Ступеньки здания суда были холодными, даже сквозь подошвы сапог. Январский ветер бил в лицо колючими иголками, но Анна его почти не чувствовала. Внутри все было выморожено еще три часа назад, во время заседания. Оно прошло быстро, формально, будто разрывали не живую связь, а испорченный документ.
Дверь за ее спиной с глухим стуком захлопнулась, а следом раздался знакомый, визгливый голос. Голос, который последний год звучал в ее кошмарах даже чаще, чем во сне.
— Ну вот и прекрасно! Всё цивилизованно, сынок. Без истерик, как я и говорила. С этой ношей ты справился достойно.
Анна обернулась. Ирина Викторовна, ее бывшая свекровь, поправляла воротник норковой шубы, смотря на нее с тем же выражением, что и на прошлой неделе — на разбитую вазу в гостиной. Как на досадную, но не слишком ценную помеху, которую наконец-то убрали с дороги.
Рядом стоял Кирилл. Ее бывший муж. Он избегал смотреть ей в глаза, уставившись куда-то поверх ее плеча, в серое небо. Его пальцы нервно теребили замок дорогой кожаной сумки — подарок матери на прошлый день рождения. Он казался уменьшившимся, ссутулившимся рядом с этой женщиной, хотя был выше ее на голову.
— Да, мам, — глухо произнес он. — Всё кончено.
— Кончено? — Ирина Викторовна фыркнула, и из ее рта вырвалось облачко пара. — Только начинается, Кирилл! Новая жизнь. Настоящая. Без этого вечного чувства вины и без этих… — она обвела Анну с головы до ног медленным, оценивающим взглядом, — …постоянных финансовых затруднений. Хотя, откуда им взяться у хорошей девочки из приюта? Прости, Анна, из детского дома.
Удар был точен. Старая, зализанная до дыр обида. Анна не дрогнула. Она просто смотрела, будто наблюдала за не очень талантливыми актерами в убогом спектакле.
— Не молчи, мам, — пробурчал Кирилл, но в его голосе не было ни капли защиты. Была лишь усталость и желание поскорее уйти.
— А что мне молчать? Правду? Мы же всё для нее делали! Взяли в семью, одевали, обували. А она? Ни кола, ни двора за душой. Даже образование твое, Кирилл, не дала нормально получить, вечно проблемы какие-то, стрессы… Тянула тебя на дно, милый.
Анна взяла в руки свой единственный чемодан — небольшой, потрепанный рибан, который она привезла сюда три года назад. В нем было чуть больше, чем тогда. Несколько книг. Старый фотоальбом. Свитер, который она когда-то связала для Кирилла, а он так ни разу и не надел.
Она сделала шаг вниз, собираясь уйти в тишине. Это было бы самым сильным ответом. Но Ирина Викторовна не умела отпускать в тишине.
— Стой! — ее рука в тонкой кожаной перчатке схватила Анну за рукав пальто. Дешевого пальто, по мнению свекрови. — Я ведь не злая. По-человечески мне тебя жаль. Поэтому держи.
Она сунула Анне в руки небольшой, криво завернутый в газету сверток. Анна машинально взяла его.
— На безбедную жизнь, — сладко произнесла Ирина Викторовна, и в ее глазах заплясали искорки злорадства. — Это тебе на первое время. Пока новую жертву не найдешь. Или работу. Хотя с твоей-то квалификацией официантки… Впрочем, не буду расстраивать.
Анна развернула газету. Внутри бутылка самого дешевого игристого, какое только можно найти в соседном магазине у дома. «Советское», золотистая этикетка, уже немного отклеилась. Цена — 189 рублей. Она помнила, потому что покупала его пару лет назад на день рождения племянницы Кирилла. Тогда свекровь сказала, что на помойке и то лучше стоит.
Кирилл смотрел на бутылку, и на его лице мелькнуло что-то похожее на стыд. Но он быстро подавил это, сглотнув и отвернувшись.
— Спасибо, Ирина Викторовна, — сказала Анна тихо, но очень четко. Ее голос прозвучал странно спокойно на фоне воя ветра. — За подарок. И за всё.
Она встретилась взглядом со свекровью. Не с вызовом, не со злостью. С какой-то непонятной, глубокой уверенностью, от которой у Ирины Викторовны на миг дрогнула надменная улыбка.
— Что «за всё»? — буркнула та.
— За науку, — просто ответила Анна.
Потом она перевела взгляд на Кирилла. Он на секунду все-таки посмотрел на нее.
В его глазах была пустота. Пустота, в которой уже не было места ни любви, ни даже сожаления. Только облегчение.
— Прощай, Кирилл, — сказала она.
Он ничего не ответил. Кивнул, будто дальнему знакомому, и взял мать под локоть.
— Пойдем, мам. Машина ждет.
Анна смотрела, как они спускаются к тротуару, где припаркован дорогой внедорожник, купленный в кредит, который она помогла оформлять. Ирина Викторовна, не оборачиваясь, что-то оживленно говорила сыну, жестикулируя. Он почтительно наклонял голову.
Они сели в машину и уехали, не оглянувшись ни разу.
Только тогда Анна медленно разжала пальцы. Бутылка с дешевым игристым упала в мусорный бак у подножья ступеней с глухим, неудовлетворительным стуком. Она не разбилась. Просто легла на бок среди оберток и пустых стаканов.
Анна подняла голову, вдохнула полной грудью ледяной воздух. Он больше не колол. Он бодрил.
«Все по плану, — подумала она, и в уголке ее рта дрогнуло подобие улыбки. — Этап первый завершен. Осталось ровно девяносто дней».
Она взяла свой чемодан и пошла вдоль улицы, не оглядываясь на серое здание суда. Ее шаги были твердыми, быстрыми. Совсем не похожими на шаги побежденной.
В кармане ее пальто беззвучно завибрировал телефон. Она вытащила его, взглянула на экран. Быстрое, лаконичное сообщение: «Документы готовы. Встреча в 17:00. Как настроение?»
Анна набрала ответ, почти не глядя на клавиатуру: «Настроение рабочее. Спасибо. Жду».
Она положила телефон обратно, поймала взгляд своего отражения в витрине закрытого магазина. Уставшее, бледное лицо, но глаза… Горы горели холодным, четким огнем. Огнем, который никто из них не видел за эти три года. Никто и не пытался разглядеть.
Она повернула за угол, и ветер наконец стих. Впереди была тихая улица, маленькая уютная кофейня и новая жизнь. Та самая, о которой они только что говорили. Просто совсем другая, чем они себе представляли.
Шум вечеринки грохотал в ушах Кирилла, но ему казалось, что он идет как сквозь вату. Просторная гостиная в квартире матери сияла холодным блеском хрустальных подвесок люстры и позолоты на рамах картин. Все здесь кричало о достатке, который надо было постоянно поддерживать, как канатоходец баланс.
— Кирилл, ты вообще слушаешь? — голос сестры, Кати, прозвучал как скрип ножа по стеклу. Она размахивала бокалом с дорогим коньяком, который Ирина Викторовна выставила в честь «освобождения». — Я говорю, что твою бывшую коллекцию сумок теперь можно будет спокойно выставить на «Авито». Там, я глянула, есть пара вполне ничего, брендовых. Наверняка ты ей их покупал.
