— Марина! Вина неси! — голос Артема полоснул по ушам, как ржавая пила.
Я замерла у плиты. В носу — едкая, тошнотворная смесь: запах пережаренного прогорклого масла и его этого... дорогущего, приторного одеколона. Друзья его разом притихли. Пялятся. Знаете это чувство, когда на вас смотрят не как на хозяйку дома, а как на предмет мебели? Ну, там, тумбочка или старый, облезлый комод, который забыли выкинуть после ремонта.
Артем подошел сзади, обнял за плечи. Руки холодные, липкие. И запах... Господи. От него разило чужими духами. Сладкими такими, дешевыми, какими я даже в свои голодные девяностые не пользовалась.
— Ты же моя умница, — шепчет прямо в ухо, а сам скалится. — Обслужи гостей.
Перед своими «важными» друзьями он называл меня «наша верная мачеха». В пятьдесят четыре года слышать такое — это как пощечина на площади. Прилюдно. Внутри всё скрутилось в ледяной, тяжелый узел. Ничего, Артемка. Смейся. В шкафу, за стопкой старого постельного белья, лежит бумага. Одна маленькая справка из регистрационной палаты, которая превратит твой сегодняшний триумф в очень громкие похороны. Но не сейчас. Пока я просто принесу вам вина. Последнего вина в твоей «красивой» жизни.
Первый месяц после его «взлета» я еще пыталась что-то доказать. Пыталась быть женой. Красивой, статной, такой, какой была, когда мы только начинали в тесном гараже. Помню, как руки мёрзли. Как мы одну сосиску на двоих делили. А потом... потом пошли деньги. Большие. И я вдруг стала «не формат».
К месяцу третьему я окончательно превратилась в привидение. Знаете, как это бывает? Тебя просто перестают замечать. Ты готовишь завтраки, гладишь его безупречные сорочки, выводишь пятна от соуса с его лацканов — и ты прозрачная.
— Марина, где мои запонки?— Марина, почему кофе остыл?— Марина, не лезь в разговор, ты в этом ничего не смыслишь.
Я молчала. Сглатывала обиду, которая уже стояла в горле комом. Твердым таким, колючим. Он начал приводить их домой. Нет, не любовниц — пока еще «бизнес-партнеров» с их длинноногими «ассистентками». И эти девочки смотрели на меня с такой жалостью... Мол, смотри, до чего жизнь женщину доводит. А Артем подливал масла в огонь.
— Это Марина, она у нас по хозяйству. Золотой человек! Как мачеха мне, честное слово, — и ржёт. Громко так, по-хозяйски.
Я видела, как он меняется. Как лоснятся его щеки, как движения становятся ленивыми, барскими. Он был уверен, что я никуда не денусь. Куда мне? Пятьдесят четыре года, ни карьеры, ни связей — всё в него вложила. В его «гениальные» идеи. Я даже не злилась сначала. Просто наблюдала, как из человека, которого я любила, вылупляется какая-то сытая, самодовольная мразь.
А потом я нашла те документы. Случайно. Искала квитанции за свет, а нашла доверенности. Он хотел переписать квартиру на ту самую «ассистентку» Лидочку. Думал, я дура. Думал, я не замечу, что подсовываю мне на подпись «согласие на перепланировку», которое на самом деле — отказ от доли. Вот тогда-то у меня внутри что-то и хрустнуло.
Знаете, как лед на реке весной. Тонко, а потом — всё, назад пути нет.
Кульминация наступила в его день рождения. Пятидесятилетие. Ресторан он заказывать не стал — решил «по-семейному», чтобы показать всем свою новую роскошную квартиру. Которая, по его мнению, уже почти принадлежала ему одному.
Гостей было человек тридцать. Шампанское лилось рекой, икра в вазах подсыхала. Я бегала между столами, подавала, убирала. Лидочка сидела по правую руку от него. В моем любимом кресле. В платье, которое стоило как три моих годовых бюджета на продукты.
— Друзья! — Артем поднялся, пошатываясь. — Я хочу сделать объявление. Жизнь требует перемен. Марина... ты была прекрасной помощницей. Но нам пора двигаться дальше. Я подготовил документы на развод. Квартира останется... ну, в надежных руках.
Он посмотрел на Лидочку. Та победно улыбнулась, облизывая ложку с десертом. В зале повисла тишина. Такая гулкая, что слышно было, как холодильник на кухне гудит.
