Холодильник «Саратов» загудел так, будто собирался взлететь. Этот звук Лена знала наизусть — дребезжащий, с присвистом, ровно сорок семь секунд работы, потом двадцать две секунды тишины. Она просыпалась под него семь лет. Будильник можно было не заводить.
Вставать не хотелось. За окном февраль выбелил небо до состояния старой простыни, и Лена лежала, глядя, как на потолке дрожит пятно света от проезжающей внизу машины. Спальня была маленькой, девять метров, и Нина Петровна называла её «гостевой». Мол, сами вы тут гости, а комната вообще-то для внуков. Внуков не было.
Лена повернула голову. Антон спал на спине, чуть приоткрыв рот, и левая рука его лежала поверх одеяла. Обручальное кольцо въелось в палец — он его ни разу не снимал с самой свадьбы. Лена свои кольца снимала часто. Особенно то, с тёмно-фиолетовым камнем, которое носила на безымянном пальце правой руки. Она купила его три года назад в командировке, в Екатеринбурге, когда закрыла сделку с крупным поставщиком медицинского оборудования. Тот директор, мужчина под шестьдесят, посмотрел на неё через стол и сказал: «Редко встречаю женщин, которые так же хорошо понимают цифры, как вы». Лена тогда улыбнулась и подписала договор. А вечером зашла в ювелирный и купила себе аметист. Просто потому, что могла себе это позволить.
Антон об этом не знал. Он вообще мало что знал о её деньгах.
— Лен, ты чего не спишь? — голос у него с утра был сиплый, простуженный.
— Да так. Холодильник опять шумит.
— А, — он потянулся, хрустнул шеей. — Мама говорит, это надолго. Она им ещё в девяностые от бабушки пользовалась, ничего, работает.
— Он работает как трактор, Антон.
— Ну, потерпи. Мама расстроится, если мы купим новый. Она считает, что старые вещи — это память.
Лена промолчала. Вчера вечером, лёжа в этой самой кровати, она открыла приложение магазина бытовой техники и положила в корзину двухкамерный «Атлант» с системой разморозки. Доставка была назначена на завтра, с десяти до часу. Она даже не спросила мужа. Просто взяла и оплатила. Картой, к которой не привязан его номер.
Ей стало стыдно. Всего на секунду. Но следом пришло другое чувство — сухое, злое. За что ей должно быть стыдно? Она зарабатывает больше него в четыре раза. Она ни разу не сказала ему об этом вслух. Ни разу не попрекнула. Только платила за репетиторов его племянников, потому что сестра Антона никак не могла вытянуть математику старшего. Только подарила свекрови на прошлый Новый год путёвку в санаторий в Кисловодске, а Нина Петровна взяла конверт, заглянула внутрь и сказала: «Ой, лапочка, ну куда мне одной-то. Ты бы лучше продукты купила, а то мясо в магазинах такое дорогое».
Лена тогда тоже промолчала.
На кухне было холодно. Антон уже ушёл в душ, и Лена сидела одна, обхватив ладонями кружку с почти остывшим чаем. За окном редкими хлопьями валил снег. Соседний дом загораживал полнеба, и их двор всегда был в тени. Нина Петровна говорила, что это хорошая квартира, центр, тихий район, кирпич. И замолкала, многозначительно глядя на Лену. Мол, живите, благодарите. Лена благодарила. Семь лет.
Она впервые пришла в этот дом в конце ноября, когда листья уже почернели и приклеились к асфальту. Антон вёл её за руку и всё время оглядывался — боялся, что она передумает. Лена не передумала. Она стояла на пороге, сжимая в руке бутылку шампанского и коробку зефира в шоколаде, и слушала, как Нина Петровна звонким, почти сценическим голосом говорит по телефону: «Ну да, познакомиться приехали. Девушка из метро, представь себе. Кассирша, наверное, или контролёр. Но Антоше виднее».
Лена тогда работала в отделе корпоративных продаж. Её кабинет находился в бизнес-центре на проспекте, двадцать первый этаж, откуда была видна вся Москва-река. Кассиршей она не была никогда. Но поправлять не стала.
— Здравствуйте, Нина Петровна, — сказала она, переступая порог.
— Здравствуй, здравствуй, — свекровь окинула её быстрым взглядом. — Обувь уличную сними, у нас паркет.
Лена сняла сапоги. Ноги в тонких колготках замёрзли сразу. Пол в прихожей был ледяной.
— Проходи на кухню, не стой столбом. Антон, зачем ты ей дал мои тапки? Сними немедленно.
Сейчас, семь лет спустя, Лена сидела на той же кухне, в тех же тапках, потому что купить себе новые значило бы снова услышать: «Ты мои, что ли, сносить решила? Я их в ГУМе брала, между прочим».
Она допила чай и уже собралась вставать, когда в прихожей что-то звякнуло. Ключ поворачивался в замке. Не её ключ. Не Антона. У Лены ёкнуло сердце — так бывало всегда, когда в тишину вторгался чужой звук.
Дверь открылась. Голос Нины Петровны разнёсся по прихожей, не терпящий возражений, звонкий, как трель пустого ведра:
— Проходите, Марья Степановна, не стесняйтесь. Я сейчас всё покажу. У нас тут порядок, чистота, ничего не разворовано, не растащено. А то знаете, как бывает — пустишь квартирантов, а они потом…
Лена замерла с кружкой в руке.
— Мам, ты что, не одна? — Антон высунулся из душа, намотав полотенце на бедра.
— А ты оденься сначала, — отрезала Нина Петровна. — Люди же смотрят.
Лена вышла в коридор. Там стояла незнакомая женщина в строгом пальто и с кожаной папкой в руках. Женщина оглядывала прихожую цепким, оценивающим взглядом, будто снимала мерку.
— Нина Петровна, — Лена старалась говорить ровно, — кто это?
Свекровь даже не посмотрела в её сторону. Она обращалась к женщине в пальто:
— Вот здесь у нас прихожая, итальянский гарнитур, между прочим. Состояние хорошее, царапин нет. Стены ровные, соседи тихие.
— Мам, — Антон вышел уже одетый, в старом свитере, который Лена просила выкинуть, — ты зачем риелтора привела?
— А ты не встревай, — Нина Петровна наконец обернулась и посмотрела на Лену. Взгляд был спокойный, даже ласковый. Так смотрят на вещь, которую собираются продать, но перед этим хотят убедиться, что на ней нет пятен.
— Смотрю я, лапочка, как тут мои понаехавшие устроились, — сказала она с улыбкой. — Пора порядок наводить.
Нина Петровна уже вела риелтора в комнату, и Лена всё ещё стояла в дверях кухни, сжимая остывшую кружку. Пальцы побелели. Она смотрела, как чужие руки касаются косяков, как оценивающий взгляд скользит по стенам, и внутри медленно, со дна, поднималось что-то тяжёлое, похожее на тошноту.
— Вот здесь у нас зал, — свекровь распахнула дверь с такой гордостью, будто открывала врата собственного имения. — Стенка ещё от девяностых, но качество, знаете, венгерка, не то что сейчас из опилок. Диван чешский, велюр. Я его в девяносто пятом брала, можно сказать, антиквариат.
Женщина в пальто кивала, делала пометки в папке. Лена видела, как она незаметно провела пальцем по пыльной верхней полке — там, где Лена уже месяц не могла достать, потому что высокая стенка была привинчена к стене намертво и без табуретки не обойтись. Пыль, конечно, была. Нина Петровна заметила этот жест и тут же повернулась к Лене.
— Лапочка, ты бы протерла, раз уж гости. А то сидишь целыми днями.
— Я работаю, Нина Петровна, — Лена сказала это тихо, почти шёпотом, но свекровь услышала.
— Работает она, — передразнила свекровь, не понижая голоса. — Сидит в своём офисе, в компьютер смотрит. Это разве работа? Ты бы, как я, тридцать лет у станка постояла.
Антон стоял в коридоре, прислонившись плечом к косяку. В руках он держал телефон и смотрел в экран с таким напряжённым лицом, будто решал уравнение с тремя неизвестными. Лена поймала его взгляд. Он тут же отвёл глаза, провёл большим пальцем по стеклу, пролистывая что-то бесконечное и ненужное.
— Антон, — сказала Лена. Он не поднял головы.
— Да я слышу, мам, — пробормотал он в телефон. — Всё нормально.
Нина Петровна уже вышла в прихожую и теперь открывала встроенный шкаф.
— Здесь у нас вешалка для верхней одежды. Моя дублёнка, Антошкина куртка, а это, — она небрежно отодвинула норковую шубу Лены плечом, — это вот, квартиранты навешали.
Риелтор вежливо улыбнулась. Лена стояла у стены. Шубу она купила три года назад, когда получила годовую премию. Она тогда долго выбирала, ездила в два магазина, советовалась с продавщицей, мерила три раза. Домой пришла счастливая, повесила в шкаф и позвала Антона посмотреть. Он посмотрел, сказал: «Красиво», и уткнулся в телевизор. А свекровь узнала о шубе через неделю — приехала, открыла шкаф и сказала: «Норка? На какие шиши? Ты бы лучше Антоше костюм купила, у него собеседование на повышение».
У Антона тогда ничего не вышло с повышением. И костюм ему Лена всё равно купила. Он до сих пор висел в том же шкафу, в чехле, потому что надевать было некуда.
— Марья Степановна, пройдёмте на кухню, — голос Нины Петровны вернул Лену в реальность. — Там самое главное.
Кухня была её гордостью. Вернее, не сама кухня, а то, что на ней стояло. Лена знала этот ритуал наизусть: сначала свекровь показывала холодильник «Саратов», обязательно рассказывала историю про то, как она за ним в очередях стояла, как грузчики едва дотащили до пятого этажа. Потом — сервант с хрусталём, который никто никогда не использовал. Потом — шкафчик с кастрюлями.
— Вот, посмотрите, — Нина Петровна распахнула нижний ящик. — Чугунная сковорода, бабушкина. Ей, наверное, лет семьдесят, а она как новая. Это вещь.
Она вытащила тяжёлую чёрную сковороду, поставила на плиту. Лена молча смотрела. Это была та самая сковорода, которую она три недели назад отнесла соседу с третьего этажа, дяде Вите. Дядя Вита дачи держал и всё время жаловался, что на старой сковороде блины пригорают. Лена сказала: «Возьмите, у меня лишняя». Она тогда думала, что свекровь не вспомнит. Вспомнила.