Кирилл мутно взглянул на сестру. Она сидела, поджав под себя ноги, в кресле, похожем на королевский трон. Ее взгляд был жадным и быстрым, как у сороки.
— Какие сумки? — пробормотал он, отхлебывая коньяк. Он не чувствовал его вкуса. — У нее не было брендовых вещей.
— Ну как же! — возмутилась Катя. — Та коричневая, к примеру. И та черная, с пряжкой. Я уж молчу про шубу!
— Это была не шуба, Катя, — тихо сказал Кирилл, глядя в темную жидкость в бокале. — Это было пальто на искусственном меху. Она сама на него копила.
В комнате на секунду воцарилась тишина. Потом Ирина Викторовна фыркнула и встала, чтобы долить себе коньяк.
— Ну, еще лучше. Значит, вообще никаких активов. Нищета в чистом виде. Я же всегда говорила, Кирилл. Жениться нужно на равных. Или тех, кто тянется вверх. А не тех, кто тянет на дно. Она же даже родителей нормальных не имела. Какое воспитание? Какие связи?
— Мам, хватит, — Кирилл попытался вставить, но голос его сорвался.
— Чего «хватит»? Правду говорить хватит? — Ирина Викторовна села рядом с ним, положила руку ему на плечо. Ее прикосновение было тяжелым и властным. — Ты думаешь, мне легко было смотреть, как эта… молчаливая тень высасывает из тебя силы? Как ты после работы, вместо того чтобы отдыхать или строить карьеру, бегал по ее поручениям? У нее же вечно были какие-то проблемы: то документы потеряет, то с начальством поссорится. Неудачница.
Кирилл закрыл глаза. Вспомнилось, как Анна просила его помочь разобраться с договором аренды той съемной квартиры.
Он тогда сказал, что устал, и посоветовал не усложнять. Договор она проверила сама и нашла в нем три подводных камня. Но ему было неловко об этом вспоминать. Проще было согласиться с матерью.
— Самое страшное, — продолжила Ирина Викторовна, понизив голос до конфиденциального шепота, — что я боялась за твое здоровье. Нервы у тебя не железные. А она… помнишь, как ты заболел в прошлом году? Лежишь с температурой, а она не домой с работы, а на какие-то курсы свои поспешила! Я тогда все поняла. Ни капли любви. Одна расчетливость.
Кирилл вспомнил тот день. У него был грипп. Анна действительно уехала, но предварительно поставила ему суп в термосе рядом с кроватью, разложила лекарства по времени на листочке, а на курсы ездила за дополнительной профессиональной аттестацией. Она тогда сказала: «Это повысит мой доход, Кирилл. Нам пригодится». Он только бурчал, что ей лишь бы сбежать.
— И что она в тебе нашла? — подключилась Катя, смотря на брата с плохо скрываемым презрением. — Ты же мягкий, Кирилл. Добрый. Она это почуяла и села на шею. А мама все видела. Мама пыталась тебя защитить.
— Именно, — подхватила Ирина Викторовна, и ее глаза заблестели. — Помнишь, как я тебе говорила про ее телефон? Что она вечно куда-то отходит разговаривать? А когда спрашиваешь — отмазывается, говорит, «рабочие моменты». Какие у официантки или там администратора рабочие моменты в десять вечера? Это же очевидно было!
Кирилл сжал бокал так, что пальцы побелели. Он помнил эти разговоры. Помнил, как в его голову, отравленную усталостью и недовольством, мать методично закладывала семена подозрения. «Проверь, не изменяет ли она тебе», «Она что-то скрывает», «Уверена, у нее есть другой, с деньгами побольше». Он не находил доказательств, только однажды увидел в ее телефоне переписку с каким-то «Максимом» о встрече. Когда спросил, Анна спокойно ответила: «Это адвокат, Кирилл. По вопросу наследства моей бабушки». Он тогда рассмеялся ей в лицо. «Какое еще наследство? У тебя даже цветочного горшка от бабушки не осталось!» Она не стала спорить. Просто замолчала. А он воспринял это молчание как признание вины.
— И ведь я ради вас всё делала, — голос Ирины Викторовны дрогнул, изображая обиду. — Сводила с этой… с Ингой, дочерью моего партнера. Умница, красивая, образование блестящее. Она бы тебя в люди вывела! А ты уперся: «Я жену не променяю». А она, твоя «жена», в это время, наверное, уже любовника искала на стороне.
— Мам, прекрати, — Кирилл наконец выдавил из себя. Он чувствовал, как по его виску стучит тупая боль. — Все уже. Развелись. Зачем это всё?
— Затем, сынок, чтобы ты наконец прозрел! — Ирина Викторовна хлопнула ладонью по столу. — Чтобы понял, от чего мы тебя спасли. Теперь надо действовать. Надо забирать то, что твое. Квартира-то в ипотеке была, вы вместе платили первые взносы? Значит, она имеет право на долю. Надо выкупить ее долю. Подсуетиться, пока она не опомнилась. Я думаю, она за копейки отдаст. Ей же жить не на что.
— Машина тоже, — оживилась Катя. — Ты же говорил, что на твои деньги первоначальный взнос вносили? Значит, это общее имущество. Надо ставить вопрос о разделе. Или пусть выкупает твою долю. Хотя откуда у нее деньги?
Кирилл слушал этот поток слов. Квартира. Машина. Доли. Его голова гудела. Он снова подумал о том, как Анна молча взяла свой чемодан. Как она ушла, не потребовав ничего. Ни копейки. Только свой старый рибан. Почему? От безысходности? Или от чего-то еще?
— Она ничего не просила, — хрипло сказал он. — В суде. Ни алиментов, ни раздела. Ничего.
Ирина Викторовна замерла, потом ее лицо расплылось в широкой, торжествующей улыбке.
— Видишь! Сама понимает, что не на что претендовать. Боится суда. Знает, что проиграет. Ну что ж, это облегчает задачу. Завтра же начинаем готовить документы. Мы с Катей тебе поможем. Найдем хорошего юриста. Нет, не хорошего — жесткого. Чтобы выжал из этой ситуации максимум.
Кирилл взглянул на мать, потом на сестру. Их глаза горели азартом охотников, делящих добычу. В этой добыче не было души, не было трех лет совместной жизни. Были только квадратные метры, лошадиные силы и счета.
Он чувствовал себя не победителем, освободившимся от тяжкого бремени. Он чувствовал себя марионеткой, которую только что поставили на полку, чтобы вскоре снова взять в руки для нового спектакля. Спектакля под названием «Как мы отжали имущество у нищенки».
Он допил коньяк залпом. Горькая жидкость обожгла горло, но не принесла желанного забвения. Только подлила масла в огонь стыда, который начинал тлеть где-то глубоко внутри, под толстым слоем усталости и навязанного облегчения.
— Ладно, — прошептал он, сдаваясь. — Делайте, что хотите.
Стук колес чемодана по плитке коридора был единственным звуком, нарушавшим тишину. Анна отперла дверь, переступила порог и на мгновение замерла, вглядываясь в полумрак.
Ее съемная квартира встретила ее запахом кофе, сладковатым ароматом свечи с бергамотом, которую она забыла погасить утром, и полной, глубокой тишиной. Не той гнетущей тишиной, что висела в их с Кириллом гостиной в последние месяцы. А мирной. Собственной.
