– Андрюш, ну послушай, совсем ненадолго, – муж стоял в дверях кухни, разминал пальцы, как всегда, когда собирался о чем–то просить. – Сережка с Аленкой в такой ситуации оказались. Съехать им неоткуда, а хозяйка квартиру продает. Буквально на месяц, ну максимум полтора.
Я поставила кружку на стол. Чай плеснул на блюдце.
– В какую квартиру? – хотя я уже знала ответ.
– Ну, в твою однушку на Яблоневом. Она же пустует. Мы все равно собирались ремонт делать, так пусть пока поживут, а потом сразу начнем.
– Андрей, – я вытерла руки о полотенце, медленно. – Мы с тобой три месяца копим на этот ремонт. Я уже мастера нашла, договорилась на февраль.
– Ну так февраль еще нескоро. Они за месяц съедут, я гарантирую.
– Ты гарантируешь.
– Людочка, это же Серега, мой крестник практически. Парень хороший, работящий. Они тихие совсем, не напрягут никого. Даже помогут, может, с ремонтом подсобят потом.
Я посмотрела на него. Пятьдесят шесть лет, инженер, умный мужик вообще–то, а глаза как у мальчишки, который боится, что ему откажут в поездке в лагерь.
– А где они сейчас?
– У Серегиной тетки ночуют, на раскладушках. Представляешь? Молодые люди, работают оба, а ютятся как бомжи.
Вот тут я должна была сказать "нет". Твердо и сразу. Но я посмотрела на Андрея, на его виноватое лицо, и подумала: квартира правда пустует уже полгода. С прошлых жильцов я намучилась, больше сдавать не хотела. Ремонт все откладывали. Может, и правда месяц ничего не изменит?
– Месяц, – сказала я. – Строго месяц. И чтобы они понимали: это не навсегда.
– Конечно, конечно! – Андрей просиял. – Я им сразу объясню. Спасибо, родная. Ты как всегда самая понимающая.
Он чмокнул меня в макушку и умчался звонить своему Сереже.
А я стояла на кухне и смотрела в окно. За стеклом мокрый ноябрьский снег лип к веткам. Та квартира на Яблоневом досталась мне от бабушки Тони. Я там выросла. Обои еще бабушкины кое–где остались, на кухне линолеум тот же. Тридцать восемь квадратных метров моей прежней жизни. Моего детства. Моей свободы, если честно.
Когда мы с Андреем расписались десять лет назад, я переехала к нему. У него двушка в центре, светлая, с лоджией. Разумно было жить там, конечно. А однушку я сначала сдавала. Потом устала от арендаторов. Один раз затопили соседей снизу, пришлось за все платить. Другой раз жильцы кота завели, хотя я запрещала, у меня аллергия. Плюнула в итоге. Пусть стоит.
Андрей иногда намекал: давай продадим, на эти деньги дачу купим. Но я отказывалась. Не могла объяснить толком, почему. Просто знала: эта квартира моя. Моя подушка безопасности. Мое тихое место, куда можно сбежать, если что.
Хотя бежать мне было некуда и не от кого. Андрей муж хороший, непьющий, работящий. Правда, пенсионер уже третий год, но подрабатывает. Конфликтов у нас почти не бывает. Он мягкий, уступчивый. Только вот с родней своей связываться боится. Вечно всем обещает, а потом на меня переводит стрелки.
Сергей с Аленой въехали в субботу. Привезли два чемодана и огромный пакет из "Ашана".
– Тетя Люда, спасибо вам огромное! – Алена повисла у меня на шее. Пахло от нее сладкими духами и сигаретами. – Мы быстро, честное слово. Максимум до Нового года.
– Месяц, – напомнила я. – Андрей вам объяснил?
– Да–да, конечно, – закивал Сергей. Парень лет двадцати семи, в джинсах и толстовке, с модной стрижкой. – Мы уже смотрим варианты. Просто сейчас такой период неудобный, все дорого.
Квартиру я им показала. Объяснила, что воду надо беречь, потому что счетчики старые, скоро менять. Что соседи снизу, Зинаида Марковна с дочерью, очень щепетильные, просила после одиннадцати вечера тишину соблюдать. Что на балконе банки с вареньем бабушкиным, трогать не надо.
Алена кивала, улыбалась. Сергей потрогал батарею, постучал по стене.
– Ремонт тут давно не делали, да?