— А это что? — Нина Петровна обернулась. В руках она держала новую сковороду, с керамическим покрытием, которую Лена купила в прошлом месяце. — Это откуда?
— Я купила, — Лена старалась говорить ровно. — Чугун очень тяжёлый, у меня рука затекает. И масла много уходит.
— Купила она, — свекровь поставила сковороду обратно с таким видом, будто та была заразной. — А бабушкину куда дела?
Лена помолчала секунду. Антон всё ещё стоял в коридоре, и она видела его силуэт — он не двигался, только пальцы бегали по экрану.
— Я отдала соседу, дяде Вите. У него дача, он просил.
— Отдала? — голос Нины Петровны взлетел на октаву. — Ты отдала мою семейную реликвию какому-то дяде Вите?
— Нина Петровна, вы её ни разу не использовали за семь лет. Она лежала в шкафу.
— Не использовала, потому что берегла! Это память! А ты взяла и распорядилась чужой вещью, даже не спросив!
Лена молчала. Она смотрела на сковороду — новая, красивая, с толстым дном и удобной ручкой, без единого пятнышка нагара. Она не чувствовала вины. Только усталость.
— Значит, так, — Нина Петровна захлопнула шкафчик с такой силой, что хрусталь в серванте звякнул. — Немедленно забери у этого Вити мою вещь. Или купи точно такую же. Я проверю.
— Я не могу забрать, — Лена сглотнула. — Он уже увёз на дачу.
— Ну так съезди на дачу!
— Нина Петровна, сейчас февраль, дачи закрыты.
Свекровь посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела взгляд на сына, который так и не вышел из коридора.
— Антон, ты слышишь? Твоя жена распоряжается моим имуществом.
Антон поднял голову от телефона. Лицо у него было виноватое, усталое, какое-то размякшее.
— Мам, ну это же просто сковорода, — сказал он тихо. — Купим тебе новую.
— Новую? — Нина Петровна всплеснула руками. — Ты понимаешь, сколько такая старая чугунная сейчас стоит? Это не просто сковорода, это антиквариат! А эта, — она кивнула на керамическую, — китайская подделка, через месяц облезет. Молодёжь совершенно не умеет считать чужие копейки.
Лена вдруг почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не гнев, нет. Гнев был бы легче. Это была ледяная, спокойная ясность. Она медленно опустила руку в карман халата. Там, на дне, в маленьком внутреннем отделении, лежал ключ. Не от этой квартиры. Не от почтового ящика, который свекровь требовала на прошлой неделе. Ключ от банковской ячейки.
В ячейке лежали документы на бабушкину квартиру, которую Лена три месяца назад продала. И выписка со счёта, где лежали эти деньги. И договор на покупку другого жилья, которое должно было вот-вот перейти в её собственность.
Она могла бы вытащить этот ключ прямо сейчас. Могла бы положить его на стол и сказать: «Вот, Нина Петровна. Ваша чугунная сковорода стоит четыре тысячи. А у меня на счету сейчас лежит сумма, на которую можно купить сто таких сковородок. И этот особняк за рекой, который вы видите из окна, — тоже мой». Могла бы.
Но Антон стоял в коридоре и смотрел в пол. А Нина Петровна уже снова повернулась к риелтору и говорила, какая она хозяйственная, как она бережёт каждую вещь, не то что некоторые, которым всё равно, откуда деньги.
Лена убрала руку из кармана. Ключ остался лежать на месте.
— Ну что вы стоите, Марья Степановна? Пройдёмте дальше, я вам ещё кладовку покажу, — свекровь уже текла дальше по коридору, увлекая за собой женщину в пальто. — У меня там всё по полочкам разложено, банки, крупы. Не то что у некоторых — бардак.
Риелтор на секунду обернулась и посмотрела на Лену. Взгляд был странный — не оценивающий, не жалостливый. Понимающий. Лена отвела глаза.
Антон наконец отлепился от косяка и подошёл к ней. Встал рядом, близко, но не касаясь.
— Ты не злись на маму, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Она переживает за свои вещи. Это её квартира, ей страшно, что мы тут что-то испортим.
Лена посмотрела на него. На его виноватое лицо, на опущенные плечи, на обручальное кольцо, въевшееся в кожу.
— Это наша квартира, Антон, — сказала она. — Мы здесь живём семь лет.
— Ну да, наша. Но вообще-то она мамина.
Лена ничего не ответила. Она отвернулась к окну. Там, за снегом и за серыми крышами соседних домов, где-то далеко за рекой, стоял пустой особняк с высокими окнами и новой дверью, которую ещё никто не открывал.
Мне показалось, что я снова стою в очереди в школьную столовую. Та же унизительная беспомощность перед теми, у кого, как им кажется, власть. Только теперь я взрослая. Только теперь у меня есть ключ.
Но я всё равно молчала.
Риелтор ушла через двадцать минут. Нина Петровна провожала её до лифта, громко перечисляя достоинства квартиры: паркет ёлочкой, высокие потолки, тихие соседи, транспортная доступность. Лена слышала этот голос даже сквозь закрытую дверь, сквозь гул старого лифта, сквозь толстые стены панельного дома. Она стояла у окна в зале и смотрела, как женщина в пальто выходит из подъезда, садится в серую машину, уезжает.
Снег всё шёл. Крупные, медленные хлопья ложились на карниз, таяли, стекали тонкими струйками по стеклу. Лена смотрела на разводы, оставленные водой, и считала про себя до ста. Потом до двухсот. Когда счёт перевалил за триста, дверь щёлкнула снова — свекровь вернулась.
— Антон, проводи меня, — сказала она из прихожей. Не попросила, потребовала.
— Мам, я только чаю хотел…
— Чай потом. У меня сумки тяжёлые.
Сумок не было. Нина Петровна пришла с маленькой дамской сумочкой через плечо, в которой помещался только кошелёк, телефон и ключи. Но Антон послушно надел куртку, нашёл в обувнице ботинки, вышел вслед за матерью. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. В прихожей стало тихо.
Лена стояла в зале одна. Пальцы сами нащупали в кармане ключ — маленький, металлический, чуть тёплый от тела. Она вытащила его, положила на подоконник. Посмотрела, как свет от уличного фонаря скользит по бороздкам, вырезанным в металле.
Потом взяла ключ и убрала обратно.
Антон вернулся через час. Лена слышала, как он возится в прихожей — долго снимает ботинки, вешает куртку, переставляет что-то на полке. Обычно он раздевался за минуту, а тут топтался, будто не решался войти. Лена сидела на кухне, пила уже третий чай и перелистывала в телефоне документы от финансового консультанта. Буквы расплывались перед глазами, цифры складывались в неровные ряды, но смысл ускользал. Она смотрела на экран и не видела ничего.
— Лен, — Антон вошёл наконец, сел напротив. Положил руки на стол, сцепил пальцы в замок. — Ты не сердишься?
Она подняла глаза. Лицо у него было виноватое, как у ребёнка, который разбил вазу и теперь не знает, как сказать. Лена смотрела на это лицо семь лет. Она знала каждую морщинку у глаз, каждую складку у губ. Знала, как он хмурится, когда ему неудобно. Как отводит взгляд, когда не хочет говорить правду. Как сжимает пальцы, когда боится.
— Нет, — сказала она. — Не сержусь.
— Мама не со зла, — он заговорил быстро, будто боялся, что его перебьют. — Она просто переживает. Это её квартира, она её с девяностых годов содержит, ремонты делала, трубы меняла. Для неё это не просто стены, понимаешь? Это вся жизнь.
Лена молчала.
— И сковорода эта, — продолжил Антон, — она же не из-за сковороды кричала. Просто ей обидно, что ты не спросила. Спросила бы — она бы и сама отдала дяде Вите. А так получается, ты будто хозяйка, а она так, никто.
— Я не считаю её никем, — сказала Лена тихо.
— Я знаю. Я ей объяснял. — Антон вздохнул, потёр переносицу. — Просто ты её не понимаешь. Она другая выросла. У них в семье каждая вещь на счету была, ничего не выкидывали, всё хранили. А мы сейчас живём по-другому, купил-выкинул, купил-выкинул. Для неё это дико.
Лена смотрела на свои руки. Чай в кружке совсем остыл.
— Ты хочешь, чтобы я попросила у неё прощения? — спросила она.
— Нет, — быстро сказал Антон. — Нет, не надо. Она уже отойдёт. Просто ты в следующий раз спроси, ладно? Ей же важно, что её мнение учитывают.
Лена кивнула. Она думала о том, что Нина Петровна никогда не спрашивала её мнение — ни о ремонте, ни о мебели, ни о том, что вешать в прихожей. Она просто приходила и говорила: «Здесь будет стоять моя стенка», «Этот диван я купила, и он останется», «Ковёр я постелю, потому что паркет холодный». И Лена молчала. Семь лет.
— Антон, — сказала она вдруг, — а если у меня будут деньги?
Он поднял голову, посмотрел удивлённо:
— В смысле?
— Ну, деньги. Много. Столько, что мы сможем купить свою квартиру. Или дом.
Антон помолчал. Потом усмехнулся, коротко, без веселья:
— Твоя зарплата менеджера? — он покачал головой. — Лен, ну ты сама посчитай. Ипотека сейчас такие проценты, что мама правильно говорит — кабала. Мы будем до пенсии выплачивать, а квартира всё равно не наша, пока последний взнос не отдадим.
— А если без ипотеки? Сразу?
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Не недоверчивым — скорее, жалостливым. Так смотрят на детей, которые верят в Деда Мороза.
— Лен, ну какие сразу деньги, — сказал он мягко. — Ты работаешь хорошо, я не спорю. Но у нас даже машины нормальной нет. Твой «Рено» скоро развалится. На квартиру копить надо лет двадцать, не меньше.
Она хотела сказать. Слова уже лежали на языке, готовые сорваться — про бабушкину квартиру, про удачную продажу, про счёт, который растёт с каждым месяцем. Но она посмотрела на его лицо — спокойное, уверенное в своей правоте, — и поняла: он не поверит. А если поверит — испугается.
— Это я так, — сказала она. — Мечтаю вслух.
Антон вздохнул с облегчением. Потянулся через стол, накрыл её ладонь своей:
— Всё у нас будет. Вот мама квартиру оформит, мы её продадим, добавим — купим двушку побольше. Надо только подождать.
