она выбирала три недели. Спорила с колористами, делала выкрасы, искала идеальное сочетание с новым диваном, который должны были привезти с минуты на минуту. Ей хотелось воздуха, стиля, современности, а не «бежевого уюта» образца восьмидесятых, которым была забита квартира свекрови.
– Мам, ну сейчас так носят, то есть, так делают, – вяло попытался вставить слово Олег, стоявший в дверном проеме. Он переминался с ноги на ногу, словно школьник, которого вызвали к доске. – Вроде ничего так, стильно.
– Стильно? – Лариса Петровна резко повернулась к сыну, и ее массивные золотые серьги качнулись в такт возмущению. – Олежек, у тебя всегда был вкус, в кого ты сейчас превращаешься? Ты посмотри на этот плинтус. Он же широкий, пыль собирать будет! Я тебе добра желаю. Ты приходишь с работы уставший, тебе нужен покой, а этот цвет вызывает депрессию. Я читала в журнале «Здоровье».
Марина посмотрела на мужа. В ее взгляде была мольба. «Защити меня. Скажи, что это наш дом. Скажи, что нам нравится. Просто скажи ей остановиться». Они обсуждали это сотни раз. Олег обещал, что в новой квартире, купленной, кстати, большей частью на деньги, оставленные Марине ее бабушкой, хозяйкой будет она.
Олег перехватил взгляд жены, потом посмотрел на мать. Лариса Петровна поджала губы, всем своим видом выражая крайнюю степень оскорбленной добродетели. Она ведь приехала помогать, советы давать, а тут такая неблагодарность.
– Знаешь, Марин, – вдруг сказал Олег, отводя глаза в сторону, к тому самому широкому плинтусу. – А мама, пожалуй, права. Чего-то мы с тобой маху дали. Действительно, мрачновато вышло. Может, пока мебель не завезли, перекрасим? Или обои поклеим, как мама советует? У нее глаз наметан, она все-таки жизнь прожила.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как на улице, за новыми стеклопакетами, шумит проспект. Марина почувствовала, как тряпка в ее руках становится тяжелой и липкой. Это было не просто предательство вкуса. Это было предательство их договоренностей, их маленького мира, который они строили пять лет. Каждый раз, когда возникал выбор между мнением жены и капризом матери, Олег, поколебавшись, выбирал сторону «мамы». Но сегодня, в их собственном доме, это прозвучало как приговор.
– Перекрасим? – переспросила Марина очень тихо.
– Ну а что такого? – Олег пожал плечами, осмелев от одобрительного кивка матери. – Банка краски не так дорого стоит. За выходные управимся. Мама поможет выбрать нормальный колер, персиковый какой-нибудь. Правда, мам?
– Конечно, сынок, – расцвела Лариса Петровна, победно глянув на невестку. – Я знаю отличный магазин, там сейчас скидки пенсионерам. Сделаем из квартиры конфетку, а то развели тут склеп. Марина, ты не дуйся, тебе же потом самой приятнее будет. Женщина должна создавать очаг, а не холодную пещеру.
Марина аккуратно положила тряпку на стремянку. Внутри нее что-то щелкнуло и сломалось. Тихо так, без искр, просто перегорел предохранитель. Она посмотрела на свекровь, которая уже по-хозяйски мерила шагами комнату, прикидывая, куда лучше поставить сервант, который они вообще не планировали покупать, и на мужа, который смотрел на мать с обожанием и облегчением – конфликт улажен, мама довольна.
– Олег, – сказала Марина твердым голосом, который удивил ее саму. – Ты правда считаешь, что мама лучше знает, как нам жить в нашей квартире?
– Ой, началось, – закатил глаза Олег. – Марин, не начинай истерику на ровном месте. Это просто стены. Мама хочет как лучше. Она опытная женщина.
– Хорошо, – кивнула Марина. – Если мама лучше знает, как тебе удобно, как тебе уютно и какой цвет не вызывает у тебя депрессию, то у меня есть предложение.