— Документы, говоришь? — я вышла в центр комнаты. Без фартука. В своем старом, но чертовски элегантном черном платье, которое берегла десять лет.
Я положила на стол ту самую папку из шкафа. Артем нахмурился.— Марин, не позорься. Уйди красиво.— А я и ухожу красиво, Артемка. Только не я. А ты.
Он открыл папку. Я видела, как его лицо начало меняться. Сначала оно стало серым, потом землистым. Губы задрожали. Он перелистывал страницы, а руки... руки ходили ходуном, так что бумага противно шуршала.
— Что это? — прохрипел он. — Это... этого не может быть.— Может. Квартира была куплена на деньги с продажи дома моей матери. Еще до нашего брака. И те документы, что ты мне подсовывал... Помнишь, я тогда «случайно» пролила кофе и сказала, что подпишу позже? Так вот, я подписала. Только не твою филькину грамоту, а полный отзыв всех доверенностей. И еще...
Я сделала паузу, глядя прямо в его выпученные глаза. Лидочка замерла, ложка так и осталась у нее во рту.
— Твоя фирма, Артем. Она ведь на пятьдесят процентов принадлежит моему инвестиционному фонду, о котором ты даже не догадывался. Пока ты пил шампанское с ассистентками, я общалась с юристами.
Его рот открылся, как у рыбы, выброшенной на берег. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только жалкий всхлип. Он посмотрел на друзей — те резко начали интересоваться содержимым своих тарелок.
Развязка была быстрой и сухой, как удар хлыстом. Без истерик. Без криков.
— Вон, — сказала я. Не громко, но так, что Лидочка подпрыгнула на месте.— Марин, ну мы же... ну давай обсудим... — начал он, пытаясь изобразить свою фирменную улыбку. Но она вышла кривой и жалкой.— Вон. Вещи я уже собрала. Они в коридоре, в мусорных мешках. Тебе очень идет этот стиль, Артем.
Он уходил под молчаливыми взглядами своих «соратников». Лидочка, кстати, испарилась первой. Оказалось, что «великая любовь» очень плохо переносит отсутствие прав собственности на недвижимость в центре города.
Я осталась одна в огромной квартире. Пахло гарью и дешевыми духами. Я открыла все окна.
Холодный ночной воздух ворвался внутрь, выметая эту гниль.
Знаете, что самое странное? Мне не было больно. Было... чисто. Как будто я долго-долго болела, и вот — температура спала. Утром пришли его юристы. Пытались пугать. Я просто выставила им счет за использование моего имущества и аренду офисных площадей. К вечеру они замолчали. Навсегда.
Теперь его фирма — это моя фирма. Точнее, я ее продала. Выгодно. Зачем мне этот гадюшник? Я купила небольшой домик у моря. Маленький, светлый, где пахнет солью и соснами, а не прогорклым маслом и враньем.
Прошло два года. Я сижу на террасе, пью кофе. Сама. И мне, черт возьми, это нравится!
Недавно видела Артема. Случайно. В метро — я была в городе по делам, машина была в сервисе. Он стоял у дверей, какой-то серый, ссутулившийся. В том самом пальто, которое я ему когда-то выбирала. Оно уже потерлось на рукавах. Он меня не заметил. Или сделал вид.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я ВЕРНУЛА СЕБЕ СЕБЯ.
В пятьдесят четыре года жизнь не заканчивается. Она только начинает избавляться от лишнего мусора. И знаете, что я поняла? Мачеха — это не та, кто прислуживает. Это та, кто правит этим домом, пока «дети» играют в свои глупые игры. Только вот я больше не играю. Я живу.
А Артем? Говорят, он работает менеджером среднего звена в какой-то конторке. Лидочка, конечно, давно нашла себе «папика» побогаче. Но мне, если честно, плевать.
Грудь больше не сжимает ледяной кулак. Там теперь тепло. Спокойно. И знаете, какой самый сладкий вкус на свете? Это не дорогое вино. Это вкус свободы, которую ты отвоевала у собственного страха.
А вы когда-нибудь чувствовали себя мебелью в собственном доме? И что вы сделали, чтобы это прекратить?
Напишите. Мне правда интересно. Потому что иногда, чтобы проснуться, нужно, чтобы тебя очень сильно ударили по лицу. Главное — вовремя дать сдачи.