– Собираемся, – коротко ответила я. – Поэтому вы и на месяц.
Вернулась домой злая. Андрей сидел перед телевизором, смотрел какое–то токшоу.
– Заселились? – спросил он, не поворачивая головы.
– Заселились. Андрей, ты им про месяц объяснил четко?
– Объяснил, объяснил. Не волнуйся.
Не волнуйся. Золотые слова. Когда человек говорит "не волнуйся", волноваться надо обязательно.
Первый месяц прошел тихо. Я пару раз звонила Алене, спрашивала, как дела. Та отвечала бодро: все хорошо, тетя Люда, мы тут аккуратненько, скоро съедем.
В конце декабря я напомнила Андрею:
– Месяц прошел. Когда они съезжают?
– Людочка, ну какой съезд в Новый год? – развел он руками. – Давай хоть праздники пусть встретят спокойно, а там уже в январе.
– Андрей, мы договаривались.
– Я понимаю, но они же не специально. Просто на рынке жилья сейчас затишье, все на праздники разъехались. В январе быстро найдут.
Я промолчала. Включила чайник. Села к окну. Внутри все сжалось в комок, но я подумала: ладно. Еще месяц. Что мне сделается.
В январе позвонила Зинаида Марковна.
– Людмила Викторовна, простите, что беспокою, – голос дрожал от возмущения. – Там у вас кто живет? Каждую ночь музыка, топот, вчера вообще до трех часов.
– Зина, извините, пожалуйста, я поговорю.
– Поговорите, поговорите. А то я участковому пожалуюсь.
Я позвонила Алене. Та не взяла трубку. Написала в мессенджер. Через три часа пришел ответ: "Тет Люд, прост, гости были, больше не будет".
Гости. В чужой квартире.
Я позвонила Андрею на работу.
– Андрюш, позвони своему Сереже. Там соседи жалуются.
– На что жалуются?
– На шум. По ночам музыка.
– Ой, Люда, ну мало ли. Может, соседи сами шумели. Зина у тебя та еще наблюдательница, помню.
– Андрей, я тебя прошу. Позвони.
– Хорошо, позвоню.
Позвонил ли он, я не знаю. Но через неделю Зинаида Марковна поймала меня в магазине.
– Людмила, там ваши жильцы совсем оборзели. Воду льют как из ведра, у меня на потолке пятно появилось. И вчера опять гулянка до утра.
Сердце ухнуло вниз.
– Какое пятно?
– Желтое, в прихожей. Я поднималась, стучала, они даже не открыли. Музыка орет, хохот.
Я пришла домой, села напротив Андрея.
– Нам надо их выселять.
– Кого? – он листал газету.
– Сергея с Аленой. Они там безобразничают. Соседей затопили.
– Да ладно тебе. Какое затопили? Зина всегда преувеличивает.
– Андрей, она сказала, что на потолке пятно.
– Ну пятно. Может, у нее само по себе. Старый дом.
Я встала, подошла к окну. Руки тряслись.
– Почему ты их защищаешь?
– Я не защищаю. Просто не надо раздувать из мухи слона. Давай я позвоню Сереге, спрошу, что там произошло.
– Давай.
Он позвонил. Я слышала обрывки разговора:
– Серег, привет. Слушай, там Людка говорит, соседи жалуются... Ну как это преувеличивают? ... Окей, окей, понял. Аккуратнее, ладно? ... Ну и когда вы съезжаете–то уже? ... Понял. Ладно, бывай.
Он положил трубку.
– Ну вот. Говорит, была небольшая протечка из–за старого крана, они сразу все вытерли. И съезжают в марте, нашли вариант, но надо немного денег накопить на первый взнос.
– В марте? – я не поверила своим ушам. – Андрей, сейчас конец января!
– Ну и что? Еще месяц потерпим.
– Мы уже три месяца терпим!
– Людмила, ну что ты как маленькая? Люди в сложной ситуации, им помочь надо. Родственники все–таки.
– Твои родственники.
– Ну и что? Мы же семья.
Я хотела сказать что–то резкое, но промолчала. Ушла в ванную, включила воду погорячее и стояла, держась за раковину. В зеркале смотрела на себя чужая женщина с усталыми глазами.
Семья. Отношения в семье. Как же я устала от этого слова.
Февраль начался с новой жалобы. Теперь позвонила дочь Зинаиды Марковны, Оксана.