Она щелкнула выключателем. Мягкий свет торшера залил комнату. Небольшая, но уютная студия. Аккуратный диван с пледом, книжная полка до потолка, строгий рабочий стол с двумя большими мониторами. Ничего лишнего. Никакой позолоты, хрусталя и показного блеска, которые надо было постоянно драить и за которые приходилось платить — деньгами, нервами, чувством собственного достоинства.
На диване, свернувшись рыжим клубком, спал кот Марсель. Он приоткрыл один глаз, лениво посмотрел на хозяйку и, поняв, что ничего интересного не происходит, снова его закрыл.
Анна поставила чемодан у стены, сняла пальто. То самое, «дешевое». Она провела ладонью по ткани. Кашемир. Очень дорогой, но нарочито скромного кроя и без лейблов снаружи. Ей всегда казалось смешным выставлять ценник напоказ. Еще смешнее было наблюдать, как Ирина Викторовна тыкала в это пальцем, не подозревая, что стоимость одного ее рукава равна стоимости всей бижутерии, которую та так любила демонстративно дарить на праздники.
Она подошла к рабочему столу, проверила почту на мониторе, который уже был включен. Деловые письма, уведомления, графики. Все в порядке. Ее мир не рухнул. Он просто наконец-то перестал трещать по швам от необходимости притворяться.
Всплыло окно чата. Максим, ее адвокат и друг со времен университета, писал:
— Привет. Как в суде? Отстрелялась?
Анна села в кресло, пальцы привычно застучали по клавиатуре.
— Формальности соблюдены. Подарок в виде бутылки «Советского» от Ирины Викторовны получен и утилизирован по назначению. Чувствую себя освобожденной.
Ответ пришел почти мгновенно.
— Классика. Рад за тебя. Держишься?
— Лучше, чем когда-либо. — Анна искренне улыбнулась экрану. С Максимом не нужно было носить маску «скромной и бедной девочки». Он знал всю подноготную. — Документы готовы к следующему этапу?
— Готовы и ждут. Твои финансовые отчёты по их активам – произведение искусства. Три кредитные карты Ирины Викторовны с общим долгом под два миллиона, оформленные за последние два года. Автокредит Кирилла на ту «паркетную тачку». Их общая ипотека с плавающей ставкой, которая вырастет в следующем квартале. Всё, как ты и прогнозировала. Они живут в долг, который ты тихо обслуживала последний год, чтобы сохранить им «лицо». Наивные.
Анна вздохнула. Не от жалости. От холодного осознания факта. Она действительно это делала. Платила с своих личных, отдельно хранящихся счетов минимальные платежи по их безумным кредитам, когда видела, что у Кирилла снова проблемы с бизнесом, а Ирина Викторовна хвастается новой шубой. Делала это не из великодушия, а как страховку. Как часть плана. Чтобы в нужный момент иметь контроль. Чтобы их долги не обрушились на нее самой в момент разрыва.
— А твои личные активы полностью изолированы? — спросил Максим.
— Да. Брачный договор, который мы не подписывали, к счастью, так и остался проектом. Все мои вложения в квартиру и машину оформлены как целевые переводы с моего личного счета на конкретные счета продавцов. Доказательная база есть. Кирилл лишь подписывал бумаги, не вникая. Он думал, это я беру очередной потребительский кредит, чтобы «соответствовать». Смешно.
— Смешно и грустно. Их юрист, если они, конечно, его найдут, будет в шоке. Ну что ж, отдыхай. Встречаемся завтра в 17:00, как и договаривались. Обсудим стратегию на следующие 90 дней. И, Ань…
— Что?
— Поздравляю с возвращением к себе. Соколова.
Улыбка снова тронула ее губы. Она вышла из чата, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Соколова. Ее настоящая фамилия. Та, что значилась в дипломе юриста МГУ, в лицензии на финансового консультанта, в учредительных документах небольшого, но очень успешного фонда, основанного ее дедом. Фонда, о котором семья Кирилла не имела ни малейшего понятия.
Она открыла нижний ящик стола, достала оттуда простую деревянную шкатулку. Внутри, на бархате, лежала старая фотография. Молодая женщина с ясным, спокойным взглядом, очень похожая на Анну, и седовласый мужчина в очках. Ее бабушка и дед. Те самые, «простые пенсионеры», о которых она вскользь упоминала. Дед, построивший свой бизнес с нуля и научивший внучку главному: «Деньги должны работать молча, Анютка. А кричат о них только те, у кого их нет или кто боится их потерять».
Она положила фотографию на стол перед собой. Рядом с клавиатурой. Как напоминание.
Марсель спрыгнул с дивана, потянулся и, мурлыкая, подошел к ней, терся мордой о ее ногу.
— Все, Марсик, — тихо сказала она, наклоняясь, чтобы погладить его. — Цирк уехал. Остались только мы.
Она встала, подошла к окну. За ним зажигались огни большого города. Того самого города, в котором она три года играла маленькую, незаметную роль. Теперь спектакль был окончен.
Она думала о Кирилле. О его растерянном взгляде сегодня утром. Ей было его… не жалко. Сожалела. Сожалела о том, что он так и не нашел в себе сил стать взрослым. Что предпочел удобную ложь матери неудобной правде о ней, о них. Он был слабым, а не злым. И в этом была своя трагедия.
Но ее трагедия закончилась. Начиналась новая глава. Спокойная, уверенная, построенная на ее правилах. Правилах Соколовых.
Она вернулась к столу, открыла чистый документ. Пора было составлять план действий на завтра. Первый из девяноста дней ее новой, настоящей жизни. Жизни, в которой она больше никогда не позволит кому-либо называть себя нищенкой.
Через неделю после развода Кирилл стоял в стерильно-холодном офисе банка и чувствовал, как под пиджаком медленно расползается мокрое пятно по спине. Менеджер, молодой парень в идеально отглаженной рубашке, смотрел на экран монитора с выражением вежливой, но непреодолимой преграды на лице.
— Я не совсем понимаю, — голос Кирилла звучал хрипло, он сглатывал. — Кредитная история у меня всегда была безупречная. Зарплатный проект здесь же. Ипотека… исправно плачу.
— Кирилл Сергеевич, — менеджер говорил мягко, но твердо, — ваша кредитная история действительно хорошая. Но здесь вопрос в залоге. Квартира, которую вы предлагаете в качестве обеспечения, является совместно нажитым имуществом в недавно расторгнутом браке. До окончательного юридического раздела и получения вами документа, подтверждающего единоличное право собственности на долю, которая будет вам присуждена, мы не можем принять ее в залог. Риски слишком высоки.
— Но суд же уже был! Развод оформлен! — Кирилл повысил голос, и несколько человек в очереди у других окон обернулись. Он понизил тон. — Моя бывшая жена не претендует ни на что. Она сама отказалась.
— Устный отказ в коридоре суда, простите, не имеет юридической силы. Есть законный срок для оспаривания раздела имущества. Если ваша супруга… простите, бывшая супруга, в течение этого срока подаст иск, имущество будет арестовано. Банк не может рисковать. Рекомендую сначала урегулировать вопрос с разделом, получить решение суда, и тогда мы с радостью рассмотрим вашу заявку.