Вот он. Снова Артем. Празднует его повышение. Друзья, смех, шампанское. А я? Я – призрак. Призрак в его дорогой квартире. На кухне. Где пахнет прогорклым маслом и его дорогим одеколоном. Вот жесть.
«Марина!» — голос его, как удар. Друзья оборачиваются. Смотрят. Будто я – новая статуэтка. Или… мебель.
«Принеси еще вина». Ну да. А лучше, Артем. Принеси мне чувство, что я – человек. А не просто бесплатное приложение к этой чертовой квартире.
Внутри что-то сжалось. Будто в груди – кусок льда. Справка. Лежит. В шкафу. Справка, которая… Нет. Не сейчас. Не здесь. Не при них.
Он подходит. Обнимает. Холодный. Пахнет чужими духами. «Ты же моя хорошая», — шепчет. Хорошая? Я? Кому? Ему? Который даже не видит, как я задыхаюсь? Который называет меня «мачеха» перед всеми? Мачеха. Звучит мерзко. Дыхание сбивается. Будто камень на груди.
Скрежет ключа в замке. Это он. Снова. Он. И друзья. И этот запах. Хлорка. Его одежда. Пыль.
«Марина, ты ведь чего такая бледная?» — его друг, Дмитрий. Улыбается. Нагло. Будто знает. Будто видит насквозь. Справку. Шрам на животе. Он ноет. Ноет.
Его рука. Хватает мою. Холодная. Сжимает.
«Ты чего, Марин? Не рад за меня?»
Рад? Мне? Или ему? Радость. Это когда? Когда он кричит? Когда бьет посуду? Когда снова забывает, что я – здесь?
Слизь. На немытой посуде. Холодный кафель. Под босыми ногами. Дребезжит. Старый холодильник. «Бирюса». Как память. О чем? О том, что было? Или о том, чего не было?
«Ты же моя, да?» — его глаза. Пустые. Холодные. Будто смотрит сквозь. Не видит. Ничего. Меня. Его друзей. Смех. Шампанское. Все. Только не меня.
Мое дыхание. Становится. Глубже. Вот. Ненависть. Холодная. Злая. Она. Начинает. Греть. Изнутри. Я. Не мебель. Я. Не призрак. Я. Марина. И у меня. Есть. Справка.
Вот же. Кружка. Его любимая. Та, что с дурацким медведем. Не моя. Его. Разбилась. Вдребезги. Звук. Острый. Как стекло. Прямо в ухо.
— Ну и что? — подумала я.
Артем. Стоит. Смотрит. Не моргнув. Его лицо. Ни тени. Ни эмоции. Словно статуя. Скульптура. Из равнодушия.
Я. Замерла. Сердце. Заколотилось. Быстро. Слишком быстро. Как птица. В клетке. Дышать. Нечем. Только. Он. Не сказал. Ни слова. Не извинился. Даже. Просто. Развернулся. Ушел. Оставил. Меня. С осколками. И тишиной. Холодной. Тягучей. Как смола.
— Ну и. Пусть. — думала я. — Пусть. Остались. Они. На полу. Осколки. Острые. Как его слова. Как его взгляд. Как его забывчивость. Я. Не буду. Убирать. Не буду. Наклоняться. Не буду. Поднимать. Этот мусор. Его мусор. Пусть. Сам. Наступит. На них. Пусть. Почувствует. Боль. Ту. Что. Я. Чувствую. Каждый. День.
Слизь. На немытой посуде. Запах. Хлорки. Въевшийся. В стены. Холодный. Кафель. Под босыми ногами. Дребезжание. Старого холодильника. «Бирюса». Память. О чем? О том. Что было? Или. О том. Чего. Не было?
Его рука. Снова. Холодная. Хватает мою. Сжимает. Сильнее. Чем надо.
«Ты чего, Марин? Не рад за меня?»
Рад? Мне? Или ему? Радость. Это когда? Когда он кричит? Когда бьет посуду? Когда снова забывает, Его друзья. Смех. Шампанское. Все. Только не меня.
Он. Смотрит. В пустоту. Пустые. Глаза. Холодные.
— Деньги нужны. Очень. Людочку, мать мою, вытащить. Из нищеты. Этот запах, Как сейчас помню... Хлорка. Въелась в поры. В кожу. В память. Слизь на немытой посуде. Его тарелка. Жирный след. Будто кто-то объел, а потом… выплюнул.