– Людмила Викторовна, мама просила передать: у нее теперь в спальне потолок мокрый. Видимо, у вас прорвало что–то. Надо что–то делать, а то она своим участковым пригрозила обратиться.
Я бросила телефон на диван и схватила куртку.
– Ты куда? – Андрей поднял голову от газеты.
– На Яблоневый.
– Зачем?
– Посмотреть, что там происходит.
– Люд, ну давай я съезжу.
– Нет, я сама.
Ехала на автобусе, сжав сумку на коленях. В голове каша. Я же просила месяц. Один месяц. А прошло уже три. И они там устроили притон, судя по всему. И Андрей меня не слышит. Делает вид, что все нормально.
Поднялась на четвертый этаж, позвонила в дверь. Никто не открыл. Позвонила еще раз. Тишина. Достала ключи, открыла сама.
И замерла.
Запах ударил в лицо первым делом. Застоявшийся дым, что–то прокисшее, затхлость. В прихожей гора обуви, грязной, в снегу. На стене, на обоях, черный след, как будто кто–то прислонялся жирной курткой. Я прошла на кухню.
На столе горы посуды. Раковина забита тарелками, жир разводами. Плита вся в пятнах. На полу разбитая бутылка, осколки в углу. Пакеты с мусором стоят прямо у балконной двери.
Я открыла дверь в комнату.
Ковер, бабушкин, в пятнах. Диван весь просиженный, на подлокотнике прожжено. Шкаф распахнут, оттуда вываливаются чужие вещи. На подоконнике пепельница, полная окурков. На стене дырка, как будто что–то тяжелое туда въехало.
Ванная. Ржавчина в душевой кабине, черная плесень по швам плитки. Полотенца мои, бабушкины, в пятнах туши и тонального крема.
Я села на край ванны. Руки онемели.
Это моя квартира. Мое детство. Моя бабушка здесь вышивала скатерти, пекла пироги, вязала мне носки. Здесь я делала уроки за этим столом. Здесь я проплакала первую любовь. Здесь я привела Андрея, когда мы только познакомились.
А эти люди за три месяца превратили это все в свинарник.
Я встала, вышла на площадку, спустилась к Зинаиде Марковне. Нажала на звонок.
– Людочка? – Зина открыла, удивленно. – Заходи, заходи.
– Зин, покажи, что у тебя на потолке.
Она провела меня в прихожую. Желтое расплывчатое пятно. Потом в спальню. Там хуже. Угол мокрый, обои отошли.
– Это, наверное, из ванной твоей, – сказала Зина. – У них там вечно вода шумит. Стиральная машина каждый день работает, музыка гремит. Людочка, я не хочу ссориться, но это уже невозможно терпеть.
– Зина, прости. Я все компенсирую. Ремонт сделаю. Обещаю.
– Да мне не ремонт нужен, мне тишина нужна. Мне семьдесят лет, я давление таблетками сбиваю, а тут каждую ночь как в клубе.
Я вернулась наверх. Села в прихожей на пол. Не на грязный диван, не на сломанный стул на кухне. На пол, прислонившись спиной к стене. И сидела так, наверное, минут двадцать.
Потом набрала номер Алены. Та взяла не сразу.
– Але, тетя Люда?
– Алена, где ты?
– На работе. А что?
– Я в квартире. Приезжай. Сейчас.
– Чего случилось–то?
– Приезжай, говорю.
Она приехала через час. Сергей с ней. Зашли шумно, со смехом, но когда увидели меня, притихли.
– Тет Люд, чего такая серьезная? – Алена попыталась улыбнуться.
Я встала.
– Собирайте вещи.
– Чего? – не поняла она.
– Собирайте вещи и съезжайте. Сегодня.
– Да вы чего? – Сергей шагнул вперед. – Мы же договаривались до марта.
– Мы договаривались на месяц. Прошло три.
– Ну так мы же не специально! Мы деньги копим. Еще неделька, и мы съедем.
– Нет. Сегодня.
– Тетя Люда, ну вы чего! – Алена заплакала. – Нам правда некуда.
– Это не моя проблема.
– Как не ваша? А кто нас сюда пустил? Дядя Андрей просил!
– Дядя Андрей не хозяин этой квартиры. Я хозяйка. И я говорю: съезжайте.
Сергей покраснел.
– А как же по–родственному? А? Мы думали, вы люди понимающие.