– Какое? – насторожилась Лариса Петровна, почувствовав в тоне невестки неладное.
– Олег, собирай вещи и переезжай к маме, – спокойно произнесла Марина.
Олег хмыкнул, решив, что это неудачная шутка.
– Очень смешно. Хватит дуться.
– Я не дуюсь и не шучу, – Марина подошла к входной двери и распахнула ее. – Ты же сам сказал: мама права, мама лучше знает, у мамы опыт. Вот и живи там, где «правильные» бежевые обои, где плинтуса узкие и где о тебе заботятся так, как ты привык. А здесь, в этом «склепе», буду жить я. Одна. И депрессировать в свое удовольствие.
– Ты что, выгоняешь меня? – голос Олега дрогнул, переходя на фальцет. – Из моего дома?
– Из моего дома, Олег, – поправила его Марина, и в голосе ее зазвучал металл. – Напомнить тебе документы на право собственности? Квартира куплена на деньги от продажи бабушкиной «сталинки» и оформлена на меня по дарственной еще до того, как мы расписались. Ты в ремонт вложил, конечно, силы, но и я работала на двух работах. Но сейчас речь не о метрах. Речь о том, что ты не вырос. Тебе тридцать пять лет, а ты до сих пор боишься расстроить маму тем, что у тебя есть свое мнение.
– Лариса Петровна, – Марина повернулась к свекрови, которая от возмущения начала хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Забирайте сына. Он полностью ваш. Сделайте ему персиковые стены, кормите борщом и не давайте ему перенапрягаться. А я устала быть третьей лишней в вашем браке.
– Да как ты смеешь! – взвизгнула свекровь. – Хамка! Я всегда говорила, что ты нам не пара! Олег, ты слышишь, что она несет?
– Слышу, – Олег покраснел, его лицо пошло пятнами. – Марин, ты перегибаешь. Из-за цвета стен рушить семью?
– Не из-за стен, Олег. Стены – это просто последняя капля. Помнишь, когда мы выбирали машину, ты купил ту, что понравилась маме, потому что «она практичнее для дачи»? Хотя на дачу мы ездим два раза в год. Помнишь, когда я просила не приглашать гостей на мою годовщину после операции, а ты пригласил всю родню, потому что «мама уже наготовила холодцa»? Ты всегда выбираешь ее. Вот и сейчас выбрал. Иди. Я серьезно.
Олег стоял в растерянности. Он привык, что Марина отходчивая, что она покричит, поплачет в ванной, а потом выйдет и начнет готовить ужин. Но сейчас она стояла у открытой двери, совершенно сухая, спокойная и чужая.
– Ну и пойду! – вдруг выпалил он, решив пойти ва-банк. Он был уверен, что к вечеру она приползет с извинениями. Женщине одной тяжело, тем более ремонт не доделан. – Пойдем, мама. Пусть она тут сидит в своей серости. Посмотрим, как она без мужской руки запоет.
Они ушли демонстративно громко. Лариса Петровна что-то причитала про «змею пригрели», Олег громко топал, таща спортивную сумку, которую успел набить первыми попавшимися вещами. Дверь захлопнулась. Марина осталась в тишине.
Она медленно сползла по стене на пол. Хотелось плакать, но слез не было. Было странное ощущение пустоты и... облегчения. Как будто с плеч сняли тяжелый рюкзак, который она тащила в гору много лет. Она посмотрела на серую стену. Солнечный луч падал на нее, превращая цвет из холодного в теплый, сложный, жемчужный.
«Красивый цвет, – подумала Марина. – И никого переспрашивать не надо».
Первые дни прошли как в тумане. Марина взяла отгулы на работе. Телефон Олега молчал три дня – он выдерживал характер. Марина тоже не звонила. Она занималась расстановкой мебели, которую привезли грузчики. Оказалось, что собрать простой журнальный столик можно и самой, если есть шуруповерт и инструкция. А для подключения стиральной машины есть специально обученные люди, которые за пару тысяч рублей делают все быстро и без нытья о том, как они устали на работе.