— Какие деньги, Артем? — Голос. Не мой. Чужой. Резкий. Испугалась. Сама себя.
— Ты же… можешь. Всегда?
Да. Было. До этого момента. До этой точки. Когда внутри все скрутилось в тугой, холодный узел. И развернулось обратно. С силой. С яростью.
— Нет. Не могу. И не буду.
Он молчит. Смотрит. Не видит. Сквозь. Как всегда.
— Ты… изменилась.
Изменилась? Да. Наверное. Или просто… проснулась?
Хватаю его вещи. Все. Куртки. Рубашки. Джинсы. Сваливаю в охапку. И – на лестницу.
— Вот. Твоя нищета. Там. Живи.
Дверь. Закрываю. На замок. Слышу, как он стучит. Сначала зло. Потом тихо.
Умоляет. Не открываю. Стою. Дышу. Свободно.
Впервые за… сколько? Лет? Скрежет ключа. Соседка. Баба Зина. Смотрит. Сочувствует? Или злорадствует?— Что, Марина? Выгнала? Правильно. Нечего дармоедов кормить.Улыбаюсь. Впервые за долгое время. Настоящая улыбка. Без боли. Без страха.— Спасибо, Зинаида Петровна.Закрываю дверь. Иду на кухню. Наливаю себе кофе. Крепкий. Черный. Смотрю в окно. На серый двор. На голые деревья. И думаю… А стоило ли? Может, надо было оставить всё как есть?
Победит ли кровная связь многолетнюю жертву?
Артем и Люда объединяются против Марины, пытаясь выжить её из квартиры. Я помню этот момент так, будто он был вчера.
Ловушка гордыни. Марина думает: "Пусть посмотрит, какова его мать на самом деле". Это чувство не покидало меня долгое время.
Марина видит, как Люда ворует деньги из кошелька Артема, и молчит. В тот день всё изменилось.
Артем обвиняет Марину в краже этих денег.— Ах ты, дрянь!Орал. Как бешеный. Слюна летела. Прямо в лицо. Мерзко. Я молчала. Смотрела в упор. Вот же. Дождалась.— Ты – ноль! Поняла? Никто! Я… Я из-за тебя…
Не помню, что там дальше орал. Гудело в ушах. Смотрела на его красную рожу. Внутри – пусто. Холодно. Не страшно. Ни капли. Интересно даже. Как он сейчас выглядит. Он замолчал. Дышал тяжело. Грудь ходила ходуном.— Вот, – сказала. Спокойно так. Достала из старой... Медицинскую выписку. Девяносто восьмой год. Пересадка кожи. Тридцать процентов.Швырнула на стол. Он взял. Читал медленно. Как будто буквы видел впервые. Лицо… Знаешь, как пепел. Серый.— Это… что это? – пробормотал.— А это, Артем, – я вдруг улыбнулась. – Это я тебе жизнь подарила. Когда ты еще толком не родился. Помнишь, мать твоя в СИЗО сидела? За халатность? А ты… ты чуть не сгорел. Нужен был донор. Срочно. Иначе – никак.Он молчал. Смотрел на меня. Глаза… пустые.— Артем, – я была донором. Понял? Тридцать процентов моей кожи. Тебе. Чужому младенцу.Я провела пальцем по следу ожога на предплечье.— Вот. Видишь? Это – моя память. О тебе.Повернулась и вышла.Вонь хлорки. Она въелась в стены. В кожу. Как и он.На Людку. Тихо. Она, как всегда, кралась. Глаза бегали.— Ты чего? – спросила я.Она дернулась. Будто током ударило.— Да так… – пробормотала. – К Артемчику.Я кивнула. И пошла дальше. Пусть. Пусть посмотрит, какова же… Сама же хотела.Вечером Артем орал опять. На меня. Теперь уже. Что деньги пропали. Из его кошелька.— Это ты! – кричал. – Ты украла!Я молчала. Смотрела на него. А перед глазами – Людка. Шарит в его кошельке. Быстро так. Ловко. А стоило ли? Может, надо было оставить всё как есть? Но нет. Уже поздно.
