Храбрый рыцарь и драконы прошлого
Тупик.
Меня зовут Женя. Мне двадцать семь лет, и я работаю в отделе сопровождения клиентов в компании, которая делает программное обеспечение для бухгалтерии. Это звучит сносно ровно до того момента, пока ты не узнаешь, что я сижу в этом отделе уже пять лет, из них три — старшим специалистом, что означает только одно: я отвечаю за чужие ошибки и не получаю за это денег.
Я живу в студии на окраине, которую снимаю с бывшим однокурсником Димой. У нас две кровати, один стол, вечно заваленный его ноутбуком и моими папками с документами, и кухня, где конфорка зажигается только спичками, потому что пьезоподжиг сломался ещё в 2022 году, а мы всё никак.
Моя жизнь — это круговорот рабочих тикетов, вечернего ютуба и редких, неловких встреч с родителями, где мама неизменно спрашивает: «Ну что, Женя, когда уже остепенишься? Девушку бы нашёл, а то всё работа да работа». Я киваю, пью чай с вишнёвым вареньем и уезжаю обратно в свою студию, где Дима смотрит стримы и даже не оборачивается, когда я захожу.
Ничего плохого в этой жизни нет. Просто в ней нет ничего хорошего.
Я не жалуюсь. Я просто перестал ждать. Знаете это чувство, когда ты выходишь с работы, смотришь на серое небо, на мокрый асфальт, на людей, которые бегут в метро, и думаешь: «Ну вот, ещё один день». Не плохой. Не хороший. Просто день.
Я перестал верить в чудеса примерно в тот момент, когда в шестнадцать лет понял, что никто не придёт и не скажет: «Женя, ты особенный, пойдём с нами спасать мир». Никто не пришёл. Мир не нуждался в спасении. Или, что хуже, — он нуждался, но я ему был не нужен.
Драконов не существует. Я это точно знал. Я просто не знал, что они живут не снаружи, а внутри.
Всё началось с коробки.
Она появилась в субботу утром, когда я пил растворимый кофе и тупо смотрел в окно, где моросил дождь. Дима уехал к родителям на выходные, и в квартире было непривычно тихо. Я собирался провести день в привычном анабиозе: сериалы, доширак, сон.
В дверь позвонили.
На пороге стоял пожилой мужчина в странной куртке, похожей на старый армейский бушлат, и держал в руках картонную коробку, перевязанную бечёвкой. Я никогда его не видел.
— Женя? — спросил он. Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь.
— Да…
— Это тебе. От бабушки.
Он протянул коробку, развернулся и пошёл к лифту, даже не обернувшись. Я хотел спросить, от какой бабушки — моя бабушка умерла десять лет назад, — но дверь лифта уже закрылась, и я остался в коридоре с коробкой в руках.
Я занёс её на кухню, поставил на стол. Бечёвка была старой, потёртой, завязанной странным узлом — не бантиком, а петлёй, которая, если присмотреться, напоминала восьмёрку, бесконечность.
Внутри лежали вещи, которых я никогда не видел.
Старая, потрёпанная книга в тёмно-зелёном переплёте с вытесненным золотом, почти стёршимся от времени. Я открыл её — страницы были пусты. Ни одного слова, ни одной буквы. Только желтоватая, шершавая на ощупь бумага.
Под книгой — маленькая фигурка. Деревянный рыцарь. Грубая работа, но удивительно живая: он стоял на крошечных ножках, сжимая меч, поднятый над головой. Краска облупилась, шлем был сколот, но в том, как он держал оружие, чувствовалась какая-то отчаянная, безнадёжная решимость.
А на дне — письмо. Сложенный вчетверо лист плотной бумаги, исписанный мелким, аккуратным почерком, который я узнал сразу. Бабушкин.