Лена смотрела на его руку. На обручальное кольцо. На короткие, ровно подстриженные ногти. Она знала: мама квартиру не оформит. Нина Петровна будет держаться за эту жилплощадь до последнего, потому что квартира — её единственная власть над сыном. Продать её значило отпустить. А отпускать Антона свекровь не собиралась.
— Ты когда-нибудь думал, — спросила Лена медленно, — что мы можем жить отдельно? Не в этой квартире, не в той, которую продадим. Просто вдвоём, без мамы?
Антон убрал руку. Откинулся на спинку стула, посмотрел в окно. Снег всё падал, и в сгущающихся сумерках его было почти не видно — только белые тени, скользящие за стеклом.
— Она одна останется, — сказал он тихо. — Отец ушёл, я — всё, что у неё есть.
Лена молчала.
— Ты же знаешь эту историю, — продолжил Антон, не глядя на неё. — Как он уходил. Я маленький был, помню плохо, но мама рассказывала. Он вещи собирал два часа, а она стояла в коридоре и молчала. Думала, остановится. Не остановился.
— Это было тридцать лет назад.
— А для неё — как вчера.
Лена смотрела на его профиль. На острый подбородок, на сжатые губы. Она вдруг ясно, почти физически остро поняла: он не защищает мать. Он защищает себя. Он боится, что если выберет жену, мать умрёт. Или проклянёт. Или просто исчезнет из его жизни — и тогда он останется один, без того единственного человека, который всегда, с самого детства, говорил ему, какой он хороший, умный, замечательный. Лена говорила ему это тоже. Но её слова, наверное, значили меньше.
— Ты её очень любишь, — сказала она. Это был не вопрос.
Антон пожал плечами:
— Она мама.
Вечер тянулся медленно. Антон включил телевизор, уставился в экран, где кто-то громко спорил о политике. Лена сидела рядом с книгой, но не читала. Смотрела на строчки, переворачивала страницы, но буквы не складывались в слова. В голове было пусто и звонко, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
Около одиннадцати Антон ушёл в душ. Лена осталась одна. Она слышала, как шумит вода, как поскрипывают трубы, как где-то наверху соседи передвигают стулья. Телефон на журнальном столике мигнул — пришло сообщение.
Она взяла его, разблокировала экран.
Это был отчёт от финансового консультанта. Сухие цифры, графики, прогнозы. Внизу, жирным шрифтом, итоговая сумма за последний квартал. Лена смотрела на эти цифры и не могла поверить, что они имеют к ней отношение. Акции выросли. Не сильно, в пределах ожидаемого, но достаточно, чтобы окончательно закрыть вопрос с отделкой. Особняк за рекой мог ждать. Но Лена больше не хотела ждать.
Она вышла на балкон. Холод ударил в лицо, забрался под тонкий халат, обжёг голые щиколотки. Лена обхватила себя руками и смотрела туда, где за снежной пеленой угадывались огни нового района. Там, за рекой, стоял её дом. Она ни разу там не ночевала. Ни разу не переночевала. Приезжала с риелтором, смотрела, подписывала бумаги, уезжала обратно. Всё не могла поверить, что это правда.
В спальне затих шум воды. Антон лёг в кровать, погасил свет. Лена ещё долго стояла на балконе, пока пальцы не перестали чувствовать холод. Снег падал на ресницы, таял, стекал по щекам. Она не плакала — просто вода.
Високосный год тянулся медленно, как больной зуб. Лена думала о том, что завтра привезут новый холодильник. Что свекровь узнает и снова устроит скандал. Что Антон опять будет молчать и смотреть в телефон.
И что она всё равно не скажет. Не сейчас. Не так.
Потому что сказать — значит признать: надежды нет. Он не обрадуется. Он испугается. Он скажет: «Лен, ну зачем нам такой большой дом? Мы же простые люди».
А она больше не хотела быть простой. Она хотела жить.
Лена вернулась в комнату, когда часы показывали половину первого. Антон уже спал, отвернувшись к стене, дыша ровно и глубоко. Лена легла на свою половину кровати, уставилась в потолок. Пятно от проезжающей машины больше не дрожало — на улице было пусто.
Она закрыла глаза и увидела особняк. Высокие окна, светлые стены, пустые комнаты, в которых ещё не было ни одной вещи. И тишину. Не ту напряжённую тишину, которая повисала в этой квартире после ухода свекрови, а другую — живую, тёплую, свою.
Завтра привезут холодильник. Послезавтра будет новый день. А она всё ещё не знала, как сказать мужу, что стала миллионером, но чувствует себя нищей.
Холодильник привезли во вторник, ровно в десять утра. Лена специально взяла отгул — сказала начальнику, что нужно встретить мастера. Мастер, молодой парень в синей униформе, вдвоём с грузчиком втащил новый «Атлант» на пятый этаж, полчаса возился с установкой, проверял уровень, регулировал дверцу. Старый «Саратов» они унесли, и Лена долго смотрела на освободившееся место — пустое, чистое, будто здесь всегда должно было стоять что-то другое.
Антон узнал вечером. Вошёл на кухню, замер на пороге, посмотрел на белый блестящий бок, на дисплей с температурой, на аккуратные магнитики, которые Лена ещё не успела перевесить.
— Ты купила, — сказал он. Не спросил, утвердил.
— Да.
Он помолчал. Подошёл ближе, провёл пальцем по гладкой поверхности. Открыл морозилку, заглянул внутрь. Закрыл.
— А старый куда?
— Увезли.
— Совсем?
— Совсем.
Антон вздохнул. Лена ждала. Она знала, что сейчас будет: не крик, нет. Тяжёлое, вязкое молчание, которое всегда повисало между ними, когда она делала что-то без спроса. Он не умел ссориться. Он умел обижаться.
— Мама расстроится, — сказал он наконец.
— Я знаю.
— Она же просила не трогать.
— Она просила не трогать чугунную сковороду. Про холодильник разговора не было.
Антон покачал головой. Отошёл к окну, встал спиной. Лена смотрела на его плечи — напряжённые, чуть приподнятые, будто он готовился к удару.
— Ты могла бы предупредить, — сказал он тихо. — Хотя бы меня.
— Я предупреждаю тебя сейчас.
— После того, как всё сделано. Это не предупреждение, это констатация.
Лена вдруг услышала его голос со стороны. Чужой, холодный, почти официальный. «Констатация». Он никогда так не говорил раньше. Наверное, начитался в интернете. Или мама подсказала.
— Антон, это всего лишь холодильник, — сказала она устало. — Он старый, шумный, жрёт электричество как паровоз. Я купила новый. На свои деньги.
— Дело не в деньгах.
— А в чём?
Он не ответил. Постоял ещё минуту, глядя в окно, потом вышел из кухни. Лена слышала, как в спальне щёлкнул пульт телевизора, как загудел новый, пустой ещё холодильник. Она сидела за столом и смотрела на свою чашку. Чай остыл.
Нина Петровна позвонила на следующий день. Лена была на работе, разбирала договоры, и звонок застал её врасплох. Обычно свекровь общалась только с сыном, Лене доставались короткие фразы при личных встречах.
— Здравствуйте, Нина Петровна, — сказала Лена, выходя в коридор.
— Здравствуй, лапочка, — голос свекрови был ровным, даже ласковым. — Я слышала, ты технику меняешь. На какие шиши, если не секрет?
— Это мои деньги.
— Ах, твои. Ну-ну. А старый холодильник куда дела?
— Сдали на утилизацию.
— На утилизацию, — повторила Нина Петровна с такой интонацией, будто Лена сказала «в мусоропровод». — Значит, мою память — на утилизацию.
— Нина Петровна, он сломанный был.
— Сломанный, целый — какая разница. Это была вещь. А ты не вещи ценишь, ты только деньги считать умеешь. Ладно, — она вздохнула, — дело твоё. Живите как знаете.
Лена молчала. В трубке что-то щёлкнуло, потом пошли короткие гудки.
Вечером того же дня она задержалась на работе. Домой ехала в метро, стоя у двери, смотрела в чёрное стекло тоннеля. В вагоне пахло мокрой одеждой и ещё чем-то кислым. Лена думала о том, что особняк за рекой всё ещё стоит пустой, что она так и не сказала Антону, и с каждым днём говорить становится всё труднее. Потому что теперь это будет не радостная новость, а приговор.
Из метро до дома она шла пешком — пятнадцать минут, мимо круглосуточного магазина, мимо детской площадки, мимо старых тополей, которые весной облепляли всё вокруг пухом. Снег почти стаял, под ногами хлюпало, и Лена старалась обходить лужи, но всё равно промочила сапоги.
Она подошла к подъезду, открыла тяжёлую дверь. В холле было темно, лампочка на первом этаже перегорела уже неделю назад, и управляющая компания всё не меняла. Лена нащупала ступеньку, поднялась на первый пролёт. И тут свет от уличного фонаря, пробивающийся сквозь грязное окно, упал на порог её квартиры.
Соль.
Белая, мелкая, аккуратной полоской от косяка до косяка. Ровная линия, будто вычерченная по линейке. Лена смотрела на неё и не могла пошевелиться. Где-то в глубине сознания мелькнуло: «Поваренная, крупного помола, такая же, как у неё на кухне». А следом пришло другое, холодное: «Она была здесь. У неё есть ключи. Она заходила без нас».
— Ой, Леночка, вернулась?
Лена вздрогнула. Из-за двери соседней квартиры выглядывала тётя Зина, консьержка, которая уже лет десять работала в их доме. Маленькая, сухонькая, в пуховом платке, она держала в руках мусорный пакет и смотрела на Лену с сочувствием.
— Тётя Зина, — Лена с трудом разлепила губы, — вы не видели, кто сегодня приходил?
— Видела, как же, — тётя Зина вздохнула, поправила платок. — Свекровь твоя приходила, Нина Петровна. Часа в три. Своим ключом открыла, долго была, почти час. Я ещё думала, чего это она одна, без Антоши.
Лена кивнула. Смотрела на белую полосу на пороге.
— Это она чего насыпала-то? — тётя Зина подошла ближе, прищурилась. — Соль, что ли? Ты не бери в голову, Леночка. Бабки старые, верят во всякое. Оберег, поди.
— Оберег, — повторила Лена.