– Понимающие, – повторила я. – Посмотри на эту квартиру. Посмотри, что вы с ней сделали. Соседей затопили, стены испортили, ковер сожгли. Это по–родственному?
– Мы не сжигали! Это случайно!
– Собирайте вещи, – я достала телефон. – У вас два часа. Если через два часа вы тут будете, я вызову полицию.
– Да вы охренели вообще! – гаркнул Сергей.
Я посмотрела на него. Ровно, спокойно.
– Выметайтесь из моей квартиры.
Они хлопали дверцами шкафов, кидали вещи в сумки, Алена всхлипывала. Я стояла в прихожей и смотрела на часы. Ровно через час пятьдесят минут они вытащили последний пакет.
– Вы еще пожалеете, – процедил Сергей на пороге. – Дядя Андрей узнает, как вы с нами.
– Передавай привет дяде Андрею, – сказала я и закрыла дверь.
Когда их шаги затихли, я села на подоконник и заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слезы текли сами.
Потом вытерла лицо, набрала номер клининговой компании. Заказала уборку на завтра. Нашла в телефоне контакт мастера–универсала, который мне знакомая посоветовала. Договорилась, чтобы приехал оценить ущерб.
Спустилась к Зинаиде Марковне.
– Зин, вызови мастера. Посчитай, сколько выйдет ремонт. Я оплачу.
– Людочка, да брось ты. Сама справлюсь.
– Нет. Это я виновата, что пустила. Я и плачу.
Она посмотрела на меня долго, потом обняла.
– Ты хорошая, Людка. Держись.
Домой вернулась к девяти вечера. Андрей сидел мрачный.
– Это правда? – спросил он с порога.
– Что правда?
– Что ты Серегу с Аленкой выгнала?
– Правда.
– Людмила, ты с ума сошла? Они мне звонили, рыдали! Говорят, ты их как собак выставила!
Я сняла куртку, повесила на вешалку.
– Андрей, я предупреждала. Месяц, я говорила. Прошло три. Они квартиру разнесли в хлам.
– Это преувеличение!
– Я там была. Видела своими глазами.
– Ну и что такого? Немного грязи, ну уберут.
– Немного? – я обернулась к нему. – Там на стене дыра. Ковер в пятнах. Соседей затопили, мне теперь ремонт оплачивать.
– Ну так пусть они возместят.
– Они? У них денег нет даже на съем жилья!
– Людмила, это родственники! Это семья!
– Это твоя семья! Твои родственники! Моя семья тут не при чем!
Он замолчал. Сжал челюсть.
– Значит, так, – сказал он тихо. – Значит, мы теперь делим на твое и мое?
– Мы всегда делили на мое и твое, Андрей. Та квартира моя. Бабушка мне оставила. До брака.
– Ну и что? Мы десять лет вместе!
– И что из этого следует?
Он не ответил. Ушел на балкон, хлопнув дверью.
Я легла спать одна. Всю ночь ворочалась. Не от того, что жалко было Сергея с Аленой. А от того, что внутри засела тревога. Я поняла: это только начало.
Через неделю позвонила Тамара Петровна, мать Андрея. Я взяла трубку, уже предчувствуя.
– Людочка, здравствуй, родная.
– Здравствуйте, Тамара Петровна.
– Людочка, я тут слышала про Сережу. Он мне звонил, плакался. Говорит, ты их выгнала.
– Они три месяца жили вместо одного и квартиру испортили.
– Ну, молодежь, что с них взять. Зато родная кровь.
Родная кровь. Опять.
– Тамара Петровна, я не хочу это обсуждать.
– Да я не об этом звоню даже. Людочка, ты знаешь тетю Нину?
– Нет.
– Ну как же, я тебе рассказывала. Сестра моя двоюродная. Она овдовела недавно, одна совсем осталась. В коммуналке живет, страшно там. Пьяницы кругом.
Я закрыла глаза. Вот оно.
– И что?
– Ну я подумала. У вас же квартира пустует. Может, мы тетю Нину туда переселим? Ей уже под восемьдесят, бедная женщина. Ей бы тихое место, спокойное. Она тихая совсем, верующая. Порядок любит.
– Тамара Петровна, нет.
– Как нет?
– Так. Нет.
– Людочка, ты что, совсем без сердца? Старая женщина мучается, а ты...
– Тамара Петровна, эта квартира не благотворительный фонд. Прошу прощения, мне некогда.
