– Ну что, доволен теперь? – Галина Петровна не кричала, даже голос не повышала, но каждое слово падало как камень на дно колодца. Она стояла у окна, спиной к мужу, разглядывая соседский двор, где уже второй час громоздились какие-то ящики и старые доски.
– Галь, ну не надо, – Виктор Семёнович сидел за столом, перебирая семена для рассады, хотя руки его двигались механически, без толку. – Они же родня. Брат мой. Куда я денусь.
– Родня, – повторила она, и в этом слове было столько горечи, будто она пробовала что-то невыносимо кислое. – Вот именно что родня. С чужими-то мы бы договорились как-нибудь. А с этими...
Она замолчала, и тишина в кухне стала такой плотной, что слышно было, как тикают старые ходики над дверью. Виктор хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Потому что жена была права. И он это знал.
***
Шесть месяцев назад, когда только-только началась весна и снег сходил неохотно, оставляя по краям огородов грязные залежи, Галина Петровна и Виктор Семёнович Мурашовы жили в своём доме тихо и размеренно. Шестьдесят два года ей, шестьдесят четыре ему, сорок лет вместе. Дети давно разъехались по городам, внуки приезжали только на каникулы, да и то не всегда. Но одиночества они не чувствовали. Деревня Ивашково была небольшая, всего двадцать восемь дворов, и люди тут жили дружные. Знали друг друга не просто хорошо, а насквозь, со всеми привычками, характерами, старыми историями.
Галина Петровна в прошлом работала бухгалтером в сельпо, Виктор Семёнович всю жизнь на тракторе, потом на грузовике возил всё подряд, от молока до удобрений. Теперь на пенсии, дом свой, огород большой, теплица. Машина старенькая, но своя, "Жигули" девяносто девятого года, Виктор каждую весну её оживлял, как врач безнадёжного больного.
Жизнь их текла по давно установленному руслу. Весной сажали, летом ухаживали за посадками, осенью собирали, зимой отдыхали и готовились к новому кругу. По субботам ездили на рынок в районный центр, по воскресеньям ходили в местный клуб, где устраивали то концерты самодеятельности, то просто чаепития. Соседи заходили друг к другу запросто, без звонков и предупреждений, помогали, делились урожаем, новостями, переживаниями.
Справа от Мурашовых жила семья Кудряшовых, молодые ещё, с тремя детьми. Слева стоял дом Анны Фёдоровны Лапиной, вдовы, которая держала кур и козу. Через дорогу Семёновы, пожилая пара, тихие и незаметные. А вот дом напротив, через улицу, принадлежал Марине Глебовне Смирновой. И вот с ней-то у Мурашовых отношения не складывались.
Марина Глебовна приехала в деревню года четыре назад, купила дом после смерти старушки Агафьи. Женщина лет пятидесяти, из города, разведённая, со взрослым сыном, который навещал её редко. Она держалась особняком, не ходила на общие мероприятия, здоровалась сухо, помощи не просила и сама не предлагала. Это ещё можно было бы понять и принять, в конце концов, каждый имеет право на свой образ жизни.
Но два года назад случилась история, которую Галина Петровна до сих пор вспоминала с обидой и злостью. Дело было осенью. Мурашовы собирали яблоки со старой антоновки, что росла у самого забора между их участками и участком Марины Глебовны. Дерево старое, ещё дед Викторов сажал, ветви раскидистые, часть их перевешивалась на соседскую территорию. Яблок в тот год уродилось много, Галина Петровна с внучкой Машенькой, которая гостила тогда на неделю, собирали их в вёдра.
Марина Глебовна вышла из дома и начала кричать, что они воруют её яблоки, что ветки на её стороне, значит, и плоды её. Галина Петровна попыталась объяснить, что дерево-то их, просто ветви разрослись, что они всегда так собирали, и Агафья никогда не возражала. Но Марина Глебовна не слушала. Она вызвала участкового, написала жалобу, устроила целый скандал. В итоге участковый развёл руками, сказал, что по закону плоды с веток, что на её территории, действительно её, но посоветовал решить вопрос по-соседски.
Мурашовы отступили. Обиделись, но отступили. Больше к тому забору не подходили, даже спилили несколько веток, чтобы они не свисали на чужую сторону. Марина Глебовна тоже яблоки не собирала, они гнили на земле, и это злило ещё больше. С тех пор соседки не разговаривали вообще. Кивали при встрече, если встречались, но молча, с каменными лицами.
– Видишь, какие бывают люди, – говорила Галина Петровна мужу после того случая. – Чужая она нам, чужая. И душой, и сердцем. С такими хоть сто лет рядом живи, ближе не станешь.
Виктор Семёнович соглашался. Ему было жалко яблок, жалко дерева, но больше всего обидно за жену, которая после того скандала несколько дней ходила расстроенная, плакала даже. Внучка Машенька запомнила ту ссору и больше в деревню не просилась, говорила, что тётя страшная кричит.
***
И вот весной этого года, в апреле, когда снег окончательно сошёл и земля начала подсыхать, по деревне поползла новость: Марина Глебовна продаёт дом. Сама она уже почти не появлялась, только приезжала на выходные, а тут и вовсе повесила объявление на калитку. Новость разнеслась быстро, обсуждали все.
– Слышала? Смирнова съезжает, – сообщила Галине Петровне Анна Фёдоровна, когда они встретились у магазина. Магазин в Ивашкове был один, маленький, в переоборудованной избе, но всё необходимое там имелось.