Вечерами она сидела на кухне с чашкой чая и наслаждалась тишиной. Никто не бубнил телевизором, никто не разбрасывал носки, никто не критиковал ее ужин.
Олег объявился через неделю. Сначала пришли сообщения: «Ну как ты там? Остыла?». Марина не ответила. Потом начались звонки. Она не брала трубку. Ей нечего было ему сказать. Она понимала, что если начнет разговаривать, он снова затянет свою песню про «общий компромисс», который на деле будет означать его условия.
В субботу утром в дверь позвонили. Марина посмотрела в глазок – Олег. Вид у него был не такой бравый, как неделю назад. Рубашка неглаженная, под глазами круги. Марина открыла.
– Привет, – буркнул он, пытаясь пройти в квартиру, но Марина загородила проход. – Может, пустишь? Я вообще-то прописан тут... А, нет, не прописан, – осекся он, вспомнив, что прописка у него осталась мамина, чтобы не терять какие-то льготы по коммуналке.
– Зачем пришел? – спросила Марина.
– Вещи забрать остальные. И вообще... поговорить.
– Вещи я собрала, они в коробках в тамбуре стоят, – кивнула Марина на три большие картонные коробки у лифта, которые Олег в спешке не заметил. – А говорить нам не о чем. Ты свой выбор сделал.
– Марин, ну хватит цирк устраивать! – взорвался Олег. – Поиграли и хватит. Я неделю живу у матери на раскладушке, у меня спина отваливается. Она встает в шесть утра, гремит кастрюлями, начинает меня учить жизни, как только я глаза открою. «Олежек, поешь кашку», «Олежек, надень шапку». Я на работу опаздываю, потому что она мне рубашки переглаживает по полчаса!
– Так это же рай, Олег! – усмехнулась Марина. – Забота, уют, мамины советы. Все, как ты хотел. Ты же сам говорил, что мама лучше знает.
– Да, перегнул я, – махнул он рукой, пытаясь изобразить раскаяние. – Ладно, был не прав. Стены нормальные. Привыкну. Давай, пускай домой, я жрать хочу, у мамы одни паровые котлеты, я уже видеть их не могу.
Он попытался отодвинуть ее плечом, уверенный, что этого признания достаточно. Но Марина не сдвинулась с места.
– Нет, Олег. Ты не понял. Дело не в стенах и не в котлетах. Ты вернулся не потому, что понял, как мне было больно. И не потому, что соскучился по мне, как по женщине, по другу. Ты вернулся, потому что у мамы тебе стало неудобно. Тебе там «жестко спать» и «громко гремят». Ты просто ищешь, где твоей пятой точке мягче. А я не диван, Олег. Я человек.
– Ты что, серьезно? Из-за какой-то ссоры рушить брак? – Олег смотрел на нее с искренним непониманием. В его картине мира жена должна была быть счастлива уже тем, что муж вернулся домой, а не пьет где-то с друзьями.
– Наш брак разрушился не неделю назад, – тихо сказала Марина. – Он разрушился тогда, когда ты перестал быть моим мужем и окончательно стал маминым сыном. Я хочу развода.
– Какого развода? – Олег побледнел. – Ты с ума сошла? Кому ты нужна будешь в тридцать два года? Разведенка? Да я... Я отсужу половину имущества! Машина, техника!
– Машина оформлена на тебя, забирай, – спокойно ответила Марина. – Только кредит за нее еще два года платить, он тоже на тебе. А техника... Чеки на всю технику в новой квартире с моей карты оплачены. Попробуй, отсуди. Адвокат у меня уже есть, я вчера консультировалась. Имущественных претензий у меня к тебе нет, кроме одной: забери свои коробки и ключи положи на тумбочку. Ах да, ключи у тебя свои есть. Тогда я просто сменю замки сегодня вечером.