«Женечка,
если ты читаешь это — значит, время пришло, и я больше не могу ждать тебя здесь. Прости, что не рассказала раньше. Я думала, у тебя будет другая жизнь, простая и спокойная, без этого груза. Но, видишь ли, груз не исчезает от того, что о нём молчат.
Твой прадед, мой отец, был рыцарем. Не в переносном смысле, не «рыцарем духа», как сейчас говорят. Настоящим. Он охранял границу между нашим миром и тем, который остался по ту сторону старой веры. Там живут драконы. Не те, что в сказках — огнедышащие, с крыльями, уносящие принцесс. Другие.
Они охраняют тайну. Самую главную тайну этого мира. И когда-то наш род дал обет — не дать им прорваться, не дать им захлопнуть дверь навсегда. Потому что, если они уйдут, вместе с ними уйдёт и всё волшебство. Не громкое, не фейерверочное, а тихое, незаметное — то, что заставляет тебя улыбнуться прохожему, то, отчего распускаются цветы, то, из чего складываются стихи.
Я слишком долго ждала. Я думала, это закончится на мне, что никому больше не придётся нести эту ношу. Но драконы не исчезают, Женя. Они просто ждут.
Книга, которую ты держишь, — это Книга Пути. Она пишет себя сама, когда ты идёшь. Сейчас она пуста, но она наполнится. Рыцарь — это твой предок, каждый из нас брал его с собой в самое важное путешествие. Он не игрушка, он — свидетель. Он запоминает.
Я не прошу тебя идти. Я просто прошу — не выбрасывай это сразу. Подержи в руках. Подумай.
Твоя бабушка».
Я перечитал письмо три раза. Потом встал, налил себе ещё кофе, сел обратно. Потом прочитал в четвёртый раз.
Бабушка. Она вязала носки, пекла шарлотку с яблоками из своего сада, смотрела сериалы по вечерам и никогда, ни разу, не упоминала никаких рыцарей и драконов. Она была самой обычной бабушкой на свете. Самой нормальной.
Я закрыл книгу. Открыл снова. Страницы по-прежнему были пусты.
Я сунул рыцаря в карман куртки — просто чтобы не потерять, чтобы убрать с глаз. Книгу положил на полку, рядом с технической документацией и старыми комиксами. Письмо засунул под клавиатуру.
Вечером приехал Дима, включил свет, включил звук, начал рассказывать, как у родителей всё скучно. Я кивал. Ночью я не спал.
Первая запись в Книге Пути появилась через три дня.
Я сидел в офисе, смотрел в монитор и отвечал клиенту, который в пятый раз переспрашивал одно и то же, когда моя рука сама потянулась к рюкзаку, где лежала книга. Я открыл её под столом.
На первой странице, бледно-серым, едва различимым почерком было выведено:
«Ты знаешь, где искать».
Я захлопнул книгу. Сердце колотилось где-то в горле. Я огляделся — никто ничего не заметил. Коллега пила кофе, начальник говорил по телефону, в углу гудел принтер.
Я знал, где искать. Бабушкин дом.
Она оставила его мне в наследство, но я там был только раз, на похоронах. Старый деревянный дом на краю города, почти в лесу, с покосившимся крыльцом и заколоченными окнами. Я думал продать его, но руки не доходили, да и зачем? Там не осталось ничего ценного.
Или осталось.
В пятницу я отпросился с работы на полдня, сказал — плохо себя чувствую. Сел в электричку и поехал.
Дорога заняла час. За окном мелькали серые платформы, гаражи, пустыри, потом начался лес. Я вышел на полустанке, который назывался «105-й километр», хотя никакого километра там не было — только разбитая асфальтовая дорога, уходящая в сосны.
Бабушкин дом стоял в конце улицы, заросшей борщевиком выше человеческого роста. Я продирался сквозь сухие стебли, чувствуя, как они цепляются за куртку, оставляют белёсый налёт на джинсах. Ключ, который я взял с собой, всё ещё лежал у меня в кошельке, под старой дисконтной картой.