– Да ну? – Галина Петровна не скрывала удовлетворения. – И куда же?
– К сыну, говорят, в Москву. Он её зовёт давно, а она упиралась. Вот, видать, передумала. Дом продаёт.
– Ну и слава богу, – вздохнула Галина Петровна. – Одной головной болью меньше.
Но радость её была недолгой. Потому что очень скоро встал другой вопрос: а кто же купит дом? Ведь новые соседи могут оказаться ещё хуже. Эта мысль не давала покоя ни Галине Петровне, ни Виктору Семёновичу.
– Вить, а вдруг там какие алкаши поселятся? – говорила жена вечером, когда они сидели на кухне за чаем. – Или ещё хуже, дачники понаедут, музыку орать будут до утра, мусор везде.
– Да ладно, Галь, не накручивай себя, – отвечал Виктор, но сам он тоже тревожился. – Может, нормальные люди купят.
– А может, и нет. Ты же знаешь, сейчас народ какой пошёл. Никакого уважения, ни к чему, ни к кому.
Они обсуждали эту тему неделю, две. Цена у Марины Глебовны была не маленькая, дом-то крепкий, двухэтажный, с новой баней, участок большой. Желающих пока не находилось. И однажды вечером, когда Виктор Семёнович сидел в гараже, ковырялся в двигателе машины, к нему заглянул сосед Кудряшов.
– Виктор Семёныч, а чего не позвать брата своего? – сказал он, закуривая. – Вон дом продаётся, вы ж с ним хорошо общаетесь. Пусть купит, свои люди будут рядом. Оно ж спокойнее.
Виктор выпрямился, вытер руки тряпкой. Мысль была простая, но почему-то сразу не пришла в голову. Брат. Геннадий. Младший на три года, жил в областном центре, работал на заводе мастером. Жена у него Людмила, детей своих нет, но Геннадий удочерил её дочку от первого брака, Свету. Света уже взрослая, замужем, живёт отдельно. Общались братья регулярно, созванивались, пару раз в год Геннадий с Людмилой приезжали в гости.
– А чего ж, – пробормотал Виктор. – Действительно. Свои люди лучше чужих.
Он пошёл в дом, рассказал жене. Галина Петровна сначала задумалась, потом лицо её прояснилось.
– Вить, ты умница, – сказала она. – Давай звони прямо сейчас. Гена с Людой хорошие, мы их знаем. С ними не то что со Смирновой этой. Они же наши.
Виктор позвонил брату в тот же вечер. Геннадий сначала удивился, потом заинтересовался. Сказал, что подумает, обсудит с женой. Через два дня перезвонил сам: да, интересно, давайте посмотрим дом. Они давно хотели перебраться на природу, на пенсию собирались, а тут такая возможность, да ещё рядом с братом.
В начале мая Геннадий с Людмилой приехали, посмотрели дом Марины Глебовны, поторговались, сошлись на цене. К середине месяца оформили все документы. Марина Глебовна уехала, даже не попрощавшись ни с кем, просто собрала вещи и исчезла. А в начале июня Геннадий с Людмилой въехали.
***
Первые недели были праздником. Мурашовы помогали родственникам обживаться, радовались, что теперь свои рядом. Галина Петровна пекла пироги, носила Людмиле, та в ответ угощала вареньем домашним. Виктор с Геннадием вместе чинили забор, что подгнил у новых хозяев, ставили новые столбы, натягивали сетку.
– Вот это жизнь, – говорил Виктор брату, стоя по колено в крапиве у забора. – Вместе работать, помогать друг другу. Это ж совсем другое дело, чем с чужими.
– Точно, – соглашался Геннадий, забивая очередной столб кувалдой. – Ты прав, брат. Я вот сейчас смотрю, как тут у вас, и думаю, надо было давно переезжать. Устал я от города, от суеты этой.
Людмила тоже была довольна. Женщина крупная, энергичная, лет пятидесяти восьми, она сразу начала обустраивать дом по своему вкусу, таскала мебель, переклеивала обои, затеяла ремонт в ванной. Геннадий ей помогал, но одному не справиться, и он часто просил Виктора.
– Вить, у тебя перфоратор есть? Дай на денёк, мне дырок насверлить надо.
– Да бери, конечно, – отвечал Виктор. – Только аккуратно, он старый уже.
– Вить, а ты не поможешь шкаф занести? Тяжёлый, я один не подниму.
– Помогу, куда денусь.
– Вить, а съездим в город за плиткой? У тебя машина, а мы на автобусе замучаемся.
– Съездим, давай в субботу.
Галина Петровна тоже включалась. Людмила часто прибегала с вопросами: где тут лучше рассаду покупать, как бороться с колорадским жуком, у кого можно навоз купить. Галина Петровна отвечала охотно, делилась опытом, рассказывала про соседей, про порядки в деревне.
– Галь, а ты не покажешь, как правильно грядки делать? – спрашивала Людмила. – Я вот городская, ничего не понимаю.
– Покажу, конечно. Пойдём, я тебе всё объясню.
Деревня приняла новых жителей тепло. Все знали, что это родня Мурашовых, и относились соответственно. На второй неделе после переезда Анна Фёдоровна пригласила всех на чай, познакомила Геннадия и Людмилу с остальными соседями. Кудряшовы принесли банку мёда, Семёновы подарили рассаду помидоров. Всё было хорошо, по-соседски, по-деревенски.
Но где-то через месяц Галина Петровна начала замечать, что просьбы стали чаще. И как-то уже не просьбы даже, а что-то вроде требований, хотя Людмила всегда говорила вежливо.