— От злых людей, — тётя Зина понизила голос. — У нас в доме тоже одна жиличка так делала. Только она, бывало, соль, а бывало, и иголки в косяк тыкала. А ты не бойся, ты просто смой.
— Спасибо, тёть Зин, — сказала Лена. — Я разберусь.
Консьержка ещё постояла, покачала головой и ушла выкидывать мусор. Дверь за ней закрылась мягко, почти беззвучно. Лена осталась одна в полутьме лестничной клетки.
Она не стала заходить в квартиру. Вместо этого спустилась на первый этаж, вышла на улицу, набрала номер свекрови. Трубку взяли не сразу — сначала долгие гудки, потом шорох, потом знакомый голос:
— Да?
— Нина Петровна, это Лена.
— Слышу, не глухая. Чего звонишь?
— Вы сегодня приходили.
Пауза. Короткая, но Лена её услышала.
— Приходила, — спокойно сказала свекровь. — Проведать хотела, а вас нет. Ну и ушла.
— Вы соль насыпали. На порог.
— Ах это, — в голосе Нины Петровны появилась лёгкость, почти игривость. — Это оберег. От злых людей. Я всегда так делаю, когда в доме неспокойно.
— От каких злых людей?
— А ты думала, от кого? — свекровь усмехнулась. — От тех, кто порчу наводит. Чужих, пришлых.
Лена закрыла глаза. В груди медленно, тяжело ворочалось что-то горячее.
— Нина Петровна, я не чужая. Я ваша невестка. Семь лет.
— Ой, лапочка, ты не обижайся. Я же не со зла, я с заботой. В доме порядок должен быть. А порядок, он с хозяйской руки начинается.
— Это мой дом тоже, — сказала Лена тихо.
— Твой? — свекровь хохотнула. — Квартира моя, прописаны вы оба, но хозяйка тут я. И пока я жива, буду порядок наводить. А ты, если хочешь, свою соль покупай и сыпь где хочешь. У себя на работе, например.
Лена нажала отбой. Руки дрожали. Она стояла посреди двора, и редкие прохожие обходили её стороной. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь машины, а она стояла и смотрела на снежную кашу под ногами.
Потом развернулась и пошла обратно в подъезд.
Тётя Зина всё ещё возилась у мусоропровода. Лена подошла к своей двери, достала ключи, но открывать не стала. Вместо этого нагнулась, провела пальцем по белому порошку. Соль была сухая, чистая, только что из пачки.
— Тёть Зин, у вас совочек есть? — спросила Лена. — И пакет какой-нибудь.
— Есть, милая, как не быть, — консьержка засуетилась, полезла в свой шкафчик под лестницей. — На вот, совочек чистый. А пакет, может, плотный надо? У меня от сахара есть, крепкие.
— Спасибо.
Лена аккуратно, стараясь не рассыпать ни крупинки, смела соль в пакет. Движения у неё были спокойные, даже медленные. Тётя Зина смотрела молча, только вздыхала.
— Ты это, Леночка, — сказала она наконец, — ты сгоряча-то не делай ничего. Остынь сначала.
— Я уже остыла, — ответила Лена. — Спасибо вам.
Она вышла на улицу. Села в свой старенький «Рено», который и правда скоро развалится, и поехала через весь город. Нина Петровна жила на другом конце, в старом районе с хрущёвками и голубиными стаями на крышах. Лена была там всего два раза — на свадьбе, когда свекровь принимала гостей в ресторане, и на Новый год, когда возили подарки. Но дорогу запомнила.
Подъезд у Нины Петровны был такой же, как у них, — обшарпанный, с облупившейся краской на стенах. Домофон работал через раз, и Лена просто подождала, пока кто-то выйдет. Поднялась на третий этаж.
Дверь свекрови была обита старым дерматином, с медной табличкой, на которой выцарапано «Петровы». Лена постояла секунду, слушая, как за дверью работает телевизор. Потом нагнулась и аккуратно, той же полоской, от косяка до косяка, высыпала соль на порог.
Она разогнулась и нажала кнопку звонка. Внутри зашаркали тапки, дёрнулась ручка.
— Кто там? — голос свекрови был настороженным.
— Это я, Нина Петровна.
Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на ширину цепочки, в щели блеснул глаз.
— Ты? Чего приехала?
— Я привезла вам оберег, — Лена говорила спокойно, глядя прямо в этот глаз. — Пусть и ваш дом охраняет. Чего ж мне одной-то всё добро?
Нина Петровна опустила взгляд. Увидела белую полосу на своём пороге. На секунду её лицо застыло — Лена не успела понять, что там было: гнев, удивление, обида. А потом дверь захлопнулась с таким грохотом, что, наверное, проснулись все соседи.
Лена постояла ещё минуту. Из-за двери не доносилось ни звука. Тогда она развернулась и пошла вниз по лестнице.
Она уже садилась в машину, когда зазвонил телефон. Антон.
— Ты что сделала? — голос у него был чужой, злой, срывающийся на хрип. — Ты к маме приезжала?
— Приезжала.
— Ты соль ей насыпала под дверь?
— Насыпала.
— Ты с ума сошла? Она чуть инфаркт не получила! У неё давление подскочило, скорая приезжала!
Лена молчала. Смотрела на дворники, которые медленно елозили по сухому стеклу. Она забыла выключить их, когда глушила мотор.
— Ты слышишь меня? — кричал Антон. — Мама в больнице, а ты сидишь там!
— Она в больнице? — переспросила Лена.
— Сейчас домой вернулась, давление сбили. Но ей плохо! Ты хоть понимаешь, что натворила?
— Я ей отдала её соль, Антон. Ту самую, которую она насыпала на наш порог.
— При чём тут соль! — он почти рыдал. — Ты издеваешься надо мной? Над ней? У неё сердце больное, у неё нервы, а ты со своей солью!
Лена закрыла глаза. В салоне было холодно, и её била мелкая дрожь.
— Антон, — сказала она тихо, — она заходила в нашу квартиру без нас. У неё есть ключи, и она распоряжается в нашем доме как хочет. Я ей всего лишь вернула то, что она принесла.
— Это не твой дом! — выкрикнул он. — Это мамина квартира! А ты там просто живёшь! Живёшь, потому что я тебя привёл!
Лена открыла глаза. Посмотрела на чёрное небо за лобовым стеклом. Где-то там, за облаками, была луна, но её не было видно.
— Просто живёшь, — повторила она.
Антон тяжело дышал в трубку. Лена слышала, как он пытается успокоиться, как дыхание сбивается, как где-то на фоне плачет женщина — наверное, соседка или та же тётя Зина.
— Приезжай, — сказал он уже тише. — Надо маму навестить. Извиниться.
— Я не поеду.
— Что?
— Я не поеду извиняться. Я ничего плохого не сделала.
— Ты соль ей под дверь насыпала! Это, по-твоему, нормально?
— Нормально. Это ровно то, что она сделала нам.
Антон замолчал. Долго. Лена слышала только шум ветра и далёкие гудки проезжающих машин.
— Я не знаю, кто ты сейчас, — сказал он наконец. — Я тебя не узнаю.
— Я та же, — ответила Лена. — Ты просто никогда меня не видел.
Она нажала отбой. Завела машину, выехала со двора. По пути домой она думала о том, что впервые за семь лет сказала мужу правду. И впервые за семь лет он посмотрел на неё как на чужую.
Дома она не стала включать свет. Сняла пальто, прошла на кухню, села на табурет. Новый холодильник тихо гудел, морозилка равномерно морозила, в отделении для овощей лежал пакет молока и полголовки сыра. Всё было на своих местах.
Ключ в замке повернулся около полуночи. Антон вошёл, не разуваясь, прошёл в кухню. Остановился на пороге. Лена сидела всё так же, не двигаясь, не глядя на него.
— Мама сказала, — начал он, — что больше не пустит тебя на порог. Сказала, чтобы ты забыла дорогу.
Лена молчала.
— Я ей объяснял, что ты не со зла. Она не слушает.
— А ты сам? — спросила Лена. — Ты слушаешь?
Он не ответил. Постоял ещё, потом развернулся и ушёл в спальню. Через минуту зажёгся свет, заскрипела кровать. Лена сидела на кухне до трёх ночи, пока за окном не начали зажигаться огни первых уборочных машин.
Она думала о том, что семь лет жила в чужом доме. Спала в чужой кровати. Ела из чужих тарелок. И только сейчас, когда ей сказали «забудь дорогу», она поняла: дороги не было. Был тупик, который она сама себе построила.
Утром Антон ушёл на работу, не попрощавшись. Лена слышала, как хлопнула дверь, как затихли шаги на лестнице. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Пятно от машины больше не дрожало — наверное, перегорела лампочка в фонаре.
В десять часов пришло сообщение от финансового консультанта. Лена открыла, прочитала, отложила телефон. Сумма на счету выросла ещё немного. Особняк за рекой ждал.
Она закрыла глаза и вдруг ясно, до рези в висках, поняла: она туда поедет. Не сегодня. Не завтра. Но скоро. И когда она сядет в машину и вывернет руль в сторону нового района, она не оглянется. Ни на этот дом. Ни на мужа, который выбрал маму. Ни на семь лет молчания.
Потому что молчать дальше было нечем.
Нина Петровна приехала на следующий день.
Лена услышала знакомый звук ключа в замке ещё до того, как увидела свекровь. Она сидела за кухонным столом с ноутбуком — открывала почту, просматривала документы от риелтора. На экране был проект договора купли-продажи. Бабушкина квартира давно ушла, теперь речь шла об отделке особняка: смета, сроки, поставщики. Лена смотрела на цифры и не видела их. Голова была тяжёлая, пустая.
Дверь хлопнула так, что дрогнули стены.
— Антон! — крикнула свекровь из прихожей. — Ты дома?
— Его нет, Нина Петровна, — Лена поднялась, захлопнула крышку ноутбука. — Он на работе.
Свекровь ворвалась на кухню, не снимая пальто. Лицо у неё было красное, глаза блестели, дыхание сбивалось. Она смотрела на Лену так, будто перед ней стоял не человек, а заведомо виноватый предмет мебели, который нужно срочно выбросить на помойку.
— Ах, на работе, — переспросила она. — А ты, значит, дома сидишь. Прохлаждаешься. Деньги тратишь.
— Я работаю, Нина Петровна.