Кирилл ощутил прилив бессильной злости. Деньги были нужны срочно. Мать настаивала на найме «крутого» адвоката, который стоил как крыло от самолета. Свои свободные средства он вложил в очередной сомнительный проект партнера матери месяц назад, и они, как всегда, «временно зависли».
— Хорошо, — проскрежетал он. — А на машину? Автокредит почти погашен, остаток мизерный. Можно под нее?
Менеджер снова взглянул в экран.
Его брови чуть поползли вверх.
— Вам, к сожалению, откажут везде. По вашим документам, первоначальный взнос по автокредиту два года назад был внесен со счета Анны Сергеевны Соколовой. Это также создает неопределенность в праве собственности. Банки сейчас очень строги.
Соколова. Эта фамилия резанула слух. Ее фамилия. Он даже не помнил, чтобы слышал ее в полной форме. Всегда просто «Анна». «Моя жена Анна».
Он вышел из банка на холодный, промозглый ветер. Телефон в кармане завибрировал. Незнакомый номер.
— Алло? Кирилл Сергеевич? Здравствуйте. Говорит Семенова, налоговая инспекция №27. Вам удобно говорить?
Сердце упало гдето в сапоги.
— Да, слушаю…
— У нас есть несколько уточняющих вопросов по деятельности вашего ИП, которое было закрыто в прошлом году. «Вектор плюс». Вы можете подъехать к нам с документами в течение десяти дней?
— Какие вопросы? — голос его дрогнул. То ИП было давней авантюрой, бухгалтерию по нему вела знакомая Ирины Викторовны, и там была одна сплошная «серая зона». Анна тогда уговаривала его не закрывать, а провести аудит и все легализовать. Он назвал ее паникершей.
— Вопросы по начислению и уплате страховых взносов за ряд периодов. И по некоторым контрагентам. Приезжайте, все обсудим.
Слово «контрагенты» прозвучало как приговор. Он поблагодарил, повесил трубку и почувствовал, как мир вокруг начинает терять устойчивость. Банк, налоговая… Это было похоже на то, как кто-то невидимый и методичный начал дергать за ниточки, из которых была соткана его жизнь.
---
В это же время Ирина Викторовна входила в двери престижного бутика в центре. Она не для покупок. Она с «миссией». В ее сумке лежала норковая шуба, купленная два года назад в этом же магазине. Чек, конечно, не сохранился, но она была уверена, что как постоянной клиентке ей предложат хорошую цену за выкуп. Нужны были деньги. На адвоката, на «подмазку» в налоговой для Кирилла, на поддержание фасада.
Продавщица, та же самая, что всегда с ней работала, встретила ее чуть холоднее обычного.
— Ирина Викторовна, здравствуйте. Что желаете?
— Здравствуйте, Марина. Вот, — Ирина Викторовна с напускной легкостью выложила на прилавок шубу. — Решила обновить гардероб. Может, возьмете в комиссию? Или выкупите? Модель классическая, спрос будет.
Марина взяла шубу, внимательно осмотрела мех, ярлыки. Лицо ее стало непроницаемым.
— К сожалению, Ирина Викторовна, мы не занимаемся выкупом. А на комиссию… видите, воротник сильно потерся. И по спинке есть участки, где мех поредел. Цена будет очень низкой.
— Какая низкая? Это же норка высшего сорта! Я у вас ее покупала!
— Да, помню, — кивнула Марина. Ее взгляд стал оценивающим, почти жалостливым. — Но, вы знаете, мы тогда вам говорили, что эта модель требует особого ухода. Химчистка только у определенных специалистов. Видимо, вы отдали не туда. Мех «съехал». Я могу предложить вам символическую сумму. Просто чтобы не обидеть.
Ирина Викторовна покраснела. Она вспомнила, как действительно отдавала шубу в первую попавшуюся химчистку у дома, потому что та, что рекомендовал магазин, была «безбожно дорогой». Анна тогда тихо сказала: «Ирина Викторовна, лучше заплатить один раз. Иначе выйдет дороже». Она тогда фыркнула: «Тебя, милая, на дорогие химчистки не хватит, вот ты и завидуешь».
— Это возмутительно! — зашипела она. — Я жаловаться буду!
— Это ваше право, — пожала плечами Марина. — Но состояние товара — налицо.
Униженная, Ирина Викторовна схватила шубу и выбежала из бутика. На улице она судорожно достала телефон, чтобы проверить баланс своей золотой кредитной карты. Нужно было снять хоть немного наличных, перекантоваться.
На экране высветилось короткое, сухое сообщение от банка: «Уважаемая клиентка! В связи с окончанием срока действия вашей кредитной карты №XXXX услуга по снятию наличных временно приостановлена. Для возобновления обслуживания обратитесь в офис банка».
Она застыла, сжимая телефон в дрожащей руке. «Окончание срока действия»? Но ей же должны были прислать новую карту автоматически! Она всегда продлевала ее так. Она набрала номер службы поддержки, с трудом сформулировав вопрос.
Девушка на том конце провода, после паузы и проверки данных, сообщила вежливым, безличным голосом:
— Ирина Викторовна, для выпуска новой карты требуется подтверждение дохода за последний квартал. Автоматическое продление не было осуществлено, так как по вашему счету превышен лимит задолженности, и мы не получили от вас актуальные справки. Принесите, пожалуйста, документы в отделение.
Превышен лимит? Но она же всегда вносила минимальный платеж! Кто его вносил? Она? Нет, она поручала это Анне. «Раз уж ты сидишь дома без дела, займись хоть полезным — оплати карты». И Анна молча брала ее карты и шла в банкомат. Месяц за месяцем.
Словно ледяная вода окатила ее с головы до ног. Она стояла на людной улице, сжимая в одной руке обесценившуюся шубу, в другой — бесполезный телефон, и впервые за много лет почувствовала под ногами не твердую почву статуса и уверенности, а зыбкую, ненадежную трясину. Трясину, которую все эти годы кто-то незримо укреплял. А теперь поддержка исчезла.
Паника, острая и липкая, подступила к горлу. Она быстро набрала номер Кирилла.
— Сынок, — ее голос сорвался. — У меня проблемы с картой. И… и в бутике эту хамушку… Слушай, а Анна… она же знала все наши счета, пароли… Она ничего такого не делала? Назло нам?
В трубке повисло тяжелое молчание. Потом прозвучал усталый, потерянный голос Кирилла:
— Не знаю, мам. Я сейчас сам в банке был. Мне кредит не дали. Из-за нее. Из-за того, что все на нее записано.
Тишина между ними была красноречивее любых слов. Первая, но уже глубокая трещина прошла не только по их финансовому благополучию, но и по той самой уверенности в своей правоте и победе. Что-то пошло не так. Что-то, чего они никак не могли предвидеть.
Через две недели после развода Ирина Викторовна сидела в приемной юридической фирмы «Легион Консалт» и пыталась сохранять вид уверенной в себе бизнес-леди. Вид давался с трудом. Дорогой костюм, надетый для солидности, казалось, висел на ней, подчеркивая осунувшееся за эти дни лицо. В руках она сжимала папку с документами — криво составленными выписками, старыми чеками и распечатками переписок с Кириллом о деньгах.