– Галь, нам тут надо старый сарай разобрать, там досок много, мусора. Вить поможет Гене вывезти, да?
– Ну, наверное, – отвечала Галина Петровна, хотя знала, что у мужа спина болит, он как раз жаловался.
– Галь, у вас лопата хорошая, дашь на недельку? Нам траншею копать под водопровод.
– Возьмите, конечно.
Инструменты, которые Виктор одалживал, возвращались не сразу. Неделя превращалась в две, в три. Виктору самому надо было копать, а лопаты нет. Он шёл к брату, тот обещал вернуть завтра, но завтра не возвращал. Приходилось напоминать.
– Гена, лопата-то у тебя. Мне самому нужна уже.
– А, точно, извини, брат. Щас принесу.
Приносил, но на следующий день снова просил что-то другое. То топор, то пилу, то удлинитель.
Машина стала вообще больной темой. Геннадий со своей машиной ещё не разобрался, она стояла неисправная во дворе, а Людмиле постоянно надо было то в магазин съездить за стройматериалами, то на рынок, то в город по делам. И она звала Виктора.
– Виктор Семёныч, вы не съездите с нами? Нам надо кирпич привезти.
Виктор ехал. В первый раз, во второй, в третий. Бензин кончался, он заправлялся сам, Геннадий иногда давал денег, но не всегда. Как-то неловко было просить, всё же брат.
Однажды Галина Петровна попыталась поговорить с мужем.
– Вить, слушай, они же каждый день что-то просят. Ты уже третью неделю им помогаешь, а сам ничего не успеваешь. Огород наш запущен.
– Галь, ну они переезжают, обустраиваются. Это ж нормально. Мы же тоже, когда строились, всех дёргали.
– Мы не дёргали так. Мы просили, когда совсем край. А они каждый божий день. Вить, ну это же уже перебор.
– Да ладно тебе, – отмахнулся Виктор. – Свои люди, что тут такого.
Галина Петровна замолчала, но осадок остался. Она видела, как муж устаёт, как вечерами сидит молча, потирает спину. Сама она тоже чувствовала усталость, не физическую даже, а какую-то душевную. Людмила стала захаживать каждый день, иногда по два раза. То совета попросит, то продуктов одолжит, то просто посидит на кухне, разговаривая о своих проблемах.
Галина Петровна слушала, поддерживала, но времени на себя не оставалось. Её собственные дела, теплица, рассада, банки с соленьями, всё это ждало, а она сидела с Людмилой, кивала, варила чай.
***
Критическая точка наступила в июле. Стояла жара, и Мурашовы собирались на рыбалку на озеро, что в пятнадцати километрах от деревни. Давно планировали, ещё с весны, хотели отдохнуть, побыть вдвоём. Виктор приготовил снасти, Галина Петровна собрала еду, термос. Должны были выехать рано утром, в субботу.
В пятницу вечером пришёл Геннадий. Лицо озабоченное, говорил быстро.
– Вить, слушай, у нас тут проблема. Надо завтра весь старый хлам вывезти на свалку. Мы разобрали сарай, там куча всего, досок, железа, хлама. Людка говорит, надо срочно, а то соседи начнут возмущаться. Ты поможешь? На твоей машине вывезем, я помогу грузить.
Виктор растерялся.
– Гена, мы завтра на рыбалку собирались. Давно планировали.
– Да ладно, брат, рыбалка никуда не денется. А нам реально надо. Ну помоги, а? Свои же люди.
Виктор посмотрел на Галину Петровну, которая стояла в дверях кухни. Лицо у неё стало каменным. Он видел, как она сжала губы, как блеснули глаза.
– Я не могу, Гена, – сказал он тихо. – Мы планы поменять не можем. Давай в воскресенье, я помогу.
Геннадий нахмурился.
– В воскресенье поздно. Нам завтра надо. Вить, ну ты чего, правда? Я тебе сколько раз помогал, когда ты просил. А теперь ты не можешь один раз?
– Гена, я не отказываюсь. Я говорю, в воскресенье помогу. Или в понедельник.
– А зачем мне в понедельник? – голос Геннадия стал резким. – Мне завтра надо. Людка уже всё распланировала, люди ждут, которые помогать будут. Вить, ты как брат, не можешь выручить?
Галина Петровна вышла из кухни, встала рядом с мужем.
– Геннадий, мы завтра уезжаем рано, давно собрались. Виктор сказал, что поможет в другой день. Это нормально.
Геннадий посмотрел на неё с удивлением, будто не понимал, почему она вообще вмешивается.
– Галина Петровна, ну вы-то при чём? Я с Витькой разговариваю.
– Витька мой муж, – спокойно ответила она. – И наши планы тоже имеют значение.
– Ну вы даёте, – Геннадий покачал головой. – Рыбалка важнее, чем помочь родным людям. Понятно.
Он развернулся и вышел, хлопнув калиткой. Виктор стоял, не зная, что сказать. Галина Петровна молчала, но по её лицу было видно, что она едва сдерживается.
Они поехали на рыбалку, но настроение было испорчено. Виктор был молчалив, думал о брате, чувствовал вину. Галина Петровна тоже молчала, смотрела на воду, но не видела её. Вернулись они вечером, усталые и невыселившиеся.
А в воскресенье утром, когда Галина Петровна вышла к калитке, она увидела кучу мусора, сваленную прямо перед их домом, на обочине. Доски, старое железо, битый кирпич, какие-то тряпки. И картонная табличка, прислонённая к куче: "Тем, кто не помогает родным".