Я положила трубку. Руки дрожали.
Вечером Андрей вернулся поздно. Сел напротив, долго молчал.
– Мама звонила тебе? – спросил наконец.
– Звонила.
– И что ты ответила?
– Нет.
– Людмила, ну почему сразу нет? Давай хоть обсудим.
– Нечего обсуждать.
– Это же тетя Нина. Она реально в плохих условиях.
– Андрей, пусть она живет у твоей мамы.
– У мамы однушка, там и так тесно.
– А у меня, значит, можно?
– Ну у тебя квартира пустует!
– Пустует, потому что я так решила!
Он встал, прошелся по комнате.
– Слушай, ну не понимаю я тебя. Ну какая тебе разница? Тетя Нина тихая, порядочная. Не то что Серега с Аленкой.
– Андрей, мне все равно, кто там. Я никого туда больше не пущу.
– А если я попрошу?
Я посмотрела на него.
– Просишь?
– Ну да.
– Нет.
Он сжал кулаки.
– Людмила, эта квартира наше общее имущество.
– Что? – я не поверила своим ушам.
– Ну мы же в браке. Десять лет.
– Эта квартира моя. Добрачная. У нас брачный договор, помнишь?
Мы действительно подписали договор, когда расписывались. Я настояла. Тогда Андрей отшутился: мол, это правильно, все цивилизованные люди так делают. А сейчас он смотрит на меня как на врага.
– Я знаю, что она юридически твоя, – сказал он медленно. – Но морально–то мы вместе. Я тебе тоже помогал, между прочим. Счетчики менял там, кран чинил.
– Андрей, ты серьезно сейчас?
– Вполне.
– То есть ты считаешь, что имеешь право распоряжаться моей собственностью?
– Я не говорю о праве. Я говорю о человечности.
– О какой человечности? Ты не хочешь, чтобы тетя Нина жила у твоей матери. Но хочешь, чтобы она жила у меня.
– Потому что у тебя есть возможность!
– А у меня есть желание?
Он замолчал.
– Нет, – ответила я сама за себя. – Нет у меня желания.
– Значит, ты эгоистка.
Я встала. Подошла к окну. За стеклом темнота, фонари, огни квартир. Сколько там людей, думала я. Сколько таких же разговоров. Сколько женщин сейчас стоят и слушают, как их называют эгоистками, потому что они не хотят отдавать свое.
– Андрей, – сказала я, не оборачиваясь. – Давай я тебе предложу вариант.
– Какой?
– Ты считаешь, что имеешь право на часть моей квартиры. Хорошо. Давай оценим ее. Допустим, она стоит пять миллионов. Ты хочешь половину? Два с половиной миллиона. Я тебе выплачу эти деньги из нашей общей квартиры. Или ты выкупишь у меня мою долю здесь. И я съеду. Устроит?
Он обернулся.
– Ты о чем вообще?
– О том, о чем ты начал. О собственности. О долях. Хочешь делить? Давай делить.
– Людмила, я не это имел в виду.
– А что ты имел в виду?
Он сжал переносицу пальцами.
– Я хотел, чтобы ты просто согласилась. Помогла родственникам.
– Твоим родственникам. За мой счет. На моей территории.
– Господи, какая же ты черствая стала.
Я обернулась.
– Знаешь что, Андрей? Я не черствая. Я просто устала. Устала от того, что мое постоянно становится общим, когда это кому–то нужно. Устала терпеть и уступать. Устала чувствовать себя виноватой, когда отстаиваю свои границы.
– Какие границы? Это квартира, а не граница!
– Это мои личные границы. Мое пространство. Мое право сказать "нет".
– Даже родственникам?
– Даже.
Он смотрел на меня, как на чужую.
– Я не знаю тебя, – сказал он тихо.
– И я тебя не знаю, – ответила я.
Той ночью мы спали по разные стороны кровати. Я лежала, глядя в потолок, и думала: вот так все и разваливается. Не сразу, не громко. Тихо, по кусочкам.
Утром Андрей ушел рано. Я осталась одна. Выпила кофе, сидя у окна. На столе лежала квитанция от мастера. Ремонт у Зинаиды Марковны обошелся в семьдесят тысяч. Я заплатила без разговоров. Это были мои деньги. Мои, отложенные на отпуск.
Позвонила Тамара Петровна снова.
– Людочка, я хочу приехать. Поговорить.