Банк отказал в реструктуризации долга по картам. Налоговая назначила Кириллу выездную проверку. С ипотечным платежом пришлось тянуть до последнего числа, занимая у старой подруги под неодобрительные вздохи. Адвокат, которого она нашла через знакомых, взглянув на клубок их проблем, назвал сумму, от которой у нее потемнело в глазах. И порекомендовал обратиться в «Легион» — мол, они берутся за самые сложные дела, но и цены там космические. Однако он намекнул, что у них есть молодой, но очень перспективный управляющий партнер по семейному праву, который «творит чудеса».
Ирина Викторовна решила, что пойдет напрямую к этому партнеру. Она еще способна произвести впечатление. Она объяснит ситуацию, расскажет о коварной бывшей невестке, вытягивавшей из сына деньги, и, быть может, ей пойдут навстречу. Возьмут дело с отсрочкой платежа. Она ведь потенциально выгодный клиент! Когда все уладится, деньги найдутся.
Секретарь, элегантная девушка за стойкой из матового стекла, пригласила ее пройти.
— Госпожа Соколова вас примет. Пожалуйста, третий кабинет по коридору слева.
Ирина Викторовна кивнула, не расслышав фамилию. Ее мысли были заняты вступительной речью. Она поправила воротник блузки, сделала глубокий вдох и открыла дверь.
Кабинет был просторным, светлым и выдержанным в стиле минимализма. Большой панорамный вид на город, белый кожаный диван для клиентов, массивный стол из темного дерева. За столом, спиной к окну, сидела женщина. Она изучала что-то на экране ноутбука, ее профиль был сосредоточенным и спокойным.
— Здравствуйте, — громко, с напускной легкостью начала Ирина Викторовна, делая шаг внутрь. — Я к управляющему партнеру по семейным делам. Мне рекомендовали вас как лучшего специалиста. У меня довольно… деликатная ситуация с бывшей невесткой. Надо срочно разделить имущество и привлечь ее к ответственности за растраты. Я готова оплатить ваши услуги, конечно, как только…
Женщина за столом медленно подняла голову и повернула кресло.
Слова застряли у Ирины Викторовны в горле, превратившись в беззвучный хрип. Воздух вырвался из легких коротким, судорожным выдохом.
Перед ней сидела Анна.
Не та Анна, которую она знала — в скромных платьях, с опущенным взглядом и руками, сложенными на коленях. Эта женщина была облачена в безупречный темно-синий костюм строгого кроя, от которого веяло дорогим спокойствием и властью. Волосы, собранные в тугой пучок, открывали высокий лоб и подчеркивали скулы. В ее глазах не было ни страха, ни злорадства. Только холодная, кристальная ясность и легкая усталость, как у хирурга перед сложной операцией.
— Здравствуйте, Ирина Викторовна, — произнесла Анна. Ее голос был ровным, деловым, без единой нотки узнавания, кроме самой фактуры звука. — Проходите, присаживайтесь. Секретарь сообщила, что вы пришли по вопросу раздела имущества после развода вашего сына. Я — управляющий партнер практики семейного и финансового права Анна Сергеевна Соколова. Готова вас выслушать.
Ирина Викторовна не двигалась. Она стояла, вцепившись пальцами в свою дешевую папку, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В ушах гудело. Это был бред. Галлюцинация от стресса. Ее забитая, серая невестка… и этот кабинет, этот вид, этот титул…
— Ты… ты… что ты здесь делаешь? — выдохнула она наконец, и голос ее прозвучал сипло и по-старчески сдавленно. — Это какой-то розыгрыш?
— Здесь нет места розыгрышам, Ирина Викторовна, — Анна откинулась в кресле, сложив руки на столе. — Это мой рабочий кабинет. И если вы пришли как потенциальный клиент, давайте обсудим ваш вопрос. Если же вам нужен личный разговор — увы, мое рабочее время расписано по минутам. Я могу выделить вам… — она бросила взгляд на тонкие часы на запястье, — пятнадцать минут. Начало консультации стоит пятьдесят тысяч рублей. Оплата предварительная.
Пятьдесят тысяч. За пятнадцать минут. Цифра ударила по сознанию, вернув его к жестокой реальности. Это не сон.
— Ты сошла с ума! — прошипела Ирина Викторовна, делая шаг к столу. Ее лицо перекосила смесь ярости и паники. — Ты что, подстроила все это? Украла деньги у моего сына и устроилась сюда? Я полицию вызову! Я директора позову!
Анна не моргнула. Она нажала кнопку на телефоне.
— Марина, зайдите, пожалуйста, на минуту. И попросите охрану быть наготове.
Потом она снова посмотрела на свекровь. Взгляд ее был ледяным.
— Успокойтесь, Ирина Викторовна, или вас выведут. Я работаю здесь уже четыре года. Это мое место. И мое имя. Что касается денег вашего сына… — она открыла тонкую папку перед собой, — …у меня есть полная финансовая аналитика по всем вашим семейным активам и обязательствам за последние три года. Вы хотите, чтобы я ее озвучила? Или вы предпочитаете продолжить истерику?
Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула секретарь, за ее спиной виднелась крупная фигура охранника. Ирина Викторовна замерла, задыхаясь. Унижение, острое и горькое, заливало ее с головы до ног. Она была здесь не благодетельницей, пришедшей нанимать юриста. Она была нищей просительницей у порога той, кого считала нищенкой.
— Я… я все расскажу твоему начальству! — попыталась она в последней отчаянной попытке взять верх. — Кто ты такая? Ты же никто! Ты сирота!
Анна вздохнула, как усталый учитель, слушающий заезженную пластинку.
— Фонд «Соколов и партнеры» был основан моим дедом в 1994 году. Я являюсь бенефициаром и управляющим директором. Мое образование — юридический факультет МГУ, магистратура в Лондоне. По поводу сиротства — мои родители погибли, когда мне было четырнадцать. Их состояние и бизнес перешли в управление фонда до моего совершеннолетия. Это, впрочем, не имеет отношения к вашему делу. Вы пришли за помощью? Или за оскорблениями?
Каждое слово было точным, неоспоримым ударом. Фонд. МГУ. Лондон. Бенефициар. Мир Ирины Викторовны рушился со звонким треском, и на его обломках стояла та самая девушка, которой она тыкала в лицо бутылкой дешевого шампанского.
Ирина Викторовна опустилась на стул напротив, будто у нее подкосились ноги. Папка выскользнула из ее рук и с шумом упала на пол, рассыпая бумаги. Она даже не попыталась их собрать.
Она просто смотрела на Анну широко раскрытыми, полными ужаса и непонимания глазами.
— Зачем? — хрипло спросила она. — Зачем ты все это скрывала? Зачем ты с нами жила? Зачем терпела?
Анна немного помолчала, глядя в окно на серую дымку над городом. Потом перевела на нее этот новый, неузнаваемый, твердый взгляд.
— Я любила вашего сына, Ирина Викторовна. Глупо, наивно, но любила. Я думала, он вырастет. Что он увидит меня. А скрывала потому, что мой дед учил: если люди любят тебя за деньги — это не любовь. Я хотела, чтобы меня любили просто так. Оказалось, меня не любили даже за деньги. Меня вообще не считали за человека. Так что вопрос «зачем» больше не актуален. У нас есть десять минут. Говорите о деле. Или уходите.