Галина Петровна застыла. Сердце колотилось так, что в висках стучало. Она вернулась в дом, позвала мужа. Виктор вышел, увидел, побледнел.
– Это Гена? – спросил он тихо, хотя и так всё понимал.
– Кто же ещё, – Галина Петровна едва сдерживала слёзы. – Вот твои свои люди. Вот они какие.
Виктор стоял, глядя на кучу мусора, и не знал, что делать. Злость поднималась в груди, но и растерянность тоже. Брат. Как он мог?
К ним подошла Анна Фёдоровна, увидела, ахнула.
– Господи, это что ж такое? Кто это сделал?
– Геннадий с Людмилой, – сказала Галина Петровна, и голос её дрожал. – Потому что мы не помогли им вчера вывезти это всё.
– Да как же так? – Анна Фёдоровна всплеснула руками. – Это ж безобразие какое. Надо им сказать, пусть уберут.
Виктор кивнул, пошёл к дому брата. Геннадий был во дворе, чинил забор, даже не поднял голову, когда Виктор вошёл.
– Гена, ты это зачем? – спросил Виктор, стараясь говорить спокойно.
– Что зачем? – Геннадий продолжал работать, не глядя на брата.
– Мусор вывалил перед нашим домом. С табличкой.
– А, это, – Геннадий выпрямился, вытер пот со лба. – Ну а что мне было делать? Ты отказался помогать, пришлось самому мучиться, на телеге тащил. Устал, решил тут оставить. Чего, не подходит?
– Не подходит, – Виктор почувствовал, как закипает внутри. – Это подло, Гена. Я не отказался помогать, я сказал, что помогу в другой день.
– Мне другой день не подходил, – Геннадий пожал плечами. – А ты отказался. Значит, не помог. Братья должны друг другу помогать, Вить. А ты предпочёл рыбалку. Твоё право. И моё право делать, что хочу.
– Убери мусор, – Виктор сжал кулаки. – Немедленно убери.
– Уберу, когда время будет, – Геннадий снова взялся за молоток. – Сейчас занят.
Виктор стоял, глядя на брата, и не узнавал его. Этот человек, с которым он прожил рядом столько лет, с которым делился всем, вдруг стал чужим. Хуже чужого. Потому что чужой человек не сделал бы так. Не стал бы унижать.
Он вернулся домой, молча взял лопату, грабли, начал сам убирать мусор. Галина Петровна вышла помогать, молча работали вдвоём, сложили всё в кучу в углу своего двора, чтобы потом вывезти. Соседи видели, переглядывались, но не вмешивались. Новость об инциденте разлетелась по деревне мгновенно.
***
Вечером к Мурашовым пришли Кудряшовы. Молодая пара, Игорь и Наташа, они были из тех, кто не любил конфликтов, но справедливость ценили.
– Виктор Семёныч, Галина Петровна, мы слышали, что произошло, – сказал Игорь, садясь за стол на кухне. – Это неправильно. Так нельзя.
– Да что уж говорить, – вздохнула Галина Петровна, разливая чай. – Свои люди оказались хуже чужих.
– Вы им столько помогали, – добавила Наташа. – Все видели. А они так отплатили. Это ж надо такое придумать, мусор вываливать.
– Людмила вообще странная какая-то стала, – сказал Игорь. – Она вчера у меня просила инструмент, я дал, но она так, будто я обязан. Даже спасибо не сказала, как должное приняла.
Виктор Семёнович слушал и чувствовал, как растёт тяжесть на сердце. Получается, не только у них проблемы с родственниками. Деревня начинала роптать.
На следующий день, в понедельник, состоялся негласный сход. Не официальный, конечно, просто несколько семей собрались у клуба, обсудить ситуацию. Были Кудряшовы, Семёновы, Анна Фёдоровна, ещё несколько человек. Пригласили и Мурашовых, и Геннадия с Людмилой.
Геннадий пришёл с недовольным лицом, Людмила держалась надменно. Виктор с Галиной сидели отдельно, не глядя на родственников.
Анна Фёдоровна, как старшая в деревне, взяла слово.
– Мы тут собрались, потому что хотим, чтобы в нашей деревне было спокойно. Мы живём дружно, помогаем друг другу. Но последнее время начались проблемы. Геннадий, Людмила, вы новые тут, мы вас приняли хорошо. Но вы ведёте себя неправильно.
– Это ещё почему? – Людмила вскинулась. – Мы никого не трогаем.
– Вы вывалили мусор перед домом Мурашовых, – спокойно сказала Анна Фёдоровна. – С оскорбительной табличкой. Это недопустимо.
– Да мы пошутили просто, – Геннадий махнул рукой. – Чего сразу раздувать.
– Шутки должны быть смешными, – вмешался Игорь Кудряшов. – А это унижение. Мурашовы вам сколько раз помогали, а вы так.
– Мы им тоже помогали, – огрызнулась Людмила. – Мы не в долгу.
– В чём вы помогали? – спросила Галина Петровна, не выдержав. – Назовите хоть раз.
Людмила замялась, потом сказала:
– Мы приглашали вас на ужин. Я пирогов пекла.
– Пироги, – Галина Петровна горько усмехнулась. – За пироги вы взяли всё наше лето. Мы вам помогали каждый день, отдавали свои инструменты, машину, время. А вы считаете, что пироги нас покрывают?