Дверь открылась не сразу — петли заржавели. Внутри пахло сыростью, деревом и чем-то ещё, неуловимым — может быть, яблоками, хотя никаких яблок здесь не было уже десять лет.
Я прошёл по скрипучим половицам в комнату, где бабушка всегда сидела у окна. Пусто. Старый диван, накрытый пледом, этажерка с потрескавшимся лаком, на стене — пожелтевшая фотография.
Я подошёл ближе.
На фотографии стоял мужчина в военной форме — прадед, я видел его только на этой карточке. Рядом с ним, странно и неуместно, лежал на стуле точно такой же деревянный рыцарь, как тот, что я носил в кармане. А за спиной прадеда, на стене, висела карта.
Я обернулся. На той стене, где сейчас висела только выцветшая герань на обоях, на фотографии была карта. Я подошёл, отодвинул этажерку.
Обои под ней были другого оттенка — не выгоревшие на солнце. И когда я провёл рукой, пальцы нащупали неровность.
Я отодрал край обоев. Под ними была бумага. Старая, плотная, с выцветшими линиями и непонятными значками.
Карта.
Не знаю, как я понял, что это она. Просто понял. На ней не было названий городов и рек. Были холмы, леса, извилистая тропа и в самом конце — гора. А на горе — рисунок. Чёрный силуэт с расправленными крыльями.
Дракон.
Я сидел на полу, держал в руках карту, и у меня тряслись руки. Я не знал, где это место. Я не знал, существует ли оно вообще. Но я знал, что пойду.
Первая неделя прошла в тупом, бессильном топтании. Я открывал карту, смотрел на неё, закрывал, прятал под подушку. Дракон смотрел на меня с горы. Рыцарь в кармане молчал. Книга по ночам писала сама себя — медленно, строчка за строчкой, и каждое утро я просыпался и видел новые слова.
«Они ждут тебя у железнодорожного переезда».
«Тропа начинается там, где заканчивается асфальт».
«Первый дракон — твой стыд».
Стыд. Я знал, о чём это. Я три года не звонил бабушке. Я не приехал на её день рождения за месяц до смерти. Я думал, она вечная. Я думал, у меня ещё будет время.
Я вышел из электрички на той же станции через два дня. Шёл по дороге, потом по тропинке, потом по едва заметному следу в траве. Лес становился гуще, сосны сменялись елями, потом появились берёзы, кривые, старые, обросшие мхом.
Я шёл три часа. Потом лес кончился.
Передо мной была поляна, а на поляне — железнодорожный переезд. Шлагбаум, покосившийся светофор, рельсы, уходящие в никуда. По ним никто не ездил — они заросли травой, местами провалились.
Я перешагнул через рельсы — и понял, что дорога назад исчезла.
Не в том смысле, что лес пропал. Лес остался. Но когда я обернулся, я понял, что не смогу вернуться. Не сейчас. Не раньше, чем сделаю то, зачем пришёл.
Книга открылась сама. На новой странице, уже знакомым бабушкиным почерком:
«Теперь ты видишь. Добро пожаловать домой, Женя».
Я не знаю, сколько я шёл. Дни? Недели? В этом мире не было времени, во всяком случае, привычного мне. Были сумерки — вечные, сиреневые, мягкие. Была тропа, которая то сужалась до едва заметной нитки, то расширялась, становясь похожей на старую, мощёную булыжником дорогу. Были леса — то густые, тёмные, где каждый куст шептал моим голосом мои же старые, забытые обиды, то светлые, берёзовые, где пахло бабушкиными пирогами и детством.
Первое испытание пришло, когда я вышел к озеру.
Оно было идеально круглым, зеркально-гладким, и в его отражении я увидел не себя — а того, кем я мог бы стать. Не стал. Мог бы.
Он сидел в красивом офисе, с красивой девушкой, в красивой рубашке, и пил кофе из красивой чашки. Он улыбался. Он был счастлив.