Ирина Викторовна сидела, превратившись в жалкую, сломленную статую. Все ее козыри, вся ее спесь, вся ее ложная реальность рассыпались в прах. Она пришла нанимать пистолет, а оказалась на мушке у самой грозной пушки. И палец на спусковом крючке принадлежал той, кого она больше всего презирала.
Три дня Ирина Викторовна не могла выйти из дома. Она сидела в своей гостиной, где недавно праздновали «освобождение», и смотрела в одну точку. Звонки от кредиторов, из банка, от сестры Кати, требовавшей денег, сливались в один непрерывный гул в ее голове. Но хуже всего был звук того голоса. Спокойного, профессионального, безжалостного. «Управляющий партнер Анна Сергеевна Соколова».
Она пыталась найти лазейку, ошибку, подлог. Звонила своим знакомым, намекала, расспрашивала про фонд «Соколов и партнеры». Ответы были краткими и уважительными: «Серьезная структура, Ирина Викторовна. Консервативная, непубличная, но с безупречной репутацией. Говорят, наследники основателя держат бразды». И добавляли: «А что, вы с ними сотрудничаете?»
Она бросала трубку, чувствуя, как стыд и ярость душат ее. Этот фонд был рядом все эти годы, а она, слепая и самодовольная, тыкала пальцем в наследницу его основателя, называя ее тунеядкой.
Кирилл почти не появлялся, запираясь на работе, которой, как она теперь подозревала, тоже угрожали серьезные проблемы. Деньги заканчивались стремительно. Ипотечный платеж висел дамокловым мечом. Адвокат, которого они в итоге наняли, просмотрев документы, только развел руками: «С вашей бывшей невесткой судиться? Вы шутите? У нее команда юристов, способная закопать нас в бумагах на годы. И все доказательства по переводам — на ее стороне. Она внесла больше, чем ваш сын. Она может не делить, а потребовать компенсацию».
Последней каплей стало письмо из банка о начале процедуры взыскания долга по кредитным картам. Ирина Викторовна поняла — рушится все. Ее мир, построенный на показухе, долгах и унижении других, трещал по швам. И единственный человек, который мог этот мир починить, была та, кого она из этого мира выгнала.
Мысль созрела мучительная, унизительная, но, как ей казалось, гениальная в своем отчаянии. Анна же любила Кирилла! Значит, в ее сердце еще можно было сыграть. Надо было вернуть ее в семью. Тогда и долги станут общими, и финансовая мощь фонда будет работать на них. Нужно было лишь проглотить гордость, сыграть в раскаяние, вспомнить все приемы манипуляции, которые когда-то работали на ее сыне.
Она нашла адрес. Не тот шикарный офис, а скромную съемную квартиру, где, как она знала от Кирилла, Анна жила после развода. Ирина Викторовна надела свое самое неброское, почти потрепанное пальто, чтобы вызвать жалость. Не стала красить губы. Выглядела она, как ей казалось, несчастной, постаревшей женщиной.
Когда Анна открыла дверь, она была в простых джинсах и свитере, с мокрыми от мытья посуды руками. На лице не отразилось ни удивления, ни гнева. Только легкая усталость и вопрос в глазах.
— Ирина Викторовна? — произнесла Анна, не приглашая войти.
— Анечка, — голос Ирины Викторовны дрогнул, она сделала шаг вперед, пытаясь заглянуть в квартиру. — Можно мне войти? На минутку. Пожалуйста. Мне нужно поговорить.
Анна молча отступила, пропуская ее. Ирина Викторовна, краем глаза оценив скромную обстановку, внутренне фыркнула: «Притворяется, как всегда». Но на ее лице застыла скорбная маска.
— Я… я не могу больше молчать, Аня. Я пришла извиниться. Мы все были неправы. Ужасно неправы.
Анна вытерла руки полотенцем, прислонилась к косяку кухонной двери, скрестив руки на груди. Ждала.
— Я осознала, какой ужас мы совершили. Кирилл… он не ест, не спит. Он разрушен. Он любит тебя, понимаешь? Он просто был слаб, поддался моему влиянию. Я, старая дура, ревновала, боялась тебя. Но теперь я все вижу! — Ирина Викторовна сделала паузу, чтобы смахнуть несуществующую слезу. — Ты такая сильная. Такая умная. Мы, конечно, были слепы. Фонд Соколовых… Кто бы мог подумать!
— Ирина Викторовна, — спокойно прервала ее Анна. — У меня мало времени. К чему вы ведете?
— К тому, что это все — огромная ошибка! — воскликнула свекровь, делая еще шаг. — Семья — это святое. Вы с Кириллом любили друг друга. Нужно дать шанс! Вернись к нам, Анечка. Прости нас. Прости его. Он ждет тебя. Мы все ждем. Мы будем новой семьей, настоящей. Ты поможешь нам поправить дела, а мы… мы будем тебя ценить, любить, уважать. Ты будешь самой любимой дочерью!
Она протянула дрожащую руку, пытаясь коснуться руки Анны. Та даже не пошевелилась.
В тишине квартиры, нарушаемой только тихим мурлыканьем кота с дивана, ее слова повисли в воздухе жалкими и фальшивыми.
Анна смотрела на нее долгим, изучающим взглядом. Потом ее губы медленно растянулись в улыбке. Но это была не улыбка радости или умиления. Это была улыбка леденящего, беспощадного понимания.
— Вы хотите, чтобы я вернулась к Кириллу? — переспросила она нарочито медленно.
— Да! Именно! Забудем все обиды. Начнем с чистого листа. Ты же его любишь, я знаю!
— Чтобы я, вернувшись, своими деньгами и связями погасила ваши долги по кредиткам? — продолжала Анна своим ровным, разъединяющим тоном. — Чтобы я наладила бизнес Кирилла и отбилась от налоговой? Чтобы я внесла ипотечные платежи за квартиру, в которую вы меня даже на порог не пускали без напоминания вытереть ноги?
Ирина Викторовна побледнела. Ее спектакль дал трещину.
— Что ты… Я не об этом…
— О, вы именно об этом, — Анна оттолкнулась от косяка и прошла в комнату, к своему рабочему столу. Она открыла ящик, достала папку. — Вот, взгляните. Копия нашего несостоявшегося брачного договора. Тот самый, который вы настояли составить, чтобы «защитить Кирилла от моих возможных притязаний». Посмотрите пункт 4.2.
Она протянула листок. Ирина Викторовна машинально взяла его. Там, подчеркнуто, стояло: «Все доходы, полученные Анной Сергеевной Соколовой в период брака от любой профессиональной или инвестиционной деятельности, а также любые приобретенные на эти доходы активы, являются ее исключительной раздельной собственностью и разделу не подлежат».
— Вы так боялись, что я что-то отниму у вашего сына, что сами же юридически оформили защиту всего моего. Ирония, да? — Анна снова улыбнулась. — Так что даже если бы я вернулась, Ирина Викторовна, вы не получили бы доступа ни к копейке из моего фонда. Ни по закону, ни по совести. А совесть у вас, я вижу, тоже в долгах, как в шелках.
Ирина Викторовна стояла, сжимая в руках листок, ее тело дрожало от унижения и бессильной ярости. Маска раскаяния сползла, обнажив истинное лицо — озлобленное и напуганное.