– Да мы не просили столько, – начал Геннадий, но его перебила Наташа Кудряшова.
– Просили. Все видели. Вы просили каждый день, и Мурашовы не отказывали. Потому что вы родня. Но вы это восприняли как обязанность, а не как помощь. И когда они первый раз сказали нет, вы обиделись и устроили скандал.
Геннадий и Людмила молчали, переглядываясь. Семёнов, пожилой молчаливый мужчина, заговорил впервые.
– Я тут подумал. С чужими соседями мы вежливы. Просим, благодарим, не лезем в душу. А с родными мы почему-то позволяем себе больше. Думаем, что они обязаны. Но обязанности-то нет. Есть любовь, уважение. А если этого нет, то и родня не родня.
Его слова повисли в воздухе. Геннадий сидел, глядя в пол. Людмила тоже потупилась.
– Мы не хотим вас выживать, – продолжила Анна Фёдоровна. – Но просим уважать наши порядки. В нашей деревне помогают, когда могут, а не требуют помощи. Просят вежливо, благодарят, отдают взятое. И главное, не наглеют. Если вы хотите тут жить, примите эти правила.
Геннадий кивнул, встал.
– Хорошо. Мы поняли.
Они ушли, не попрощавшись. Виктор Семёнович сидел, глядя им вслед, и чувствовал пустоту внутри. Брат. Родной человек. А стал чужим. И эта чужесть была страшнее любого конфликта с посторонними.
***
После того схода Геннадий и Людмила изменились. Не сразу, но постепенно. Они стали здороваться со всеми, участвовать в общих делах деревни, помогать, когда просили. Когда у Кудряшовых случился прорыв трубы, Геннадий первый пришёл помогать чинить. Когда Анна Фёдоровна не могла справиться с тяжёлыми мешками кормов для кур, Людмила помогла донести.
Деревня приняла их снова. Постепенно, без громких слов, просто стали относиться нормально. Здороваться, улыбаться, зазывать на общие чаепития. Геннадий и Людмила влились в жизнь Ивашкова, стали частью сообщества.
Но с Мурашовыми отношения так и не восстановились. Они здоровались, конечно, если встречались на улице. Кивали друг другу. Но близости той, что была раньше, больше не существовало. Никто не заходил друг к другу просто так. Не звали на чай. Не делились новостями.
Галина Петровна проходила мимо дома Геннадия и Людмилы, глядя в сторону. Виктор встречал брата у магазина, говорил коротко, о погоде, об урожае, но душевного разговора не получалось. Слова были правильные, а тепла в них не было.
Осенью, когда пришла пора собирать урожай, Геннадий попробовал наладить контакт. Принёс Виктору корзину яблок.
– Вить, угощайся. Антоновка уродилась.
Виктор взял корзину, поблагодарил сухо.
– Спасибо.
Геннадий постоял, ждал, что брат пригласит в дом, но Виктор молчал. Геннадий кивнул и ушёл. Галина Петровна видела эту сцену из окна, вздохнула.
– Жалко его, – сказала она мужу вечером. – Всё-таки брат твой.
– Жалко, – согласился Виктор. – Но что теперь. Он сам всё разрушил.
– Может, простить надо?
– Простить-то я простил, – Виктор посмотрел на жену. – Только вот доверия больше нет. А без доверия что за отношения.
Галина Петровна кивнула. Она понимала. Потому что сама чувствовала то же самое. Обида ушла, злость прошла, а вот трещина осталась. Как на треснувшей чашке, её можно склеить, но шов всё равно виден. И из такой чашки пить уже не хочется.
***
Зима пришла рано в тот год, снег выпал уже в ноябре. Деревня замерла в белом безмолвии, дома утонули в сугробах, дороги занесло. Жизнь замедлилась, как всегда зимой. Люди сидели по домам, топили печи, варили варенье, смотрели телевизор.
Виктор Семёнович чистил снег во дворе, Галина Петровна вязала носки для внуков. Они жили своей обычной жизнью, тихо и размеренно. Иногда она смотрела в окно, видела свет в окнах соседнего дома, где жили Геннадий с Людмилой, и думала о том, как всё могло быть иначе. Могли бы собираться вместе, праздновать Новый год, сидеть допоздна, вспоминая прошлое. Но вместо этого они жили рядом, как чужие.
Однажды в январе, когда Галина Петровна вернулась из магазина, она встретила Людмилу у калитки. Та несла пакеты, тяжёлые, видно было, что с трудом. Галина Петровна остановилась.
– Помочь? – спросила она негромко.
Людмила посмотрела на неё, и в глазах её мелькнуло что-то, может быть, благодарность, а может быть, стыд.
– Не надо, спасибо, – ответила она. – Я сама.
Они разошлись. Галина Петровна зашла в дом, сняла пальто, села на кухне. Виктор смотрел на неё вопросительно.
– Людмилу встретила, – сказала она. – Предложила помочь. Отказалась.
– И правильно сделала, – Виктор налил себе чай. – Мы им теперь чужие.
– А могли бы быть своими, – Галина Петровна провела рукой по столу, будто стирала крошки. – Если бы не их жадность и наша наивность.
– Галь, мы не виноваты, – Виктор посмотрел на жену. – Мы хотели как лучше. Позвали родных, думали, будет хорошо. Но они восприняли это не так. Они решили, что мы им обязаны.