– Не надо, Тамара Петровна.
– Людочка, ну как же так? Мы же семья.
– Семья, – повторила я. – Знаете, Тамара Петровна, я тоже когда–то думала, что семья значит поддержку. Взаимопомощь. А оказалось, семья значит: ты обязана, потому что ты есть. Обязана терпеть, уступать, делиться. А когда не хочешь, ты эгоистка.
– Людочка, при чем тут это?
– При том, что я устала быть удобной.
Я положила трубку и выключила телефон.
Вечером Андрей пришел с мамой. Я сидела на кухне, пила чай с мятой. Услышала голоса в прихожей.
– Людочка, – Тамара Петровна вошла первая. Полная, в платке, с тяжелой сумкой. – Вот я и приехала.
– Здравствуйте.
– Я хочу поговорить с тобой. По душам.
– Тамара Петровна, мне не о чем с вами разговаривать.
– Людочка, ну ты же умная, образованная. Ты же понимаешь, что тетя Нина совсем одна. Ей помочь надо.
– Помогите ей вы.
– Я бы рада, но у меня возможности нет. А у тебя есть.
– Наличие возможности не значит обязанность.
Она села напротив, тяжело.
– Людочка, ты веруешь в Бога?
– При чем тут это?
– При том, что христианин должен помогать ближним.
– Тамара Петровна, я не обязана жить по вашим религиозным принципам.
– Как ты разговариваешь! – возмутилась она. – Андрюша, ты слышишь?
Андрей стоял в дверях, молчал.
– Людочка, – Тамара Петровна наклонилась ко мне. – Ты понимаешь, что мой сын на тебе женился, когда тебе было за сорок? Когда у тебя никого не было?
Я замерла.
– И что?
– А то, что он мог выбрать молодую, красивую. А выбрал тебя. Разве это не значит, что ты должна быть благодарной?
В горле встал комок. Я посмотрела на Андрея. Он отвел глаза.
– Мама, – сказал он тихо. – Не надо.
– Почему не надо? Я правду говорю!
Я встала. Взяла свою кружку, вылила чай в раковину. Поставила кружку на сушилку. Обернулась.
– Тамара Петровна, уходите.
– Что?
– Уходите из моего дома.
– Людочка!
– Немедленно.
Андрей шагнул вперед.
– Люда, мама не то хотела сказать...
– Вон, – сказала я. Голос не дрожал. – Обе. Вон.
Тамара Петровна схватила сумку, всхлипнула.
– Ты пожалеешь! Андрюша, ты слышишь, как она со мной?
Андрей смотрел на меня. Долго. Потом взял маму под руку.
– Пойдем, мам.
Когда за ними закрылась дверь, я села на пол. Прямо на кухне, спиной к холодильнику. Села и обхватила колени руками.
Благодарной. Я должна быть благодарной, что меня выбрали.
Я вспомнила, как мы познакомились с Андреем. На выставке, десять лет назад. Я тогда работала в музее, он пришел с экскурсией. Мы разговорились у картины Куинджи. Он пригласил на кофе. Потом были прогулки, кино, разговоры до утра. Он был интересным, умным, внимательным. Я влюбилась. Он тоже, как мне казалось.
А оказывается, он сделал мне одолжение.
Я просидела на полу до ночи. Потом встала, умылась холодной водой, легла спать в одежде.
Андрей вернулся под утро. Я слышала, как он возился в прихожей, потом прошел на кухню, что–то гремел там. Потом лег на диван в зале.
Утром встала раньше него. Собрала сумку. Взяла документы, ноутбук, сменную одежду. Написала записку: "Уехала на Яблоневый. Не звони".
Квартира встретила меня тишиной. Клининговая компания убрала, мастер поменял замки, покрасил стены. Пахло свежей краской и чистотой.
Я открыла окно. За стеклом весна, мокрый снег, воробьи на ветках. Села на подоконник, как в детстве. Когда бабушка была жива, я так сидела часами, читала книжки, мечтала.
Позвонила подруге, Свете.
– Люд, ты где? – встревожилась она.
– На Яблоневом.
– Случилось что?
– Поссорилась с Андреем.
– Серьезно?
– Не знаю.
Света приехала через час. Принесла пирожки, термос с кофе. Мы сидели на кухне, и я рассказывала. Про Сергея с Аленой, про тетю Нину, про слова Тамары Петровны.