– Ты пожалеешь! – закричал Олег, понимая, что ситуация выходит из-под контроля. – Приползешь еще! Мама была права, ты эгоистка черствая!
– Вот видишь, – грустно улыбнулась Марина. – Опять мама права. Значит, вы с ней отличная команда. Прощай, Олег.
Она закрыла дверь и повернула замок на два оборота. С той стороны послышался глухой удар ногой по металлу, потом ругань и грохот коробок. Марина прислонилась лбом к прохладной двери. Сердце колотилось, но страха не было.
Прошел месяц. Жизнь Марины вошла в новую колею. Она закончила ремонт, повесила шторы – темно-бирюзовые, плотные, как хотела, а не тюль в цветочек. Купила большой, мягкий пуф, на котором можно было сидеть с ногами и читать.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, она увидела у подъезда знакомую фигуру. Лариса Петровна стояла, кутаясь в платок, хотя на улице было довольно тепло. Вид у нее был воинственный, но какой-то потрепанный.
– Здравствуй, Марина, – сказала свекровь, преграждая путь.
– Добрый вечер, Лариса Петровна.
– Ну что, добилась своего? – начала свекровь без предисловий. – Олег пьет. С работы его грозятся уволить. Сидит целыми днями, в одну точку смотрит, меня во всем винит. Говорит, это я ему жизнь сломала.
Марина молчала, ожидая продолжения.
– Ты должна его принять обратно, – безапелляционно заявила Лариса Петровна. – Ты жена. Твой долг – спасать мужа. Ну, оступился мужик, ну, послушал мать. Что теперь, крест на нем ставить? Он же пропадает. У него давление скачет.
– Лариса Петровна, – Марина вздохнула. – Олег взрослый дееспособный мужчина. Если он пьет – это его выбор. Если он винит вас – это ваши с ним отношения. Я тут при чем?
– Как при чем? Ты его выгнала! – всплеснула руками женщина. – Из-за ерунды!
– Я его не выгоняла. Я предложила ему жить там, где его мнение уважают. Он выбрал вас. Теперь вы за него в ответе. Вы же хотели, чтобы он был рядом? Чтобы он вас слушал? Вот он и рядом. Наслаждайтесь.
– Ты жестокая, – прошипела свекровь. – Бессердечная. Бог тебя накажет. Останешься одна с котами своими.
– Может и останусь, – пожала плечами Марина. – Зато в моем доме будет тишина и покой. И никто не будет указывать мне, какого цвета должны быть мои стены. Извините, я спешу.
Она обошла свекровь и направилась к домофону.
– Он заявление на развод не подпишет! – крикнула ей в спину Лариса Петровна. – Мы будем бороться! Мы тебе нервы попортим!
– Через суд разведут и без его согласия, просто чуть дольше, – не оборачиваясь, ответила Марина и зашла в подъезд.
Поднявшись на свой этаж, она открыла дверь. В квартире пахло свежестью и кофе – она установила таймер на кофемашине, чтобы к ее приходу дом встречал ароматом. Это была мелочь, но именно из таких мелочей и складывалось ее новое счастье.
Судебный процесс длился три месяца. Олег действительно пытался затягивать дело, не являлся на заседания, присылал какие-то справки о болезни. Лариса Петровна писала Марине длинные сообщения в соцсетях, то умоляя, то проклиная, то угрожая порчей. Марина просто блокировала эти контакты, не вступая в диалог.
На финальное заседание Олег пришел. Он похудел, осунулся, костюм висел на нем мешком. Он смотрел на Марину глазами побитой собаки.
– Может, попробуем еще раз? – спросил он в коридоре суда, пока судья была в совещательной комнате. – Я квартиру снял. От мамы съехал. Понял я все. Не надо мне ее советов. Я сам хочу.