– Знаешь, я тут подумала, – Галина Петровна налила себе чай, добавила сахар. – С Мариной Глебовной, со Смирновой той, мы ссорились из-за яблок. Обиделись, конечно, но это была чужая женщина. Мы не ждали от неё ничего, кроме вежливости. А она и вежливости не проявила. Ну и ладно, разошлись, не общаемся.
– Ну да, – Виктор кивнул.
– А тут свои, – продолжила она. – Мы от них ждали больше. Поддержки, понимания, уважения. И когда они этого не дали, а наоборот, стали пользоваться нами, это больнее во сто раз. Потому что предательство не от чужих, а от своих.
Виктор молчал. Жена была права. Чужие могут обидеть, но это обида поверхностная. А свои, когда предают, оставляют раны глубокие.
– И получается, – Галина Петровна допила чай, поставила чашку на блюдце, – что мы сами себе врагов сделали. Потому что боялись чужих. А чужие, может быть, были бы лучше.
– Может быть, – согласился Виктор. – Но теперь уже не узнаем.
Они сидели в тишине, слушая, как тикают часы. За окном медленно падал снег, укрывая деревню мягким белым одеялом. В доме было тепло, пахло чаем и печеньем, а на душе было пусто.
***
Февраль принёс оттепель. Снег начал таять, с крыш капало, дороги превратились в месиво из грязи и воды. Виктор чинил крыльцо, которое подгнило за зиму, Галина Петровна перебирала семена, готовилась к новому сезону.
Однажды утром к ним постучалась Анна Фёдоровна. Лицо у неё было встревоженное.
– Галь, Виктор Семёныч, вы слышали новость?
– Какую? – насторожилась Галина Петровна.
– Марина Глебовна, Смирнова, она умерла. Вчера. В Москве. Сын звонил в деревню, кому-то сообщил, новость пошла.
Галина Петровна побледнела. Виктор опустил молоток, которым стучал.
– Умерла? – переспросил он. – Как?
– Сердце, говорят. Инфаркт. Быстро всё случилось.
Анна Фёдоровна ушла, а Мурашовы остались стоять во дворе. Галина Петровна чувствовала странное чувство. Вроде бы женщина была чужая, с которой они не общались, даже ссорились. Но смерть есть смерть. И теперь, когда её не стало, все обиды казались такими мелкими, ненужными.
– Вить, а ведь мы с ней из-за яблок ругались, – сказала она тихо. – Из-за яблок, представляешь. А она человек был, живой. Со своими болями, проблемами. А мы её врагом считали.
– Не врагом, – возразил Виктор. – Просто плохой соседкой.
– А какая разница, – Галина Петровна покачала головой. – Вот она умерла, а мы так и не помирились. Не поговорили даже. И теперь уже никогда не поговорим.
Виктор обнял жену за плечи. Они постояли так, молча, потом вернулись в дом. Вечером Галина Петровна сказала:
– Знаешь, я думаю, надо к Гене с Людмилой сходить. Поговорить. Ну не может так быть, чтобы рядом жить и как чужие.
Виктор задумался.
– А о чём говорить?
– Да просто поговорить. Без обид, без упрёков. Просто сказать, что мы не хотим вражды. Что пусть живут, как хотят, но хоть здороваться будем нормально.
– Хорошо, – кивнул Виктор. – Давай попробуем.
На следующий день вечером они пошли к Геннадию и Людмиле. Постучали в калитку, Геннадий вышел, удивился.
– Вить? Галь? Проходите.
Они зашли, разделись, сели за стол. Людмила поставила чайник, достала печенье. Сидели неловко, молча.
– Мы пришли поговорить, – начала Галина Петровна. – Просто так. Жить рядом и не общаться, это неправильно.
– Да, – согласилась Людмила. – Мы тоже думали об этом. Мы виноваты, мы понимаем. Мы переборщили тогда, летом. Просто мы привыкли, что в городе все за деньги делают, а тут думали, что родня, значит, можно без границ. Не подумали, что вам тяжело.
– Мы тоже не подумали, – Виктор посмотрел на брата. – Мы сразу должны были сказать, что не можем столько помогать. Но мы боялись обидеть. А в итоге обиделись сами.
Геннадий кивнул.
– Вить, я прости. За мусор тот. Это было подло. Я зол был, но не стоило так делать.
– Прощаю, – Виктор протянул руку, братья пожали друг другу руки. Крепко, но без той тёплоты, что была раньше.
Они попили чай, поговорили о погоде, о деревне, о планах на весну. Разговор был вежливым, но каким-то пустым. Как будто между ними стояла невидимая стена, прозрачная, но плотная. Они видели друг друга, говорили, но не чувствовали близости.
Когда Мурашовы уходили, Людмила сказала:
– Приходите ещё. Будем общаться.
– Приходите и вы, – ответила Галина Петровна, но знала, что не придут. И они не придут. Потому что что-то сломалось внутри, и это невозможно починить.
***
Весна снова пришла в Ивашково. Снег растаял, обнажив чёрную влажную землю, первые проталины зазеленели молодой травой. Птицы вернулись, загомонили в деревьях, воздух наполнился запахами пробуждающейся природы.
Виктор Семёнович готовил грядки, Галина Петровна сажала рассаду в теплице. Жизнь текла своим чередом, привычным и размеренным. Геннадий с Людмилой тоже работали в своём огороде, иногда здоровались через забор, обменивались парой фраз о погоде.
Однажды Галина Петровна копала грядку и услышала голоса за забором. Людмила разговаривала с кем-то, смеялась. Галина остановилась, прислушалась. Это была Наташа Кудряшова, пришла к Людмиле в гости, они сидели на крылечке, пили кофе, болтали о чём-то своём.