– Людка, – сказала Света, когда я замолчала. – А ты знаешь, что ты молодец?
– Я? – удивилась я.
– Ты. Потому что не сломалась. Потому что сказала "нет". Понимаешь, сколько женщин терпят всю жизнь? Уступают, молчат, а потом вдруг понимают, что от них ничего не осталось. Ты вовремя остановилась.
– Но я чувствую себя виноватой.
– Конечно чувствуешь. Нас учили чувствовать себя виноватыми, когда мы не угождаем. Нервы ни к черту от этого. Но знаешь что? Вина это эмоция манипуляторов. Если тебя заставляют чувствовать вину за то, что ты защищаешь свои границы, значит, границы нужны именно там.
Мы просидели до вечера. Света ушла, а я осталась. Легла на диван, укрылась пледом, который еще бабушка вязала. Уснула крепко, впервые за неделю.
Утром позвонил Андрей.
– Людмила, нам надо поговорить.
– Говори.
– Не по телефону. Давай встретимся.
– Где?
– Может, я к тебе приеду?
Я подумала.
– Хорошо.
Он приехал к обеду. Принес цветы, хризантемы. Я поставила их в банку, воды налила.
– Люда, – начал он. – Прости. За маму. Она не должна была так говорить.
– Но ты не остановил ее.
– Я растерялся. Прости.
Я села напротив.
– Андрей, вопрос не в твоей маме. Вопрос в тебе. Ты правда считаешь, что у тебя есть право на эту квартиру?
Он помолчал.
– Нет, – сказал тихо. – Не считаю. Юридически точно нет. И морально, наверное, тоже.
– Тогда зачем ты это говорил?
– Потому что я не знал, как еще тебя убедить. Я думал, если скажу про общее имущество, ты испугаешься и согласишься.
– Испугаешься, – повторила я. – То есть ты хотел меня напугать?
– Не напугать. Убедить.
– Манипулировать.
Он вздохнул.
– Может быть. Прости.
Мы сидели молча. За окном каркала ворона.
– Андрей, – сказала я. – Я не эгоистка. Я не жадная. Я просто устала быть удобной. Удобной дочерью, удобной женой, удобной родственницей. Я всю жизнь уступала. Маме, начальнику, подругам. Тебе. И вот сейчас я поняла: если я не остановлюсь, от меня ничего не останется. Только оболочка, которая кивает и соглашается.
– Я не хотел, чтобы ты так чувствовала.
– Но я чувствую.
Он протянул руку, коснулся моей.
– Люда, я люблю тебя. Правда. И маму я осадил после того разговора. Сказал, чтобы больше не вмешивалась.
– А тетя Нина?
– Мама устроила ее в дом престарелых. Нормальный, муниципальный.
– И Сергей с Аленой?
– Съехали к ее родителям. Снимают углу у них.
Я кивнула.
– Хорошо.
– Ты вернешься?
Я посмотрела на него. На его усталое лицо, седину на висках, добрые глаза. Он не злодей. Просто слабый. Привык, что мама решает, что надо помогать всем, что семья это святое.
– Я подумаю, – сказала я.
Он кивнул.
– Хорошо.
Когда он ушел, я села у окна. В голове крутились мысли. Вернуться? Или остаться здесь? Жилищный вопрос испортил людей, как говорится. А может, не испортил, а просто показал, кто есть кто.
Я люблю Андрея. Правда люблю. Но я люблю и себя. И эту квартиру. И свою свободу.
Позвонила Света.
– Ну как?
– Приезжал. Извинялся.
– И что ты?
– Не знаю. Думаю.
– Людка, знаешь, что я тебе скажу? Психология отношений штука сложная. Но главное правило простое: если человек уважает тебя, он уважает твои границы. Если не уважает, он будет давить. Всегда. По–разному, но будет.
– Ты считаешь, он не уважает?
– Я считаю, он учится. Но учиться он начнет только если ты не сдашься.
Я положила трубку. Встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Пятьдесят два года. Морщинки, седые пряди, усталые глаза. Но в них есть что–то новое. Твердость, что ли.
Вечером я сделала себе чай, села за стол. Достала блокнот, ручку. Написала:
"Условия возвращения:
1. Андрей больше не просит пускать кого–либо в мою квартиру.
2. Тамара Петровна больше не вмешивается в наши дела.
3. Все вопросы обсуждаем вдвоем, без давления.