— Ты можешь остаться здесь, — сказало озеро. Голос был ласковый, вкрадчивый, как у мамы, когда она утешала меня в детстве. — Просто войди в воду. Просто стань им. Никто не узнает.
Я смотрел на своё отражение, на этого идеального, несбывшегося меня, и чувствовал, как что-то внутри разрывается от тоски. Я ведь правда мог. Я мог поступить в другой вуз. Мог уехать в Москву. Мог не бросать английский. Мог.
— Нет, — сказал я. — Это не я.
Озеро помутнело. Отражение исчезло. Я пошёл дальше.
Второе испытание было у старого, полуразрушенного моста. Там сидел дракон.
Он не был похож на чудовище. Он был похож на меня. На меня в шестнадцать лет, сидящего на школьном стадионе после уроков, потому что домой идти не хотелось. Потому что там ждали вопросы. Потому что там было стыдно.
— Ты никому не нужен, — сказал он. Голос был мой, интонации — мои. — Ты думаешь, это приключение что-то изменит? Ты вернёшься в свою студию, на свою работу, в свою пустоту. И будешь сидеть, смотреть в окно и ждать смерти.
— Может быть, — сказал я. — Но сначала я дойду.
Дракон вздохнул — тяжело, устало — и рассыпался пеплом. Я перешёл мост.
Третье, четвёртое, пятое. Каждый дракон был моим страхом. Моей ленью. Моей обидой на отца, который ушёл, когда мне было десять. Моей виной перед мамой, которая так и не дождалась от меня внуков. Моей завистью к Диме, у которого всё получалось легче, проще, без этой вечной внутренней борьбы.
Я убивал их. Не мечом — у меня и меча-то не было, только деревянный рыцарь в кармане, который, казалось, теплел с каждым пройденным шагом. Я убивал их тем, что смотрел им в глаза и говорил: «Я знаю тебя. Ты — часть меня. Но ты не весь я».
И они исчезали.
Я дошёл до горы на седьмой день. Или на семидесятый. Я перестал считать.
На вершине, в пещере, свет которой пробивался наружу тёплым, золотистым сиянием, сидел Он.
Настоящий дракон.
Он был огромен. Его чешуя переливалась всеми цветами, каких я никогда не видел — глубокий синий, как вечернее небо над бабушкиным домом, зелёный, как молодая листва в мае, золотой, как мёд в стеклянной банке на подоконнике. Глаза его были старыми. Нет, не старыми — древними. В них была память о мире, который существовал до людей, до слов, до времени.
— Ты пришёл, — сказал он. Голос его не был громким. Он просто заполнял собой всё пространство, как заполняет комнату утренний свет.
— Да.
— Зачем?
— Я думал… — я запнулся. — Бабушка написала, что вы охраняете тайну. Я думал, я должен её узнать. Должен победить вас. Должен освободить мир от… не знаю. От драконов.
Дракон молчал долго. Так долго, что я успел услышать, как стучит моё сердце.— Подойди, — сказал он наконец.
Я сделал шаг. Ещё один. Ещё.
— Посмотри в мои глаза.
Я посмотрел.
И увидел.
Я не увидел тайну мироздания. Я не увидел карту сокровищ или заклинание, открывающее дверь в рай. Я увидел бабушку. Молодую, с длинной русой косой, сидящую на крыльце того самого дома. Она держала в руках книгу — такую же, как моя, только старую, исписанную до краёв — и улыбалась.
— Ты боялся, что ничего не стоишь, — сказал дракон. — Что твоя жизнь пуста и бессмысленна. Что ты ни на что не годен, кроме как отвечать на дурацкие письма в службе поддержки. Ты пришёл сюда, чтобы доказать себе обратное.
— Да.
— И ты прошёл весь путь. Ты встретил своих драконов. Ты назвал их по именам. Ты не сбежал.
— Да.