Галина Петровна почувствовала укол в сердце. Не зависть, нет. Просто боль от осознания, что могло быть так же. Они могли бы сидеть вместе, смеяться, делиться новостями. Но не сидят. И уже не будут.
Вечером она сказала мужу:
– Вить, а ты жалеешь, что позвал Гену сюда?
Виктор отложил газету, которую читал, задумался.
– Знаешь, Галь, я не знаю. С одной стороны, жалею, конечно. Столько нервов, обид, испорченные отношения. Но с другой стороны, а что было бы, если бы мы не позвали? Марина Глебовна дом продала, купили бы его какие-нибудь чужие люди. Может, хорошие, а может, ещё хуже Гены. Мы бы всё равно переживали, боялись. Так что...
– Так что свои люди оказались не лучше чужих, – закончила Галина Петровна. – Даже хуже, потому что от своих ждёшь большего.
– Вот именно, – Виктор вздохнул. – Знаешь, какой парадокс. Мы с чужими людьми вежливы. Держим дистанцию, не лезем в душу, не требуем ничего лишнего. А со своими теряем границы. Думаем, что если родня, то можно всё. И они так думают. И в итоге конфликты.
Галина Петровна кивнула. Она много об этом думала за последние месяцы. О том, как устроены отношения между людьми. С посторонними проще, потому что ожиданий меньше. А с близкими сложнее, потому что ждёшь понимания, поддержки, а получаешь иногда совсем не то.
– А ещё я поняла вот что, – сказала она, разливая чай в чашки. – Когда мы боимся чего-то, мы часто делаем хуже сами себе. Мы боялись чужих соседей, позвали своих, думали, будет спокойнее. А получилось наоборот. Может, надо было просто принять, что придут чужие, и жить спокойно. Не бояться.
– Легко говорить, – Виктор усмехнулся. – А тогда мы по-другому думали. Хотели как лучше.
– Вот именно. Хотели как лучше, – Галина Петровна допила чай, встала из-за стола. – А получилось как всегда.
Она подошла к окну, выглянула. Вечерело, солнце садилось за лесом, окрашивая небо в розово-оранжевые тона. В деревне зажигались огни в окнах, дым поднимался из труб. Тихо, спокойно, красиво. Но эта красота теперь казалась Галине Петровне какой-то неполной, будто чего-то не хватало.
– Знаешь, Вить, – сказала она, не оборачиваясь, – я вот думаю иногда. Вот если бы можно было вернуться назад, в ту весну, когда Смирнова дом продавала, ты бы снова позвал Гену?
Виктор долго молчал. Потом ответил:
– Не знаю, Галь. Честно, не знаю. Наверное, нет. Но тогда я не знал, что так получится. Тогда казалось правильным. Свои люди, родня, лучше же чужих. А оказалось, не всегда лучше.
Галина Петровна кивнула, хотя муж и не видел этого. Она продолжала смотреть в окно, на засыпающую деревню, на дом Геннадия и Людмилы, где горел свет в окне. И думала о том, что иногда страх заставляет нас делать выбор, который потом меняет всю жизнь. И не всегда этот выбор оказывается правильным.
– А ты жалеешь, что мы помирились с ними? – спросил Виктор.
– Не знаю, – Галина Петровна повернулась к нему. – Мы не помирились, Вить. Мы просто перестали ругаться. А это не одно и то же. Раньше между нами была близость, доверие. Теперь вежливость. Холодная такая, правильная вежливость. Как с чужими людьми.
– Но ведь так лучше, чем вражда, – возразил Виктор.
– Лучше, – согласилась она. – Только вот странно всё это. Мы их позвали, чтобы не было чужих рядом. А они стали чужими. Самыми чужими из всех. Потому что с настоящими чужими мы бы, может, подружились. А с этими... Они теперь ни свои, ни чужие. Какие-то промежуточные.
Виктор встал, подошёл к жене, обнял её.
– Перестань думать об этом, – сказал он тихо. – Прошлого не вернёшь. Живём дальше.
– Живём, – кивнула Галина Петровна, прижавшись к мужу. – Только вот научилась я одному. Своих надо выбирать. Не по крови, а по душе. Потому что родня, она разная бывает. Одни действительно родные, а другие только на бумаге.
Они постояли так, молча, у окна. За окном стемнело совсем, деревня погрузилась в ночную тишину. Только изредка слышался лай собаки да шорох ветра в голых ветвях деревьев. Жизнь продолжалась, текла своим чередом, не обращая внимания на людские драмы и переживания.
Через неделю в деревне состоялось очередное собрание. Планировали общий субботник, нужно было привести в порядок дороги после зимы, почистить канавы, убрать мусор. Собрались все, человек двадцать, в клубе. Был и Геннадий с Людмилой.
Анна Фёдоровна распределяла участки, кому где работать. Геннадию с Людмилой досталась дорога от магазина до поворота на речку. Виктору с Галиной, участок от клуба до их дома.
Когда собрание закончилось, люди разошлись. Геннадий подошёл к Виктору.
– Вить, а давай поменяемся участками? У вас там попроще, а нам бы полегче, Людка спину потянула недавно.
Виктор посмотрел на брата. Старая просьба, обычная. Раньше он бы согласился не задумываясь. А сейчас задумался. Потому что помнил, как просьбы превращались в требования. Как помощь становилась обязанностью.
– Не могу, Гена, – сказал он спокойно. – У меня тоже спина болит. Сам еле-еле справлюсь.