— Работает она, — свекровь сделала шаг вперёд, и Лена невольно отступила. — Я тебе покажу работу! Ты мою квартиру в проходной двор превратила! Холодильник купила без спросу, сковородку мою выкинула, солью под дверью швыряешься! Ты кто вообще такая, чтобы здесь распоряжаться?
Лена молчала. Она смотрела на пальто свекрови — тёмно-синее драповое, с большими пуговицами, старомодное, но дорогое. Нина Петровна купила его пять лет назад и носила только по большим праздникам. Сегодня был вторник. Не праздник.
— Я с тобой разговариваю! — голос свекрови сорвался на визг. — Ты почему молчишь? Язык проглотила?
— Я слушаю вас, Нина Петровна.
— Слушает она! — свекровь рванула пуговицы пальто, сбросила его с плеч прямо на пол. — Ты ещё издеваться надо мной вздумала? Сын тебя в дом привёл, обогрел, а ты… ты…
Она задохнулась, схватилась за горло. Лена сделала шаг к ней, но свекровь отшатнулась, как от прокажённой.
— Не прикасайся ко мне! — закричала она. — Руки свои убирай!
— Вам плохо? Воды принести?
— Ничего мне не надо от тебя! — свекровь выпрямилась, глубоко вздохнула. — Значит, так. Собирай свои вещи и убирайся.
Лена замерла.
— Что?
— Что слышала, — Нина Петровна скрестила руки на груди. — Проваливай отсюда и забудь дорогу. Не для того я сына растила, чтобы его какая-то приезжая обирала.
— Нина Петровна, — Лена старалась говорить ровно, но голос предательски дрогнул, — я ваша невестка. Мы семь лет женаты.
— А я это брак расторгну! — свекровь повысила голос ещё больше, так, что, наверное, было слышно соседям. — Антошка послушный сын, он маму не бросит. А ты, ты ему кто? Так, временная трудность.
Лена смотрела на неё. В голове было пусто и звонко, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Она вдруг подумала, что семь лет готовилась к этому разговору. Репетировала его в уме, подбирала слова, придумывала, как достойно ответить. А сейчас все слова исчезли.
— Я никуда не пойду, — сказала она тихо. — Это мой дом тоже.
— Твой? — свекровь хрипло рассмеялась. — Квартира моя. Я здесь прописана, я за неё плачу. А ты так, квартирантка. Которую никто не звал.
Она развернулась и вышла из кухни. Лена слышала, как открылась дверь спальни, как зашуршали вещи. А потом до неё дошло: она не просто кричит. Она делает.
— Нина Петровна, — Лена бросилась следом, — вы не имеете права!
Свекровь стояла у шкафа. Дверцы были распахнуты, и она обеими руками вытаскивала с полки вещи Лены. Свитера, блузки, бельё — всё летело на пол без разбора.
— Имею, не имею, — приговаривала она, — поживём — увидим. А пока — вон из моего дома.
— Прекратите! — Лена схватила её за руку. — Немедленно прекратите!
— Руки убрала! — свекровь вырвалась с неожиданной силой. — Не трогай меня!
Лена отступила. Смотрела, как на пол летит её одежда. Потом свекровь нагнулась, вытащила из нижнего ящика норковую шубу. Ту самую, которую Лена купила три года назад на годовую премию. Шуба была тяжёлая, длинная, тёмно-коричневая, почти чёрная. Свекровь держала её двумя руками, как убитого зверя.
— Это тоже твоё? — спросила она. — На какие шиши куплено?
— Это мои деньги. Моя премия.
— Ах, премия, — свекровь усмехнулась. — Знаем мы эти премии. Мужья работают, а жёны шубы таскают.
Она швырнула шубу в коридор. Та упала на пол мягко, почти беззвучно, раскинув рукава.
— Антону сейчас позвоню, — сказала Нина Петровна, доставая телефон. — Пусть посмотрит, как его женушка мать выгоняет.
— Я вас не выгоняю, — Лена говорила шёпотом, и от этого тишина в комнате стала ещё гуще. — Вы сами пришли. Сама врываетесь. Сама выбрасываете мои вещи.
Свекровь уже набирала номер. Лена слышала далёкие гудки, потом голос Антона в трубке — встревоженный, ещё сонный.
— Мам, что случилось?
— Антоша, приезжай скорее, — запричитала Нина Петровна. — Твоя жена меня убить хочет! Она меня выгоняет, вещи мои выбрасывает, я еле отбилась!
Лена смотрела на неё и не верила своим ушам. Свекровь стояла посреди комнаты, в пальто, которое так и не надела, и говорила в телефон голосом обиженного ребёнка.
— Она на меня с кулаками бросилась, — продолжала Нина Петровна. — Я старая женщина, у меня сердце больное, а она… приезжай, сынок, приезжай скорее.
Она нажала отбой и посмотрела на Лену с торжеством.
— Сейчас приедет, — сказала она. — Посмотрим, кого он выгонит.
Лена не двигалась. Она стояла у стены, и ей казалось, что пол уходит из-под ног. Всё происходящее было настолько чудовищно, настолько нелепо, что мозг отказывался это принимать. Это не может быть правдой. Это какой-то дурной сон, сейчас она проснётся, и окажется, что на улице всё ещё утро, а холодильник ещё не привезли.
Но шуба лежала на полу в коридоре. И свитера. И бельё. И дверца шкафа была открыта.
Антон приехал через сорок минут. За это время Нина Петровна успела вытащить из шкафа ещё две сумки вещей, выложить их в прихожей и сесть на табуретку с видом оскорблённой королевы. Лена не двигалась. Она стояла в зале, у окна, и смотрела на снег. Снег почти растаял, только на карнизе осталась узкая белая полоска.
— Что случилось? — Антон влетел в квартиру, не разуваясь. — Мама, ты в порядке?
— Сыночек, — свекровь прижала руки к груди, — хорошо, что ты приехал. Я уж думала, она меня убьёт.
— Кто убьёт? — Антон перевёл взгляд на Лену. — Ты? Что здесь происходит?
Лена повернулась к нему. Он стоял в прихожей, запыхавшийся, в куртке нараспашку, и смотрел на неё так, будто видел в первый раз. Или в последний.
— Я ничего не делала, — сказала она. — Она приехала и начала выкидывать мои вещи.
— Врёт она, Антоша, всё врёт! — свекровь вскочила. — Я пришла проведать, а она на меня с ножом кинулась!
— С каким ножом? — Лена даже растерялась. — Какой нож? Вы с ума сошли?
— Не смей оскорблять мать! — рявкнул Антон.
Лена замерла. Он никогда так с ней не разговаривал. Ни разу за семь лет.
— Антон, — сказала она медленно, — посмотри на меня. Ты правда веришь, что я могла на неё с ножом кинуться?
Он не ответил. Отвёл глаза.
— Антоша, выгони её, — заскулила свекровь. — Я не могу больше с ней в одном доме. Она меня в могилу сведёт.
— Мама, успокойся, — Антон взял её за руку. — Всё будет хорошо.
— Не будет! — Нина Петровна вырвала руку. — Пока она здесь — не будет! Пусть убирается! Пусть забирает свои шмотки и убирается!
Она пнула ногой шубу, лежащую на полу. Лена смотрела, как норковый ворс сминается под подошвой её туфель. Туфли были чёрные, лакированные, с маленькими бантиками. Лена вдруг отчётливо поняла: она запомнит эти туфли на всю жизнь.
— Антон, — сказала она тихо, — скажи ей, чтобы она ушла.
Он молчал.
— Антон.
— Лен, — он поднял наконец глаза, и взгляд у него был усталый, затравленный, — давай не при свидетелях.
— Каких свидетелях? — не поняла Лена.
— Соседи уже на лестнице стоят, — он кивнул на дверь. — Тётя Зина вон выглядывает. Давай спокойно.
— Спокойно, — повторила Лена. — Она выкидывает мои вещи, обвиняет меня в том, что я хотела её убить, а ты предлагаешь мне быть спокойной?
— Я ничего не предлагаю, — он потёр переносицу. — Я просто прошу не кричать.
— Я не кричу, — Лена поняла, что говорит шёпотом. — Это она кричит.
Нина Петровна, словно в подтверждение, запричитала громче:
— Сыночек, ты посмотри, какая она наглая! Ещё и хамит! Мне, матери! Выгони её, выгони сейчас же!
— Мама, подожди в комнате, — Антон взял её за плечи, мягко, но настойчиво повёл в зал. — Я сам разберусь.
— Что тут разбираться? — свекровь вырывалась, но уже слабее. — Всё ясно. Чужая она нам. Никогда своей не была.
Она ушла в зал, и дверь за ней закрылась. Лена и Антон остались в прихожей одни. Между ними на полу лежали разбросанные вещи. Шуба, свитера, джинсы, бельё. Всё, что семь лет висело в шкафу, аккуратно разложенное по полочкам.
— Антон, — сказала Лена, — ты же понимаешь, что она врёт?
— Она не врёт, — он не смотрел на неё. — Она преувеличивает. Это разные вещи.
— Она сказала, что я на неё с ножом кинулась. Ты серьёзно?
— Она испугалась, — он упрямо смотрел в пол. — Ты на неё накричала, она испугалась. Для неё это одно и то же.
— Я на неё не кричала.
— Но соль ты ей насыпала.
Лена замолчала. Он снова переводил стрелки. Снова уводил разговор от главного.
— Это не одно и то же, — сказала она. — Соль на пороге и обвинение в покушении на убийство — это разные вещи.
— Для мамы — одно, — упрямо повторил он. — Ты нарушила её границы.
— Она первая нарушила мои! — Лена повысила голос. — Она пришла в нашу квартиру и насыпала соль! Без спроса! Без предупреждения! Как будто я чужая!
— Потому что ты не хозяйка здесь, — сказал Антон.
Лена посмотрела на него. Он стоял, опустив голову, и говорил это не со злостью, не с желанием обидеть. Он просто констатировал факт.
— Не хозяйка, — повторила она. — Семь лет я здесь живу, и всё это время я просто квартирантка?
— Лен, не начинай, — он поморщился. — Ты знаешь, как мама к этому относится.
— Я знаю, как ты к этому относишься, — сказала Лена. — Ты тоже считаешь, что я здесь чужая.
— Я не считаю.
— А что ты считаешь?