— Ты думаешь, в этой пещере тебя ждёт награда. Меч. Сокровище. Секрет вечного счастья.
Я молчал. Я действительно так думал.
— Тайна, которую мы охраняем, очень проста, — сказал дракон. — И очень тяжела. Готов ли ты услышать её?
— Да.
— Волшебство не спасает.
Я замер.
— Волшебство не приходит, чтобы решить твои проблемы. Оно не платит твои долги, не возвращает мёртвых, не делает из неудачника героя. Волшебство — это не ответ. Это вопрос.
— Я не понимаю.
Дракон склонил голову. В его глазах, в этой древней, усталой мудрости, мелькнуло что-то, похожее на нежность.
— Твой прадед ушёл на войну и не вернулся. Твоя бабушка ждала его тридцать лет, писала письма, которые некуда было отправлять, и каждое утро вставала, чтобы топить печь и месить тесто. Она не была счастлива. Она была — жива. Это разные вещи.
— Но она… она говорила о рыцарях. О драконах. Она верила…
— Она верила в то, что однажды её внук перестанет ждать, когда кто-то другой проживёт его жизнь. И поймёт: чудеса не случаются с теми, кто сидит сложа руки. Чудеса случаются с теми, кто идёт.
Я опустился на колени. Не перед драконом — перед собой.
— Я не хотел идти, — сказал я. — Я хотел, чтобы кто-то пришёл за мной.— Никто не придёт, Женя. — В голосе дракона не было жестокости. Только бесконечное, выстраданное понимание. — Никто не спасёт тебя, кроме тебя самого. И это не потому, что мир жесток. А потому, что это единственный способ стать собой.
Я достал из кармана деревянного рыцаря. Он был тёплым, почти горячим. Я держал его на ладони, и в свете, исходящем от дракона, его грубо вырезанное лицо вдруг показалось мне удивительно родным.
— Я прошёл весь путь, — сказал я. — Я убил своих драконов. Я узнал тайну. И что мне теперь делать? Вернуться в офис? Сидеть в той же студии, с тем же Димой, отвечать на те же письма?
— А ты изменился?
Я посмотрел на свои руки. Те же руки. Та же куртка. Тот же рыцарь в ладони.
— Не знаю.
— Узнаешь, когда вернёшься.
— Ты должен оставить его здесь, — сказал дракон, глядя на деревянного рыцаря.
— Нет. — Я инстинктивно сжал пальцы. — Он мой. Бабушка отдала его мне.
— Он был с каждым, кто проходил этот путь. Твой прадед оставил его здесь, когда уходил на войну. Твоя бабушка забрала его, когда пришла его оплакивать. Теперь твоя очередь.
— Я не хочу его оставлять.
— Ты не потеряешь его. Ты просто передашь дальше. Кому-то, кто придёт после тебя. Или, может быть, не придёт — но будет знать, что этот путь существует.
Я смотрел на рыцаря. Его деревянный меч, занесённый над головой. Его отчаянную, безнадёжную стойку. Он не побеждал — он сражался. Это разные вещи.
Я положил его на каменный пол пещеры.
И заплакал.
Не потому, что мне было жалко игрушку. А потому, что вместе с ней я оставлял здесь что-то ещё. Своё право жалеть себя. Свою веру в то, что однажды всё изменится само. Свою обиду на мир, который не дал мне лёгкого пути.
Дракон молчал. Свет от его чешуи мягко пульсировал, как дыхание спящего зверя.
— Ты можешь остаться, — сказал он наконец. — Здесь нет времени. Нет боли. Нет работы по понедельникам. Ты можешь сидеть у входа в пещеру и смотреть на закат. Вечно.
— А бабушка? — спросил я. — Она осталась?
— Она пришла сюда после смерти твоего прадеда. Пробыла три дня. Потом ушла.
— Почему?
— Она сказала: «Меня ждёт внук».
Я вытер лицо рукавом. Встал.
— Меня тоже кто-то ждёт?