Геннадий кивнул, лицо его не изменилось.
– Понятно. Ладно.
Он ушёл, а Виктор остался стоять. Галина Петровна подошла, взяла его под руку.
– Правильно сделал, – сказала она тихо.
– Да, – Виктор вздохнул. – Но как-то неприятно.
– Зато честно, – она сжала его руку. – Раньше мы соглашались, а потом обижались. Теперь сразу говорим нет. И никто не обижается.
– Ты думаешь? – Виктор посмотрел на жену.
– Думаю, – она кивнула. – Это и есть настоящие границы. Когда ты можешь сказать нет, и это нормально. А когда не можешь, это уже зависимость.
Они вышли из клуба, пошли домой. Вечер был тёплый, весенний, пахло талой землёй и свежестью. Небо светлело, первые звёзды проступали сквозь голубизну сумерек.
– Галь, а ты не жалеешь, что мы тогда с Мариной Глебовной не помирились? – спросил Виктор, когда они шли по дороге.
Галина Петровна задумалась.
– Жалею. Но поздно уже. Она умерла, мы так и не поговорили. Вот и урок мне. Не надо держать обиды. С кем бы ни был конфликт, со своими или с чужими, надо решать сразу. Иначе можешь не успеть.
– А с Геной мы решили? – спросил Виктор тихо.
– Не знаю, – призналась Галина Петровна. – Вроде помирились. А на душе всё равно неспокойно. Как будто что-то осталось недосказанным.
Они дошли до своего дома, зашли во двор. Виктор закрыл калитку на щеколду, они вошли в дом. Тепло, уютно, знакомо. Их дом, их мир. Маленький, но надёжный.
Галина Петровна поставила чайник, достала из холодильника пирог, который испекла утром. Они сели за стол, как всегда, как каждый вечер последние сорок лет. Рядом, напротив друг друга.
– Знаешь, Вить, – сказала она, наливая чай, – я вот думаю. Может, проблема не в том, свои или чужие. А в том, как мы строим отношения. Если мы с самого начала ставим границы, говорим, что можем, а что нет, то и проблем не будет. А мы не поставили. Думали, раз родня, то границы не нужны. И вот результат.
– Ты права, – кивнул Виктор. – Но как же их ставить, эти границы? Когда брат просит, неудобно отказывать. Думаешь, обидится.
– А если не откажешь, обидишься сам, – Галина Петровна разрезала пирог, положила кусок мужу. – Вот и получается, что надо выбирать. Или ты обидишь его, или он тебя. А лучше всего сразу договориться. Сказать, что я могу помочь, но в меру. Что у меня своя жизнь, свои дела. И это нормально.
– А если он не поймёт? – Виктор откусил кусок пирога, задумчиво жевал.
– Значит, и не надо таких отношений, – она пожала плечами. – Если человек не уважает твои границы, он не уважает тебя. И неважно, свой он или чужой.
Виктор кивнул. Жена говорила мудрые вещи. Он всегда это знал, просто не всегда слушал. А надо было.
– Жалко только, что мы поняли это так поздно, – сказал он. – И так дорого.
– Жалко, – согласилась Галина Петровна. – Но хоть поняли. Некоторые всю жизнь живут и не понимают. Терпят, обижаются, мучаются. А потом удивляются, почему жизнь не сложилась.
Они доели пирог, выпили чай, помыли посуду. Обычный вечер, ничем не примечательный. Но для Галины Петровны и Виктора Семёновича он был важным. Потому что в этот вечер они окончательно поняли, что произошло за последний год. И приняли это.
Приняли, что отношения с Геннадием и Людмилой уже не будут прежними. Что они стали соседями, вежливыми и дистанцированными, как любые другие соседи. Что это нормально. Что это, может быть, даже лучше, чем было. Потому что теперь нет иллюзий, нет ложных ожиданий.
Есть просто жизнь. Со своими радостями и печалями, с соседями, своими и чужими, с уроками, которые она преподносит. И надо учиться на этих уроках, а не повторять одни и те же ошибки.
***
Перед сном Галина Петровна вышла на крыльцо, подышать свежим воздухом. Небо было усыпано звёздами, яркими и холодными. Тихо. Только где-то вдалеке выла собака, да шуршали листья под ветром.
Она посмотрела на дом Геннадия и Людмилы. Там тоже горел свет. Наверное, они тоже сидят на кухне, пьют чай, разговаривают. О чём? О своих делах, о деревне, о планах. Может быть, и о них с Виктором иногда вспоминают. Жалеют ли? Или им всё равно?
Галина Петровна вздохнула. Не узнать уже. Потому что разговоры их теперь поверхностные, о погоде да об урожае. А про то, что на душе, не говорят. Слишком больно. Слишком сложно.
– Галь, ты чего там? – позвал Виктор из дома. – Простудишься.
– Иду, – откликнулась она.
Она вошла, закрыла дверь. Тепло окутало её, домашний уют обнял, как одеяло. Виктор уже лёг, она легла рядом, прижалась к нему.
– Вить, а ты веришь, что когда-нибудь мы с ними снова станем близки? – спросила она в темноте.
Виктор долго молчал. Потом ответил:
– Нет, Галь. Не верю. Что-то сломалось. А сломанное не склеишь так, чтобы следа не осталось. След останется всегда. И мы его чувствуем, и они чувствуют. Так что... живём дальше. Хорошо, что хоть не враждуем.
– Да, – прошептала Галина Петровна. – Хорошо.