Он молчал. Дверь в зал была закрыта, но Лена знала: Нина Петровна прижалась ухом к косяку и слушает. Сейчас она ловит каждое слово, каждую паузу. И радуется.
— Антон, — сказала Лена, — я тебя спрашиваю. Ты хочешь, чтобы я ушла?
Он поднял голову. В глазах у него было столько боли, что Лена на секунду почти поверила: сейчас он скажет «нет». Сейчас он повернётся к матери и скажет: «Мама, уходи. Мы сами разберёмся». Сейчас.
— Я хочу, чтобы всё было спокойно, — сказал он. — Чтобы никто не кричал, не ругался. Чтобы мама не болела.
— А я? — спросила Лена. — Что я?
— Ты справишься, — он отвёл глаза. — Ты сильная.
Лена смотрела на него. На его опущенные плечи, на сцепленные в замок пальцы, на обручальное кольцо, которое он ни разу не снимал. Семь лет.
— Я не сильная, — сказала она. — Я просто молчала. Долго. Слишком долго.
Она нагнулась, подняла шубу с пола. Отряхнула, повесила на руку. Потом собрала свитера, джинсы, бельё. Всё, что лежало на полу, аккуратно сложила в пакет. Антон стоял рядом и молчал.
— Ты можешь остаться, — сказал он вдруг. — Я с мамой поговорю.
— Не надо, — Лена завязала пакет. — Ты уже говорил. Семь лет.
— Лен…
— Я уезжаю, — она перебила его. — Ненадолго. Мне нужно подумать.
Она взяла с вешалки куртку, надела сапоги. В прихожей было тихо. Дверь в зал не открывалась. Нина Петровна ждала.
— Ты вернёшься? — спросил Антон.
Лена посмотрела на него. На его лицо, которое она знала лучше своего. На морщинки у глаз, на седые волосы на висках, которых семь лет назад не было.
— Не знаю, — сказала она. — Позвони мне.
Она открыла дверь. На лестничной клетке действительно стояла тётя Зина — делала вид, что протирает перила. Увидев Лену с пакетом, она всплеснула руками.
— Леночка, ты что же это? — зашептала она. — Куда же ты?
— Пока, тёть Зин, — сказала Лена. — Я ещё вернусь.
Она не знала, правда это или нет.
Лифт приехал почти сразу. Лена зашла в кабину, прислонилась спиной к холодной стене. Пакет с вещами стоял у ног. Она смотрела на цифры над дверью, которые медленно сменяли друг друга — пятый, четвёртый, третий, второй, первый.
На первом этаже она вышла. Во дворе моросил мелкий, противный дождь пополам со снегом. Лена села в свой старенький «Рено», положила пакет на пассажирское сиденье. Долго сидела, глядя на капли, расползающиеся по лобовому стеклу.
Потом завела машину и выехала со двора.
Она не знала, куда ехать. К подруге? В гостиницу? К особняку за рекой, в котором ещё даже нет мебели? Она просто ехала вперёд, не глядя на навигатор, и дворники монотонно елозили по стеклу, смахивая мокрую кашицу.
Телефон зажужжал в кармане куртки. Лена остановилась на светофоре, достала. Сообщение от финансового консультанта. Она открыла, прочитала и вдруг, впервые за этот бесконечный день, улыбнулась.
Сделка по особняку была завершена окончательно. Документы подписаны, ключи ждали её в офисе. Она могла забрать их в любой момент.
Светофор переключился на зелёный. Лена убрала телефон и нажала на газ.
Она ещё вернётся. Не сегодня. Но скоро. И когда она вернётся, это будет её решение. Не потому, что её выгнали. А потому, что она сама выбрала — войти.
Лена сидела в машине уже час, а может, два. Дворники давно выключились, дождь перестал, и только редкие снежинки таяли на лобовом стекле, оставляя мутные разводы. Она припарковалась у набережной, откуда был виден тот самый дом. Её дом. Тёмные окна, высокая дверь, аккуратный палисадник, ещё пустой, ждущий весны.
Пакет с вещами лежал на пассажирском сиденье. Из него выбился рукав шубы — тёмно-коричневый, мягкий. Лена провела по нему пальцем, расправила ворс. Шуба была тёплой, дорогой, купленной с любовью. Три года назад она выбирала её два месяца, ездила по магазинам, сравнивала качество, читала отзывы. А Нина Петровна швырнула её на пол и пнула ногой.
Телефон зажужжал. Лена посмотрела на экран — риелтор. Та самая женщина, которая помогала с особняком. Лена взяла трубку.
— Елена Сергеевна, добрый день. Я вам документы подготовила, можно забирать в любое время. Ключи тоже у меня.
— Спасибо, — сказала Лена. — Я подъеду сегодня.
— Буду ждать.
Она положила трубку и ещё долго сидела, глядя на реку. Лёд на Москве-реке был тёмный, рыхлый, готовый вот-вот тронуться. Где-то кричали чайки — первые, ранние.
Лена завела машину и поехала в офис риелтора. Дорога заняла полчаса, она почти не запомнила её — перекрёстки, светофоры, мосты. Всё слилось в одну серую ленту.
Риелтор встретила её в холле, провела в переговорную. На столе лежала синяя папка с документами, рядом — два ключа на брелоках. Один большой, от входной двери, второй поменьше, от калитки.
— Проверьте, всё ли верно, — сказала женщина. — Свидетельство о собственности, договор купли-продажи, акт приёма-передачи. Ключи от домофона, от почтового ящика, от подвала.
Лена открыла папку. Смотрела на строчки, но не читала. Буквы расплывались перед глазами.
— Всё верно, — сказала она.
— Поздравляю вас, Елена Сергеевна. Хороший дом, крепкий. Вы будете там жить?
— Буду, — ответила Лена. — Скоро.
Она вышла из офиса и села в машину. Ключи лежали в кармане куртки, рядом с ключом от банковской ячейки. Два металлических прямоугольника, два обещания.
И тут телефон снова завибрировал. Уведомление из приложения банка. Лена открыла, посмотрела на экран и вдруг перестала дышать.
Крупная сумма. Очень крупная. От продажи пакета акций, которые она купила три года назад почти случайно — просто финансовый консультант посоветовал, сказал, что перспективно. Она тогда вложила почти все деньги от продажи бабушкиной квартиры, оставив только на первый взнос за особняк. И не ошиблась.
Лена смотрела на цифры и не могла поверить. Она знала, что у неё есть деньги, но одно дело — знать, и совсем другое — видеть их на экране. Семь миллионов триста тысяч. Плюс те, что уже были на счету. Плюс особняк, который теперь принадлежал ей полностью.
Она могла бы купить десять таких шуб. Сто. Могла бы завалить норкой всю квартиру свекрови от пола до потолка. Могла бы прийти и сказать: «Смотрите, Нина Петровна, я не просто квартирантка. Я богаче вас в сотни раз».
Но вместо этого она сидела в машине и смотрела на чаек над рекой.
Семь лет. Семь лет она молчала, терпела, улыбалась. Семь лет слушала про «кассиршу из метро» и «приезжую», которая обирает сына. А всё, что нужно было сделать — открыть рот. Сказать правду.
Но она молчала. И теперь, когда правда лежала у неё в кармане, она не знала, зачем она нужна.
Лена завела машину и поехала к бабушкиному дому.
Она не была здесь почти год. Квартиру продали, вещи вывезли, новые хозяева уже сделали ремонт и, наверное, жили своей жизнью. Но Лена всё равно приехала. Припарковалась у знакомой пятиэтажки, вышла, посмотрела на окна. На третьем этаже горел свет, на подоконнике стояли цветы. Раньше там стояла герань — бабушка очень любила герань.
Бабушка умерла пять лет назад. У неё было больное сердце, и врачи говорили — надо беречься, не волноваться. Но она всё равно волновалась. За Лену, за её неудачный брак, за то, что внучка «в чужих людях живёт, а своего угла нет». Лена тогда успокаивала её: «Всё хорошо, бабуль, у нас квартира, свекровь хорошая, Антон заботливый». Бабушка качала головой и молчала. Она всё понимала.
После её смерти Лена нашла в серванте завещание, написанное от руки, неровным старческим почерком. Бабушка оставляла ей квартиру. «Моей любимой внучке Елене, потому что больше у меня никого нет».
Лена тогда проплакала весь вечер. А Антон сказал: «Продавай. Деньги нам пригодятся». И Лена продала. Но не сразу. Ждала пять лет, следила за рынком, консультировалась со специалистами. Дождалась пика цен. И продала так выгодно, что смогла купить особняк за рекой и ещё осталось на инвестиции.
Бабушка гордилась бы ею. Бабушка вообще верила в неё больше, чем кто-либо.
— Я купила дом, ба, — сказала Лена вслух, глядя на светящиеся окна. — Большой, красивый. Там сад будет. Я посажу герань на подоконнике.
Ветер трепал волосы, срывал с крыш последний снег. Лена постояла ещё минуту, потом села в машину и уехала.
Она не знала, куда ехать. Домой — не хотелось. К Антону — тем более. В особняк — рано, там ещё даже мебели нет. Она просто ехала по вечерней Москве, смотрела на витрины, на спешащих людей, на бесконечные рекламные щиты.
В какой-то момент она поняла, что приехала к своему офису. Двадцать первый этаж, вид на реку. Она припарковалась во дворе, поднялась на лифте. В отделе уже никого не было, только охранник скучал на входе.
— Елена Сергеевна, вы чего так поздно? — удивился он.
— Работы много, — ответила Лена.
Она прошла в свой кабинет, села в кресло. За окном горели огни, машины ползли по набережной, и где-то там, за поворотом, был её новый дом. Пустой, тихий, ждущий.
Лена открыла ноутбук, зашла в почту. Письма от клиентов, отчёты, счета. Обычная рабочая рутина. Она начала отвечать, но пальцы замерли над клавиатурой.
Вдруг она отчётливо, почти физически ощутила тяжесть, которую таскала на себе семь лет. Рюкзак с кирпичами. Она несла его каждый день, каждую минуту, даже когда спала. Кирпичи назывались «надо терпеть», «она пожилая», «он не виноват», «я справлюсь». Семь лет. И только сейчас, сидя в пустом офисе, глядя на цифры на экране, она поняла: рюкзак можно снять.
Она сняла.
Лена откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. В груди было пусто и легко. Не радостно, нет. Радость придёт потом, когда-нибудь. Сейчас была просто пустота. И в этой пустоте вдруг всплыло воспоминание — давнее, почти забытое.