Серый. Пепел. Вот так.— Это… что это? – пробормотал он.— А это, Артем, – я вдруг улыбнулась. – Это я тебе жизнь подарила. Когда ты еще толком не родился. Помнишь, мать твоя в СИЗО сидела? За халатность? А ты… ты чуть не сгорел. Нужен был донор. Срочно. Иначе – никак.Он молчал. Смотрел на меня. Глаза… пустые.
– Артем, – я провела пальцем по следу ожога на предплечье. – Я была донором. Тебе. Чужому младенцу. Понял? Тридцать процентов. Вот. Видишь? Это – моя память. О тебе.
Повернулась и вышла. Вонь хлорки. Она въелась в стены. В кожу. Как и он.
На лестнице встретила Людку. Она, как всегда, кралась. Глаза бегали.– Ты чего? – спросила я.Она дернулась. Будто током ударило.– Да к Артемчику.Я кивнула. И пошла дальше. Пусть. Пусть посмотрит, какова же его мать на самом деле. Сама же хотела.
Вечером Артем орал опять. Теперь уже на меня. Что деньги пропали. Из его кошелька.– Это ты! – кричал. – Ты украла!Я молчала. Смотрела на него. А перед глазами – Людка. Шарит в его кошельке. Быстро так. Ловко.
А стоило ли? Может, надо было оставить всё как есть? Но нет. Уже поздно.
Вот тогда. Я стояла у окна. Серые шторы. Такие же, как тот пепел. И думала. Что остается, когда долги выплачены? Когда маски сброшены. Ничего. Пустота. Холодная.
Скрежет ключа в замке. Марина. Менять замки. Снова. А Артем? Он орал. Злился. Что деньги пропали. Из его кошелька.– Это ты! – кричал. – Ты украла!Я молчала. Смотрела на него. Людка. А перед глазами. Шарит в его кошельке. Быстро так. Ловко.
На кухне. Запах застыл. Как и я. В этой квартире. В этой жизни.– Ты чего? – спросила я Людку. Она, же как всегда, кралась. Глаза бегали.– Да так… – пробормотала. – К Артемчику.Я кивнула. И пошла дальше. Пусть. Пусть посмотрит, какова же его мать на самом деле. Сама же хотела.
Серый. Пепел.– Это… что это? – пробормотал он.– А это, Артем, – я вдруг улыбнулась. – Это я тебе жизнь. Когда ты еще толком не родился. Помнишь, мать твоя в СИЗО сидела? За халатность? А ты… ты чуть не сгорел. Нужен был донор. Срочно. Иначе – никак.
Он молчал. Смотрел на меня. Глаза… пустые.– Артем, – я провела пальцем по следу ожога на предплечье. – Я была донором. Тебе. Чужому младенцу. Понял? Тридцать процентов моей кожи. Вот. Видишь? Это – моя память. О тебе.
Повернулась и вышла. Вонь хлорки. Она въелась в стены. В кожу. Как и он.На лестнице встретила Людку. Она, как всегда, кралась. Глаза бегали.– Ты чего? – спросила я.Она дернулась.– Да так…. К Артемчику.Я кивнула. И пошла дальше. Пусть. Пусть посмотрит, какова же его мать на самом деле. Сама же хотела.
Вечером Артем. Теперь уже на меня. Что деньги пропали. Из его кошелька.– Это ты! – кричал. – Ты украла!Я молчала. Смотрела на него. Людка. А перед глазами. Шарит в его кошельке. Быстро так. Ловко.Старое фото. Я. В бинтах. Отдаю. Его.Новые шторы. Яркие. Вот. Дышать. Полной грудью. Как двадцать лет назад. Теперь. Я.
Меня называли худшей невесткой. При всех. Громко, с надрывом, двенадцать лет подряд. Я молчала. Просто терла шершавую поверхность старого кухонного стола, пока на пальцах не выступали красные пятна. Тёрла и слушала, как дребезжит этот проклятый старый холодильник «Бирюса», будто захлебываясь собственной желчью.
А в голове один вопрос, тягучий, как несвежий кисель: «Когда же ты поймешь, мальчик? Когда ты увидишь то, что у тебя прямо перед глазами?» Я смотрела на Артема, на его холеные руки, и видела не мужчину, а тот багровый, страшный комок плоти в кювезе. И свою руку. Ту самую, на которой теперь — карта из шрамов.