— Так кто ты такая?! — выкрикнула она, уже не в силах сдерживаться. — Откуда ты взялась? Ты что, всё подстроила с самого начала?
Анна медленно закрыла папку и положила ее обратно в стол. Потом обернулась и посмотрела прямо в глаза бывшей свекрови.
— Моя девичья фамилия — Соколова. Мой дед, Аркадий Петрович Соколов, основал тот самый фонд. Мои родители погибли, и он вырастил меня. Он научил меня двум вещам: никогда не кичиться тем, что имеешь, и никогда не позволять другим определять твою ценность. Вы же научили меня третьему — тому, что некоторые люди видят в других только то, что хотят видеть. Вы хотели видеть нищенку. Вы ее и увидели. А теперь, Ирина Викторовна, у меня есть работа. И вы мне мешаете.
Это было сказано тихо, но с такой неопровержимой окончательностью, что у Ирины Викторовны перехватило дыхание. Все ее козыри, все уловки, вся ее ложь разбились в прах об эту спокойную, железную уверенность.
Она больше не была матерью семейства, раздающей указания. Она была жалкой просительницей у закрытых ворот, которые сама же когда-то захлопнула.
Не сказав больше ни слова, Ирина Викторовна развернулась и, пошатываясь, вышла в коридор. Дверь за ней закрылась с тихим, но четким щелчком. Щелчком, похожим на звук падающей защелки в тюремной камере. Камере, которую она строила для другого человека, а заперлась в ней сама.
Суд по разделу имущества был последним актом в этом безрадостном спектакле. Анна сидела рядом со своим адвокатом Максимом, чье спокойствие было таким же непоколебимым, как стена. Напротив, за столом, разместилась целая делегация: Кирилл, его мать, их нанятый адвокат — молодой, нервный человек, который постоянно перебирал бумаги, — и сестра Катя, чье лицо выражало ледяную ненависть, направленную через весь зал в Анну.
Судья, женщина средних лет с усталым, но внимательным взглядом, вела заседание размеренно и скучно. Это была не драма, а бухгалтерия. Максим представлял документы: выписки со счетов, подтверждающие переводы Анны на оплату первоначального взноса по ипотеке, квитанции о погашении части автокредита, распечатки платежей по кредитным картам Ирины Викторовны за последние восемнадцать месяцев. Каждый перевод был помечен: «Личные средства А.С. Соколовой, раздельная собственность».
Адвокат противоположной стороны пытался возражать, говорил о «подарках в период брака», о «намерении создать общий бюджет», но его аргументы тонули в хладнокровной логике цифр и статей Семейного кодекса. Максим, не повышая голоса, цитировал закон и прикладывал доказательства: предварительный брачный договор (хоть и не подписанный, но свидетельствующий о намерениях сторон), переписку, где Кирилл просил Анну «закрыть очередной платеж по маминой карте».
Кирилл сидел, сгорбившись, и смотрел в лежащие перед ним руки. Он не смотрел на мать, которая каждый раз вздрагивала, когда упоминали сумму ее долгов. Он не смотрел на Анну. Ему казалось, что он медленно растворяется в этом зале, превращаясь в призрака, который когда-то имел жену, дом и иллюзию контроля.
— Таким образом, — завершал свое выступление Максим, — мы просим суд признать за моей доверительницей право на 75% доли в квартире, исходя из внесенной ею доли в первоначальный взнос и последующих инвестиций в ремонт, что подтверждается сметами и чеками. Что касается автомобиля, просим обязать ответчика компенсировать стоимость внесенного ею взноса, так как автомобиль используется им единолично. Также просим взыскать с ответчика долю в общих долговых обязательствах, по которым истцом были произведены платежи из ее личных средств.
Судья удалилась в совещательную комнату. Минуты тянулись, как смола. Ирина Викторовна что-то яростно и тихо шипела своему адвокату, тыча пальцем в бумаги. Катя смотрела на Анну с таким презрением, будто та была не человеком, а насекомым. Анна же просто смотрела в окно на голые ветки деревьев, ее лицо было бесстрастным. Она уже жила в другом месте. И физически, и морально. Этот суд был для нее лишь формальностью, уборкой хлама после пожара.
Когда судья вернулась и начала зачитывать решение, в зале воцарилась гробовая тишина.
«Исковые требования удовлетворить частично… Признать за Соколовой А.С. право на 70% доли в квартире… Взыскать с Петрова К.С. в пользу Соколовой А.С. компенсацию за внесенный взнос по автокредиту… Общие долговые обязательства по указанным кредитным договорам остаются за сторонами, их оформившими…»
Это была не полная победа Анны, но безоговорочное и законное поражение семьи Кирилла. Они не получили ничего от нее. Более того, должны были ей. Ипотека и долги по картам остались на них. Автомобиль можно было сохранить, только выплатив Анне крупную сумму. Квартиру придется или продавать, отдавая ей львиную долю, или выкупать ее долю по рыночной цене, которой у них не было и не предвиделось.
Когда формальности закончились и все стали расходиться, Кирилл вдруг оторвался от своей группы и быстрыми шагами пошел за Анной, которая выходила в коридор.
— Анна! Подожди!
Она остановилась, обернулась.
Максим сделал шаг вперед, но она едва заметно мотнула головой: «Я сама».
— Что, Кирилл? — ее голос был ровным, усталым.
Он подошел вплотную. Его лицо было искажено не злостью, а какой-то детской, беспомощной обидой.
— Ты… ты все это подстроила, да? — выпалил он, и его голос дрогнул. — С самого начала? Эти переводы, эти счета… Ты копила доказательства, чтобы вот так нас унизить? Чтобы раздавить?
Анна смотрела на него. На этого человека, в которого она когда-то была влюблена. В котором видела опору. Теперь она видела только слабое, обиженное дитя, так и не сумевшее вырасти.
— Я не копила доказательства, Кирилл, — тихо сказала она. — Я просто жила. Я платила по счетам, которые ты и твоя мать создавали, чтобы сохранить видимость благополучия. Я вкладывалась в наш общий дом, потому что думала, что он — наш. А доказательства… Они появились сами, как следы на песке. Вы просто никогда не оборачивались, чтобы их увидеть. Вам было удобнее считать, что это я оставляю грязь.
— Но ты могла сказать! Кричать! Требовать! — он почти кричал, привлекая взгляды задержавшихся в коридоре людей.
— Я пыталась. Ты не слышал. Ты слышал только свою маму. Она говорила громче. И приятнее.
Он задохнулся, сжав кулаки. Казалось, он сейчас расплачется от бессилия.
— И что теперь? Ты рада? Ты добилась своего? Осталась с деньгами и с чистой совестью?
Анна вздохнула. В ее вздохе была неподдельная грусть. Не о нем. О тех потраченных впустую годах.
— Я не добивалась этого, Кирилл. Я просто перестала платить за вашу иллюзию. За ваш мир, в котором я была бедной родственницей, обязанной быть благодарной за крохи с вашего стола. Я устала финансировать ваше презрение ко мне. Вот и все.
Она повернулась, чтобы уйти. Но он снова окликнул ее, уже почти шепотом:
— А шампанское? Мамино шампанское? Ты его… выпила?
Анна остановилась. И впервые за все время на ее лице появилось что-то похожее на теплую, человеческую эмоцию. Легкая, едкая усмешка.