Она и Антон, первый год брака. Они сидят на этой самой кухне, пьют чай, и Антон говорит: «Мама, у Лены сегодня был важный отчёт, она устала, давай закажем пиццу». А Нина Петровна отвечает: «Пиццу? Ты деньги на ветер выбрасываешь? Я суп сварила, ешьте суп». И Антон замолкает, и Лена ест суп. Она терпеть не может свекольник, но ест, потому что Антон попросил. И так — семь лет.
А ведь она могла тогда сказать: «Я не люблю свекольник». Просто, спокойно. Нина Петровна обиделась бы, покричала, но Лена выжила бы. И не пришлось бы семь лет давиться чужим супом.
Лена открыла глаза. За окном стемнело окончательно, и город горел тысячами огней. Она посмотрела на часы — половина одиннадцатого. Пора было ехать.
Она решила переночевать в гостинице. Недалеко от работы была приличная, чистая, с хорошими отзывами. Лена заехала, сняла номер, поднялась на четвёртый этаж. Пакет с вещами поставила в угол, шубу повесила на плечики. В номере было тепло, пахло хвоей — ароматизатор на стойке регистрации.
Она разделась, легла на кровать, уставилась в потолок. Пятна от машин не дрожали — окна выходили во двор. Тихо, спокойно, никто не кричит, не хлопает дверьми.
И всё равно Лена не спала. Лежала, смотрела в белый потолок и думала.
Думала о бабушке, которая верила в неё. О маме, которая давно уехала на юг и звонила раз в месяц. Об отце, которого она почти не помнила. О себе — тридцать четыре года, свой дом, свой счёт в банке, своя жизнь.
И о муже, который выбрал маму.
Утром Лена проснулась разбитая. Кофе в гостиничном ресторане был жидкий, невкусный, но она выпила две чашки. Потом села в машину и поехала к особняку.
Она открывала дверь впервые. Ключ повернулся мягко, замок щёлкнул, и она вошла внутрь. Пахло краской, свежим деревом, чем-то новым и обещающим.
В доме было пусто. Голые стены, высокие потолки, большие окна. Лена прошлась по комнатам — гостиная, кухня, спальня, кабинет. Везде было чисто, светло, свободно. Ни одной чужой вещи. Ни одного предмета, который кто-то купил без неё.
Она остановилась у окна в гостиной. Отсюда была видна река, и мост, и тот самый район, где осталась её старая жизнь. Дома свекрови не было видно — слишком далеко. Но Лена знала: он там, за поворотом, за серыми крышами.
Она достала телефон. Посмотрела на список контактов, нашла «Антон». Палец завис над экраном.
Она обещала позвонить. Сказала: «Позвони мне». Но он не позвонил. Ни вчера, ни сегодня.
Лена убрала телефон.
Она походила по дому ещё час. Измерила шагами гостиную, прикинула, где поставить диван, где — книжный шкаф. В спальне долго стояла у окна, представляя, как будет просыпаться здесь и видеть не серую стену соседнего дома, а реку и небо.
Потом села в машину и поехала в магазин. Купила раскладушку, постельное бельё, чайник, кружку. Ещё — герань в горшке. Маленькую, ещё не цветущую, с плотными зелёными листьями.
Вечером она сидела на раскладушке в пустой гостиной, пила чай из новой кружки и смотрела, как за окном зажигаются огни на мосту. Герань стояла на подоконнике.
— Я дома, ба, — сказала Лена.
И вдруг заплакала.
Не от обиды, не от жалости к себе. Просто отпустило. Семь лет сжатой пружины распрямились в один миг, и она сидела, уткнувшись лицом в ладони, и плечи её вздрагивали. В пустом доме некому было её утешать. И не нужно было.
Она плакала долго, пока не кончились слёзы. Потом умылась холодной водой из-под крана, легла на раскладушку и уснула. Впервые за много лет — крепко, без сновидений.
Утром её разбудил солнечный свет. Он лился в окна огромными потоками, золотил голые стены, чертил длинные тени на полу. Лена открыла глаза и долго лежала, глядя, как пылинки танцуют в воздухе.
Потом встала, умылась, сварила кофе в новом чайнике. Села у окна, обхватив кружку ладонями.
В кармане куртки лежали два ключа и телефон. На телефоне — три пропущенных от Антона. Она не слышала — поставила на беззвучный перед сном.
Лена посмотрела на экран. Подумала. Потом убрала телефон обратно.
Она не знала, что скажет ему. «Я купила дом»? «У меня семь миллионов»? «Твоя мама вышвырнула меня на улицу, а ты стоял и молчал»?
Всё это было правдой. Но говорить об этом не хотелось.
Лена допила кофе, помыла кружку. Оделась, вышла на крыльцо. Солнце слепило глаза, снег на дорожках почти стаял, только в тени у забора ещё белели островки.
Она поедет на работу. У неё сегодня совещание в десять, важный клиент, договор. Она будет разговаривать с людьми, подписывать бумаги, решать вопросы. А вечером вернётся сюда, в пустой дом, и будет пить чай в тишине.
А потом — потом видно будет.
Лена села в машину, завела мотор. Выезжая со двора, она взглянула в зеркало заднего вида. Дом стоял на пригорке, светлый, высокий, с геранью на подоконнике.
Она улыбнулась и нажала на газ.
Прошло три месяца.
Лена перестала считать дни где-то в середине апреля, когда снег сошёл окончательно и на деревьях за её окнами проклюнулись первые клейкие листья. Она просыпалась теперь не от грохота старого холодильника, а от света. Солнце вставало за рекой, пробивалось сквозь огромные окна, скользило по стенам, которые она наконец-то покрасила в цвет топлёного молока.
Дом постепенно наполнялся вещами. Не чужими, не «пока поставь сюда, потом решим», а своими, выбранными с любовью и без спешки. Диван в гостиной она искала два месяца, объездила семь магазинов, перетрогала обивку на дюжине образцов. В итоге купила не слишком дорогой, но удобный, с мягкими подушками и широкими подлокотниками, на которые можно ставить кружку. Книжный шкаф собрала сама — инструкция была на русском, все детали на месте, и Лена вкручивала шурупы вечером после работы, слушая, как за окном шумит дождь.
Герань на подоконнике разрослась, выпустила новые листья и даже собралась цвести. Лена разговаривала с ней по утрам — так же, как когда-то разговаривала с бабушкой. «Ну что, красавица, как спалось? Давай-ка я тебя полью».
Кабинет она обустроила в самой светлой комнате, окнами на реку. Большой стол, удобное кресло, стеллажи с документами. Ничего лишнего, только работа. Теперь она часто задерживалась здесь допоздна — не потому, что было много дел, а потому, что не хотелось уходить. Тишина в этом доме была живой, тёплой, не давящей на уши. Лена наливала чай, садилась в кресло и смотрела, как на мосту зажигаются огни.
Шубу она сдала в переработку через месяц после переезда. Долго не решалась, всё лежала в шкафу, напоминая о том дне, когда её швырнули на грязный пол. А потом Лена нашла в интернете мастерскую, где старые меховые изделия перешивали в жилеты. Через две недели она забрала готовую вещь — короткий, удобный жилет на тонкой подкладке, тёплый и лёгкий. В нём было приятно сидеть вечерами у открытого окна.
Она никому не рассказывала про дом. Не публиковала фотографии, не ставила статусы, не приглашала гостей. Только маме отправила одно сообщение: «Купила квартиру, всё хорошо». Мама ответила смайликом и написала: «Я всегда знала, что ты справишься». Она вообще не задавала лишних вопросов — наверное, понимала, что на некоторые вопросы Лена пока не готова отвечать.
Антон звонил. Сначала каждый день, потом реже, потом замолчал совсем. Лена брала трубку в первые две недели, слушала его сбивчивые извинения, его обещания «поговорить с мамой», его робкое «может, вернёшься?». Отвечала коротко: «Я пока не готова». А потом перестала отвечать вовсе. Не потому, что злилась. Просто слова кончились.
Она не подавала на развод. Не видела смысла торопиться. Бумаги ничего не меняли — её уже семь лет не было в этом браке по-настоящему. А штамп в паспорте можно поставить и потом.
В тот вечер Лена сидела в кабинете и просматривала отчёты. За окном догорал закат, река отсвечивала розовым, и чайки с криками носились над водой. Она допивала второй чай, когда телефон на столе зажужжал.
Номер был незнакомый. Лена подумала: спам, хотели сбросить, но палец сам нажал на зелёную трубку.
— Елена Сергеевна? — голос женский, незнакомый, чуть надтреснутый.
— Да.
— Вас беспокоят из пятьдесят седьмой городской больницы, отделение кардиологии. Вы родственница Нины Петровны Петровой?
Лена замерла. Чашка в руке дрогнула, чай плеснул через край.
— Я её невестка, — сказала она медленно. — Что случилось?
— Ваша свекровь поступила к нам сегодня утром с гипертоническим кризом. Состояние средней тяжести, угрозы для жизни нет, но она просила сообщить родственникам. У нас в карточке записан только номер Антона Сергеевича, мы ему звонили, он обещал приехать, но до сих пор не появился. Вы не могли бы связаться с ним?
— Я поняла, — сказала Лена. — Спасибо.
Она нажала отбой и долго смотрела на погасший экран. В груди было пусто — ни страха, ни жалости, ни злорадства. Только усталость.
Антон перезвонил через пять минут. Видимо, ему сообщили, что звонили ей.
— Лена, — голос у него был виноватый, усталый, — ты не думай, я не просил тебе звонить. Это они сами.
— Я знаю.
— Мама в больнице. Давление двести на сто, скорая увезла с утра. Я сейчас на работе, никак не вырваться. Начальник не отпускает, у нас проверка.
Лена молчала.
— Лен, — он помолчал. — Она спрашивала о тебе.
— О чём?
— Не знаю. Просто спросила, где ты. Я сказал, что ты уехала.
— И что она ответила?
— Ничего. Отвернулась к стене.
Лена смотрела на реку. Солнце уже село, розовый отсвет погас, вода стала тёмной, почти чёрной.
— Ты приедешь? — спросил Антон. — Просто навестить. Она же пожилая, мало ли что.
— Зачем я ей?
— Не знаю. — Он вздохнул. — Может, поговорить хотите.