— Не знаю. — Дракон закрыл глаза. — Но, возможно, ты сам кого-то ждёшь.
Я не помню, как вышел из пещеры. Как шёл обратно через леса, поляны, железнодорожный переезд, который теперь снова вёл к станции. Я очнулся на перроне «105-го километра» с пустыми карманами и книгой под мышкой.
Было утро. Солнце только вставало, и сосны на горизонте казались чёрными, вырезанными из бумаги. Пахло сыростью, прелой листвой и — совсем слабо, почти незаметно — бабушкиными яблоками.
Я сел в электричку. Люди читали новости, смотрели в телефоны, дремали. Обычные люди. Обычное утро. Я сжимал в руках Книгу Пути, в которой больше не появлялось новых слов, и чувствовал странную, тягучую пустоту в груди.
Я не стал героем. Я не убил главного дракона — потому что его нельзя убить. Я просто поговорил с ним. И он отпустил меня.
Дома меня ждал Дима.
— О, привет, — сказал он, не отрываясь от монитора. — Ты где пропадал все выходные? Я думал, ты на работе.
— Ездил к бабушке, — сказал я.
— Она же умерла.
— Я знаю.
Дима посмотрел на меня странно, но ничего не сказал. Через минуту в наушниках снова заиграла музыка.
Я прошёл на кухню, налил воды в чайник. Конфорка чиркнула спичкой, зажглась ровным синим пламенем.
Вечером я достал Книгу Пути, перелистал страницы. Они были пусты, кроме первой, где когда-то появилась первая, бледная строка. Теперь на ней было написано моим собственным почерком:
«Ты знаешь, куда идти».
Я закрыл книгу и убрал на полку, рядом с технической документацией.
Прошло три месяца.
Я не уволился с работы. Я не переехал. Я не встретил девушку своей мечты и не написал роман. Внешне моя жизнь не изменилась совершенно.
Я всё так же просыпаюсь в семь, пью растворимый кофе, слушаю, как Дима ругается с тиммейтами в наушниках. Всё так же отвечаю на письма клиентов, хожу на обеды в столовую за углом, коплю на отпуск, в который, скорее всего, никуда не поеду.
Но.
Я перестал ждать.
Это невозможно объяснить словами — это как выдохнуть после того, как тридцать секунд сидел под водой. Воздух тот же. Мир тот же. Но ты больше не задыхаешься.
Я не стал другим человеком. Я стал собой.
Я позвонил маме и сказал, что люблю её. Она заплакала. Я не знаю, почему. Наверное, потому что я не говорил ей этого лет десять, а может, и никогда.
Я купил новые шторы в комнату. Дима сначала ржал, потом сказал: «Прикольно, реально светлее стало».
Я перестал откладывать жизнь на потом. Не громко, не пафосно. Просто перестал.
Иногда я достаю Книгу Пути и перечитываю последнюю страницу. Там, под моей записью, проступила ещё одна строчка. Тонкая, бледная, как паутинка.
«Молодец, Женечка. Я всегда знала».
Бабушкин почерк.
Я закрываю книгу и смотрю в окно. За окном — обычный спальный район, серое небо, мокрый асфальт. Люди бегут в метро. Никаких драконов.
Но, знаете, иногда мне кажется, что вон та тучка на горизонте похожа на расправленные крылья. А в шуме колёс электрички можно разобрать тихий, скрипучий голос: «Ты молодец. Иди дальше».
Я иду.
Дорогой читатель, вот такая невероятная история приключилась со мной. А тебе когда-нибудь казалось, что мир вокруг шепчет тебе какую-то тайну? Замечал ли ты в своей жизни место, где реальность становится тоньше — старое дерево во дворе, чердак в бабушкином доме, библиотеку, где пахнет пылью и забытыми именами?
И если бы однажды утром в твою дверь постучал странный старик с коробкой, перевязанной бечёвкой, — ты бы открыл?