Марина посмотрела на него и не почувствовала ничего, кроме легкой жалости. Как к старому знакомому, у которого случилась беда, но помочь ты ничем не можешь.
– Поздно, Олег. Слишком поздно ты повзрослел. Если вообще повзрослел. Снял квартиру – это хорошо. Учись жить самостоятельно. Готовить научишься, счета оплачивать. Это полезный навык. Может, следующей твоей жене повезет больше.
– Не будет никакой следующей, – буркнул Олег. – Я тебя люблю.
– Нет, Олег. Ты любишь удобство, которое я создавала. А меня ты даже не знаешь. Ты не знаешь, какой цвет я люблю, какую музыку слушаю, о чем мечтаю. Ты знаешь только то, что про меня думала твоя мама.
Судья пригласил их в зал. Решение было предсказуемым: брак расторгнут. Имущественные споры не заявлены.
Выйдя из здания суда, Марина вдохнула полной грудью прохладный осенний воздух. На улице было пасмурно, но ей казалось, что светит солнце. В сумке лежала копия решения суда – лист бумаги, который давал ей свободу.
Она достала телефон и набрала номер подруги.
– Ленка, привет! Да, все закончилось. Развели. Слушай, твое предложение насчет курсов ландшафтного дизайна еще в силе? Я подумала, что хочу заняться дачей. Нет, не огурцы сажать. Хочу сад камней сделать. Да, знаю, что сложно. Но я справлюсь.
Она шла по аллее, и желтые листья шуршали под ногами. Впереди была целая жизнь. Своя, собственная, не перекрашенная в чужой бежевый цвет. И пусть в этой жизни будут ошибки, но это будут ее ошибки.
Вечером она сидела на своем любимом пуфе, пила какао и смотрела на стену цвета пепельной розы. На ней теперь висела большая картина – абстракция, которую она купила на вернисаже. Лариса Петровна назвала бы это «мазней сумасшедшего». А Марина видела в ней энергию и свободу.
Звонок в дверь разорвал тишину. Марина вздрогнула. Неужели опять? Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На пороге стоял курьер с огромным букетом белых хризантем.
Она открыла.
– Вам доставка, – улыбнулся парень.
– От кого? – удивилась Марина.
– Тут записка.
Марина взяла цветы и маленький конверт. Закрыла дверь. Сердце почему-то екнуло. Если это от Олега – она выбросит их в мусоропровод. Она развернула карточку.
«Прости меня, дочка. За все прости. Я старая дура, хотела как лучше, а сломала жизнь сыну и тебе нервы вымотала. Олег запил сильно, в клинику положили. Я поняла, что своими руками его до этого довела. Не держи зла. Будь счастлива. Лариса Петровна».
Марина перечитала записку дважды. Руки дрогнули. Она опустилась на пуф, положив цветы рядом. Злость ушла окончательно. Осталась только тихая грусть о том, что людям иногда нужно потерять все, чтобы начать ценить то, что было рядом. Или чтобы понять простые истины.
Она не стала выбрасывать цветы. Поставила их в вазу на подоконник. Белые хризантемы на фоне серой стены смотрелись изысканно и немного печально. Как символ прощания с прошлым и надежды на то, что даже самые упрямые люди способны меняться. Пусть и слишком поздно.
Марина выключила верхний свет, оставив только торшер. В квартире было уютно. Это был ее дом, ее крепость, и теперь она точно знала: никакие чужие советы больше не разрушат ее мир. Она взяла телефон, нашла номер бывшей свекрови и написала короткое сообщение: «Спасибо за цветы. Пусть Олег выздоравливает. Зла не держу».
Отправлять не спешила. Подумала секунду, и все-таки нажала «отправить». Прощение нужно было не Ларисе Петровне. Прощение нужно было ей самой, чтобы идти дальше налегке.
Оцените этот рассказ лайком и подпишитесь на канал, чтобы не пропустить новые жизненные истории. Пишите в комментариях, как бы вы поступили на месте героини?