— О чём нам говорить, Антон?
Он молчал долго. Лена слышала его дыхание в трубке, и вдруг ей показалось, что между ними снова — та же тишина, что висела в прихожей, когда свекровь выкидывала её вещи на пол. Только сейчас не было криков, не было соседей за дверью. Были только они двое и сотни километров телефонного провода.
— Она не знала, — сказал он наконец. — Про деньги, про дом. Она думала, ты просто… ну, живёшь у нас.
— А если бы знала? — Лена спросила это тихо, почти шёпотом. — Если бы я была богатая с самого начала, она бы меня полюбила?
Антон не ответил.
— Ты тоже так думаешь, — сказала Лена. — Что дело в деньгах. Что если бы у меня было больше нулей на счету, мама бы меня приняла. И ты бы меня защитил.
— Лен…
— Нет, послушай. Я семь лет молчала. Теперь я хочу сказать. Дело не в деньгах. Дело в том, что она считала себя вправе решать, достойна я жить с тобой или нет. И ты ей это право давал. Каждый день, каждый раз, когда молчал. Когда отводил глаза. Когда говорил «не доводи маму». Ты сам отдал ей это право.
— Я не отдавал, — голос у него сорвался. — Я просто не знал, как по-другому.
— Ты не хотел знать.
На том конце провода повисла тишина. Лена слышала только далёкий шум улицы и собственное дыхание. Ей вдруг стало легко — так легко, будто она сбросила ещё один рюкзак, о существовании которого даже не подозревала.
— Ты не приедешь, — сказал Антон. Это был не вопрос.
— Нет.
— Я так и думал.
— Антон, — Лена помедлила, — твоя мама лежит в больнице. Ты нужен ей. Поезжай, не жди, пока начальник отпустит. Работа никуда не денется.
— А ты?
— А я уже приехала. Туда, где мне нужно быть.
Она нажала отбой и положила телефон на стол. Экран погас. За окном совсем стемнело, и только редкие огни на мосту отражались в чёрной воде.
Лена сидела в кресле до полуночи. Не плакала, не думала — просто смотрела на реку и слушала тишину. В доме было тепло, пахло кофе и геранью. Где-то в шкафу висел жилет из старой шубы. На подоконнике дремали цветы.
Она не поедет в больницу. Не для того она уходила, чтобы теперь возвращаться к чужой постели. Нина Петровна не ждёт её, и сама Лена ничего не ждёт от этой встречи. Прощения не будет, примирения не будет. Слишком много соли насыпано на пороги.
Но зла она тоже не держала. Злость выгорела ещё там, в прихожей, когда норковая шуба упала на пол. Осталась только усталая, спокойная ясность.
Утром Лена уехала на работу. День выдался тяжёлый — клиенты, договоры, бесконечные звонки. К вечеру она устала так, что едва доехала до дома. Поужинала йогуртом, приняла душ, легла в кровать. Телефон молчал.
Антон больше не звонил. Ни в тот день, ни на следующий. Лена не знала, навестил ли он мать, поговорили ли они, помирились ли. Это была его жизнь. Его выбор.
А у неё была своя.
Прошла ещё неделя. Лена почти успокоилась, почти привыкла к мысли, что та история закончена. Она больше не вспоминала свекровь каждую минуту, не проигрывала в голове сцены ссоры, не придумывала остроумные ответы, которые можно было бы сказать тогда, в прихожей. Всё это ушло, растворилось в повседневных заботах, в работе, в хлопотах по дому.
Она купила в гостиную ковёр — мягкий, пушистый, цвета тёмного шоколада. Поставила на журнальный столик новую лампу. Развесила на стенах несколько репродукций — Левитан, Куинджи, то, что любила бабушка.
В субботу Лена поехала в строительный супермаркет за рассадой. Она решила разбить маленький палисадник у крыльца — пионы, флоксы, что-нибудь неприхотливое. Бродила между стеллажами, читала этикетки на пакетах с семенами, советовалась с продавщицей.
— Вам бы ещё розы, — говорила женщина в синем фартуке. — У нас есть зимостойкие сорта, специально для Подмосковья. Неприхотливые, цветут всё лето.
— Давайте, — улыбнулась Лена. — И розы тоже.
Она вышла из магазина с двумя огромными пакетами, загрузила их в багажник. Села за руль, включила зажигание. И тут увидела её.
Тётя Зина стояла на парковке, рядом со старенькой «Ладой», и растерянно оглядывалась по сторонам. Лена узнала её сразу — тот же пуховый платок, та же сутулая спина. Только лицо было испуганное, растерянное.
— Тётя Зина? — Лена вышла из машины. — Вы здесь?
Консьержка обернулась, прищурилась, узнала не сразу.
— Леночка? Господи, Леночка, ты? А я тут с внуком, у него экзамены в институте, он меня попросил забрать документы, а я заблудилась, район незнакомый, машина старая, навигатор не работает…
— Вы на чём приехали? — спросила Лена.
— Да вот, на Ларочке, — тётя Зина кивнула на потрёпанные «Жигули». — Она у меня ещё с девяностых, но ездит, слава богу. Только вот дорогу я не знаю.
— Садитесь в мою, — сказала Лена. — Я вас отвезу. А Ларочку потом заберёте.
— Ой, да что ты, неудобно…
— Садитесь, тёть Зин. Я не кусаюсь.
В машине консьержка долго мялась, не знала, куда деть руки, боялась испачкать сиденья. Лена включила навигатор, вбила адрес. Ехать было минут двадцать, не больше.
— Ты как тут оказалась? — спросила тётя Зина, с любопытством оглядывая салон. — Район-то дорогой, элитный.
— Я здесь живу, — сказала Лена.
— Живёшь? — старушка всплеснула руками. — Одна, что ли? В таких хоромах?
— Одна.
Тётя Зина помолчала, покачала головой. Потом осторожно спросила:
— А с Антошей что? Не помирились?
— Нет, тёть Зин. Не помирились.
— Жалко, — вздохнула консьержка. — Хороший он парень, только мамки боится. Всю жизнь боится. А она его не отпускает.
Лена молчала. Смотрела на дорогу, на ровные ряды новостроек за окном.
— Ты не думай, — продолжала тётя Зина, — я не осуждаю. Я всё видела. Как она тебя выставляла, как вещи швыряла. Я тогда Антоше и говорю: опомнись, дурак, девка уйдёт. А он только головой мотает: мама, мама…
— Я не держу на него зла, — сказала Лена. — Просто так сложилось.
— Сложилось, — согласилась тётя Зина. — Жизнь она такая: сложилась, и не перекроишь.
Она замолчала, глядя в окно. Лена свернула во дворы, притормозила у знакомого подъезда. Старая пятиэтажка, облупленная краска на стенах, облезлая лавочка у входа. Всё как всегда.
— Спасибо тебе, Леночка, — тётя Зина выбралась из машины, одёрнула пальто. — Выручила старуху.
— Не за что.
— Ты это… — консьержка замялась, — ты заходи, если что. Я всегда рада. Чай попьём.
— Зайду, — сказала Лена. — Обязательно.
Она смотрела, как тётя Зина идёт к подъезду, мелкими, старческими шажками, придерживая на плече сумку. У двери обернулась, помахала рукой. Лена помахала в ответ.
Она уже собиралась уезжать, когда заметила движение на третьем этаже. Чьё-то лицо мелькнуло за стеклом, прижалось к раме. Лена не сразу узнала — слишком далеко, слишком мутное стекло. Но сердце вдруг сжалось.
Нина Петровна стояла у окна и смотрела вниз, на машину. На Лену. Она не махала, не подавала знаков. Просто стояла и смотрела.
Лена смотрела в ответ. Несколько секунд, может, минуту. Потом перевела взгляд на навигатор, включила передачу и выехала со двора.
Вечером она сидела в своей гостиной, пила чай и смотрела на огни на мосту. Герань на подоконнике наконец зацвела — мелкими розовыми шапками, такими же, как у бабушки. Лена потрогала пальцем нежный лепесток.
— Она меня видела, ба, — сказала она вслух. — Стояла у окна и смотрела.
Тишина. Только чайки кричат за рекой.
— Я не знаю, что она думала. Наверное, жалела, что выгнала. Или злилась, что я не приехала в больницу. Или просто смотрела.
Лена отпила чай. Чай остыл, стал горьковатым.
— Знаешь, папа говорил: если тебя выгнали в дверь, а ты смогла купить этот дом — значит, дверь была не твоя. А была просто перегородка из фанеры. Я её сломала, даже не заметив.
Она поставила кружку, обхватила плечи руками. В доме было тепло, но её вдруг пробрала дрожь.
Семь лет. Семь лет она ждала, что Антон очнётся, посмотрит на неё, скажет: «Я ушёл от мамы. Я выбрал тебя». Семь лет она верила, что это возможно. Что любовь сильнее привычки, сильнее страха, сильнее материнского голоса, который звучит в голове с детства.
Она ждала до самого вечера. Сидела в кресле, смотрела, как гаснут огни на мосту, как зажигаются звёзды, как луна поднимается над рекой.
Телефон молчал.
Он молчал и в полночь, и в час, и в два. Лена не ложилась спать. Она ждала. Сама не зная чего — чуда, звонка, простого сообщения. «Прости». «Я был дурак». «Я всё понял».
Но экран оставался тёмным.
Только под утро, когда за окном начало сереть, Лена поняла: не позвонит. Не потому, что не хочет. А потому, что не умеет. Потому что тридцать восемь лет мама учила его бояться выбора, и он так и не научился выбирать.
Она легла в кровать, укрылась одеялом. Закрыла глаза и вдруг увидела себя со стороны — маленькую фигурку в огромном доме, женщину, которая ждёт звонка от мужчины, бросившего её семь лет назад.
— Хватит, — сказала Лена вслух. — Хватит ждать.
Она повернулась на бок и уснула. Без снов, без надежды, без страха.
Утром её разбудило солнце. Оно заливало комнату золотым светом, играло на стенах, дрожало в чашке с недопитым чаем. Лена открыла глаза и долго лежала, глядя, как пылинки танцуют в воздухе. Потом встала, умылась, сварила кофе. Села у окна, обхватив кружку ладонями.
За окном шумела река. Кричали чайки. Плыли облака. Герань на подоконнике цвела розовым. И это, наверное, тоже был ответ.