Первый месяц после его свадьбы был адом. Нет, не так. Это была медленная дезинфекция души. Запах хлорки, понимаешь, он ведь в поры въедается. Я драила их квартиру, пока они гуляли, а свекровь шипела в спину: «Не так моешь, не так дышишь, не так любишь моего Артемчика». К месяцу третьему я поняла — они меня едят. По кусочку. Как те желтые пятна от чая на моих любимых кружках, которые уже ничем не оттереть. Я видела, как Артем превращается в копию своей матери, которая когда-то за халатность в СИЗО грела нары. Он требовал денег. Требовал внимания. Требовал моей жизни на блюдечке. А я… я просто ждала. Копила эту холодную, густую тишину внутри.
Развязка наступила внезапно. В тот вечер на кухне было особенно душно, пахло прогорклым маслом. Артем стоял напротив, и его лицо… Боже, оно было таким серым. Пепел. Настоящий пепел.— Ты всё испортила! — орал он, брызгая слюной на кафель. — Ты всегда нам мешала!Я вдруг улыбнулась. Знаешь, так спокойно, как улыбаются перед концом света. Медленно закатала рукав. След от ожога на предплечье блеснул под дешевой лампой.— Это… что это? — пробормотал он, и я увидела, как его зрачки расширились. Рот приоткрылся, руки задрожали.— А это, Артем, я тебе жизнь подарила. Когда ты еще толком не родился. Помнишь, мать твоя в СИЗО сидела? А ты чуть не сгорел. Нужен был донор. Срочно. Иначе — никак.Его лицо побелело. Стало прозрачным, как калька.— Тридцать процентов моей кожи, Артем. Вот они. Видишь? Это моя память о тебе. На моем теле.Он молчал. Смотрел на мою руку так, будто увидел там своего призрака. А я просто повернулась и вышла. Вонь хлорки больше не душила. Она осталась там, с ним.
На лестнице я встретила Людку. Она, как всегда, кралась тенью, глаза бегали — ищет, что плохо лежит. Раньше я бы её прогнала, а теперь… я просто кивнула. Пусть идет. Пусть посмотрит, каков её «золотой мальчик» без моей защиты. Вечером Артем снова орал. Теперь уже за закрытой дверью, обвиняя меня в краже денег из его кошелька. Я стояла на улице и слушала этот лай через открытое окно. Я видела, как Людка за пять минут до этого ловко шарила в его вещах. Видела и не сказала ни слова. Почему? Потому что долги выплачены. Маски сброшены. Осталась только пустота — холодная и чистая. Скрежет ключа в замке… нет, это уже не мой замок. Я вызвала мастера. Прямо сейчас. Менять. Всё. Менять.
Прошло восемь месяцев. Знаешь, тишина — это самый дорогой парфюм в мире. Я сижу на своей новой кухне, здесь пахнет только хорошим кофе и немного — новой кожей моего рабочего кресла. Моя небольшая фирма по клинингу (иронично, да?) теперь приносит столько, что свекровь на днях позвонила. Голос дрожал, просила пристроить Артема «хотя бы водителем».
Я ответила коротко: «Пусть присылает резюме. На общих основаниях. Собеседование в понедельник в восемь утра. Опоздает на минуту — не приму». Слышать, как она подавилась воздухом на том конце провода — это было лучше любого десерта.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я ВЫЖИЛА И ПОСТРОИЛА СВОЙ МИР НА ИХ РУИНАХ.
Теперь я знаю цену каждому сантиметру своей кожи. И ни один миллиметр больше не достанется тем, кто умеет только брать. Я смотрю на свой шрам и больше не чувствую боли. Это просто татуировка моей победы. Артем работает у меня. Да-да, возит документы. Молчит, когда я вхожу в кабинет. Смотрит в пол. А я… я прохожу мимо, и каблуки чеканят по паркету: «Твоя. Власть. Кончилась».
Я СТАЛА ИХ ХОЗЯЙКОЙ, ПОТОМУ ЧТО ПЕРЕСТАЛА БЫТЬ ИХ ЖЕРТВОЙ.
А вы? Смогли бы вы отдать кусок себя тому, кто потом попытается вас сожрать целиком? И хватило бы у вас сил потом смотреть, как он доедает сам себя? Справедливость — это не когда злодея сажают в тюрьму. Это когда он вынужден просить хлеба из рук того, кого пытался уничтожить. Я победила. Полностью. На всех фронтах. И это только начало.
Смогли бы ВЫ так?