4. Моя собственность остается моей. Без претензий.
5. Если я скажу "нет", это значит "нет". Без обид и манипуляций."
Перечитала. Подумала. Добавила:
"6. Если что–то из этого нарушится, я уеду. Навсегда."
Сфотографировала список. Отправила Андрею.
Он ответил через пять минут:
"Хорошо. Согласен. Вернешься?"
Я написала:
"Через неделю. Мне нужно время."
"Понимаю. Люблю."
"И я."
Я положила телефон. Встала, подошла к окну. За стеклом сгущались сумерки, зажигались фонари. Где–то там Андрей читал мой список. Где–то Тамара Петровна обсуждала с подругами неблагодарную невестку. Где–то Сергей с Аленой устраивались на новом месте.
А я стояла в своей квартире. В своем пространстве. Своей крепости.
И знала: как бы ни сложилось дальше, я не предам себя. Больше никогда.
На следующий день я начала ремонт. Вызвала мастера, выбрала обои. Светлые, с мелким цветочным узором. Заказала новый диван. Купила шторы, голубые, воздушные.
Через три дня позвонила Света.
– Ну что, едешь к нему?
– Через четыре дня.
– Правильно сделала, что список составила. Семейный бюджет, кстати, тоже пересмотри. Чтоб не было потом: мы же вместе, давай на мою родню потратим твои деньги.
– Обязательно.
– И еще, Людк. Если вдруг он начнет опять давить, не терпи. Стоит ли терпеть, когда тебя не уважают? Нет. Жизнь одна.
– Знаю.
Мы попрощались. Я ходила по квартире, трогала новые обои, гладила ткань штор. Здесь пахло свежестью, началом. Здесь я могла дышать.
В воскресенье собрала вещи. Закрыла окна, проверила краны. Постояла в прихожей, оглядывая комнаты.
– Спасибо, – сказала я вслух. – Спасибо, что приняла меня. Что дала убежище. Что напомнила, кто я.
Закрыла дверь на два замка. Спустилась вниз. Зинаида Марковна поливала цветы на площадке.
– Людочка, уезжаешь?
– Да, Зин. Домой.
– Ну и правильно. Мужа одного не оставляй долго, еще заскучает. – Она подмигнула.
Я улыбнулась.
– Не заскучает. Я ему список условий прислала.
– Во, молодец! Сразу видно, характер есть. Держи его в тонусе.
Я села в автобус. Ехала и смотрела в окно. Город плыл мимо: старые дома, новостройки, парки, скверы. Люди спешили по своим делам. Каждый со своим жилищным вопросом, своими личными границами, своими компромиссами.
Дома Андрей встретил на пороге. Обнял.
– Как я скучал.
– И я.
Мы пили чай на кухне. Он рассказывал про работу, я про ремонт.
– Люда, – сказал он вдруг. – Я твой список перечитывал. Много раз.
– И?
– И понял. Я был неправ. Я думал, что семья это когда все общее. А это не так. Семья это когда уважают друг друга.
– Да, – кивнула я. – Именно так.
Он взял мою руку.
– Больше не будет таких историй. Обещаю.
– Посмотрим.
Мы сидели, держась за руки. За окном темнело. Скоро весна. Скоро на Яблоневом зацветут деревья. Скоро я поеду туда, открою окна, впущу свежий воздух.
Моя квартира. Моя крепость. Мое "нет", которое я наконец научилась говорить.
Телефон завибрировал. Сообщение от Тамары Петровны:
"Людочка, может, приедешь в гости? Поговорим спокойно?"
Я посмотрела на Андрея.
– Мама пишет.
– Что ответишь?
Я набрала:
"Тамара Петровна, спасибо, но нет. Мне сейчас не хочется."
Отправила. Выключила звук.
Андрей молчал. Потом кивнул.
– Правильно.
Мы допили чай. Я помыла посуду. Он вытер. Как всегда. Как десять лет подряд.
Только теперь я знала: если что, у меня есть куда уйти. И это знание делало меня свободной.
Даже здесь. Даже с ним. Даже в любви.
– Андрюш, – сказала я, вытирая руки. – А как насчет того, чтобы как–нибудь отказать родственникам вместе?
Он засмеялся.
– Вместе легче, да?
– Намного.
Мы обнялись. Я чувствовала его тепло, его сердцебиение. И свое собственное. Ровное, спокойное.