— Нет, Кирилл. Я отдала его дворнику нашего старого дома. Сергею Петровичу. Он как раз собирался отмечать день рождения внучки. Он был очень благодарен. Сказал, что на его пенсию такое не купишь. Он, кстати, спросил, как поживаете вы и ваша мама. Передавал привет.
И, не дожидаясь его реакции, она пошла по коридору к выходу, где ее ждал Максим. Ее шаги отдавались четким, ровным стуком каблуков по каменному полу. Звуком уходящей реальности.
Кирилл остался стоять посреди пустеющего коридора, глядя ей вслед. В ушах у него звенело от ее последних слов. «Дворнику… был благодарен…»
Весь их «высокий» мир, их претензии, их гордыня — все это в ее глазах стоило дешевле бутылки самого дешевого игристого, которое можно было отдать случайному человеку просто так, чтобы сделать ему немного приятнее.
И в этой простой, страшной мысли заключалось самое полное и беспощадное поражение.
Прошло полгода. Осеннее солнце, уже нежаркое, но еще настойчивое, заливало светом просторную гостиную-лофт. Анна сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела, как за рекой медленно просыпается город. В руках у нее была кружка с горячим кофе, от которого поднимался тонкий, пряный пар.Это была ее квартира. Не съемная, не та, в которой она когда-то чувствовала себя гостьей. Ее. Спроектированная под ее вкус: много воздуха, дерева, натуральных тканей. Книги на полках были расставлены не для вида, а для души. На стене висела большая акварель — подарок одной молодой художницы, чью выставку Анна спонсировала через фонд.
На полу, растянувшись на самом солнечном пятне, грелся Марсель. Его рыжий бок мерно поднимался и опускался. Здесь ему было раздолье.
Анна потянулась к ноутбуку, стоявшему на низком столике рядом. Она проверила почту, утвердила график встреч на следующую неделю, отправила несколько коротких, деловых ответов. Фонд «Соколов и партнеры» работал как часы, тихо и эффективно, принося не только прибыль, но и удовлетворение от хорошо сделанного дела. Она не выпячивала свое имя, не давала интервью для глянца. Она просто делала свою работу. Так, как учил дед.
На столе, рядом с клавиатурой, в простой деревянной рамке стояла та самая старая фотография. Бабушка и дед. Их спокойные, мудрые лица напоминали ей о главном: о корнях, которые глубже любого богатства, и о том, что истинная сила не кричит о себе.
Звонок домофона прервал ее размышления. Это была курьерская служба. Через минуту на столике в прихожей лежал конверт. Простой, без обратного адреса, с ее именем, написанным нервным, угловатым почерком.
Анна взяла его, вернулась к окну. Она знала, от кого это. Не открывая, провела пальцем по бумаге, чувствуя неровности чернил. Потом все же вскрыла.
«Анна.
Писать эти строки для меня невыносимо трудно. Но и молчать больше нет сил. Я пишу не для оправданий. Их нет и быть не может. Я была слепа, жестока и полна глупой гордыни. Я разрушила семью своего сына и потеряла его уважение. Он почти не разговаривает со мной, ушел в работу, которая разваливается. Мы продали квартиру, чтобы выплатить тебе долю и рассчитаться с самыми злыми кредиторами. Живем сейчас с Катей на ее съемной. Это стыд и унижение, которых я, безусловно, заслуживаю.
Я не прошу денег. Я не имею на это права. Я прошу о другом. Мне нужна работа. Любая. Мне шестьдесят два года, и я осталась ни с чем, с испорченной кредитной историей. Никто не берет. Может, в твоем фонде или у твоих знакомых нужен кто-то на простую должность? Смотрителем архива, курьером, что угодно. У меня есть высшее экономическое образование, я могу быть полезна. Я даю тебе слово, я буду молчать о прошлом и буду работать честно.
Пожалуйста, подумай. Если нет — я пойму. Я заслужила и это.
Стыдливо,
Ирина Викторовна Петрова».
Анна дочитала письмо до конца. Потом еще раз. Она ожидала чего угодно: новых обвинений, истерик, угроз. Но не этого сломленного, отчаянного тона. Не этой попытки хоть как-то уцепиться за реальность.
Она подняла взгляд на фотографию деда. Он как будто смотрел на нее с немым вопросом. «А что скажешь ты, внучка?»
Анна долго сидела, смотря в окно. Она вспоминала злорадные искорки в глазах Ирины Викторовны на ступенях суда. Ее презрительный взгляд, оценивающий дешевое пальто. Ее сладкий, ядовитый голос: «На безбедную жизнь».
И тут же всплыла другая картина. Свекровь в ее кабинете, жалкая и растерянная, роняющая папку с бумагами. Ее попытка «вернуть все», унизительное предложение стать снова семьей. Ее лицо в коридоре у съемной квартиры в момент полного краха всех иллюзий.
Гнев? Он давно выгорел, оставив после себя легкую пепельную усталость. Жалость? Было что-то похожее, но холодное, отстраненное. Как к незнакомому человеку, который натворил глупостей и теперь пожинает последствия.
Анна взяла письмо, подошла к камину (декоративному, но очень достоверному). Она развернула листок, еще раз пробежалась глазами по кривым строчкам. Потом медленно, не торопясь, сложила его пополам.
И бросила в камин. Там лежали несколько декоративных поленьев и сухие дубовые листья для атмосферы. Бумага упала на них белым пятном.
Она не стала его поджигать. Просто оставила там лежать. Как артефакт. Как напоминание.
Она вернулась к своему месту у окна, взяла в руки теплую кружку. Марсель перевернулся на другой бок, мурлыча во сне.
«Нет, Ирина Викторовна, — подумала Анна про себя, глядя на расстилающийся за окном город, в котором нашлось место и для нее, и для них, но на разных берегах реки. — Я не дам тебе работу. Не потому, что мстительна. А потому что любая связь с тобой — это снова впустить в свою жизнь токсичность, манипуляции и старые раны. Ты бы не выдержала роли подчиненной. Ты бы начала ныть, требовать особого отношения, пытаться что-то выведать. И твой «стыд» очень быстро превратился бы в новую волну ненависти. Я это знаю. Я научилась».
Она сделала глоток кофе. Он был горьковатым и бодрящим.
Ее мобильный телефон тихо вибрировал. Сообщение от Максима: «Смотрела отчет по новому социальному проекту? Детишкам понравились новые компьютеры в библиотеке. Шлют тебе рисунки. Прикреплю».
На экране всплыло первое фото. Рисунок ребенка, яркий, неумелый, с солнцем и улыбающимися людьми. Анна улыбнулась в ответ невидимому ребенку.
Она закрыла глаза, чувствуя тепло солнца на своем лице. Ни злости, ни триумфа, ни желания мстить она не ощущала. Было спокойствие. Тяжелое, заслуженное, купленное дорогой ценой, но — спокойствие.
Она не стала злой. Она стала умнее. Мудрее. И твердо знала, что больше никогда не позволит никому определять свою цену. Ни по фамилии, ни по размеру счета, ни по цене на бирке.
Ее душа, ее жизнь, ее мир — все это больше не было товаром на распродаже чьих-то амбиций. Все это было ее неприкосновенной, тихой и прочной собственностью.
И в этом знании заключалась ее настоящая, окончательная победа.