Театр теней: протокол аномалии №17-В
Запись №1. Введение и обоснование ведения журнала.
Меня зовут Артём Калинин, мне 34 года, и я ведущий инженер-проектировщик. Моя жизнь до прошлого месяца была воплощением предсказуемости. Я живу в одной и той же «двушке» в панельной высотке на окраине города, пью один и тот же кофе «Жокей» каждое утро, хожу на работу по одному и тому же маршруту, где на углу у газетного киоска меня всегда встречает один и тот же бездомный пёс рыжего окраса. Я верю в бетон, статику, законы физики и то, что у всего есть рациональное объяснение. Я вёл этот дневник ровно пять дней. Теперь я заканчиваю его, потому что понимание пришло. И его нельзя оставить без свидетельства. Я пишу это, чтобы не сойти с ума, или, возможно, как раз подтверждение того, что я уже сошёл. Пунктуальность — моя вторая натура. Поэтому начну с начала.
Мой мир был безопасен и скучен. Работа, дом, иногда бар с коллегами. Моё главное увлечение — старые механизмы. Часы, граммофоны, шарманки. В них есть ясная логика: шестерёнка цепляет шестерёнку, и рождается музыка или движение. Я ненавидел всё иррациональное. Даже фильмы ужасов казались мне глупой игрой на нервах. Моя квартира — стерильное пространство. Всё на своих местах. Даже пыль казалась лишней. Единственным «хаосом» была полка с моими находками: старый компас, несколько монет, сломанный карманный будильник. И центральный экспонат — складная коробка театра теней, купленная на блошином рынке лет пять назад. Грубая работа, просто фигурки из чёрного картона на проволочных держателях. Петрушка, медведь, собака. Я любил иногда, в полной темноте, с фонариком за экраном из кальки, воспроизводить простые сценки. Это успокаивало. Логичный свет, логичная тень.
Всё началось со звука. Вернее, с его отсутствия. Три недели назад, в понедельник, я проснулся ровно в 3:17 ночи (я смотрел на часы) от ощущения гнетущей, ватной тишины. Это была не просто тишина — это было физическое давление на барабанные перепонки. Исчезли все фоновые шумы: гул холодильника, скрип старых батарей, шум машин с проспекта. Абсолютный нуль. Я лежал и не мог пошевелиться, как будто тишина придавила меня к кровати. Это длилось, по ощущениям, минут десять. Потом внезапно, с щелчком в ушах, мир вернулся: зашумел холодильник, просигналила машина. Я списал это на переутомление, синдром внезапного пробуждения. Но в ту же ночь я услышал второй звук. Из гостиной. Тихий, шелестящий скрип, как будто кто-то осторожно передвигает по деревянной поверхности лёгкий предмет. Как будто кто-то двигает фигурки в моём театре теней. Я замер. Скрип повторился. Раз. Другой. Третий. Я встал, взял с тумбочки тяжёлую книгу (СНиП по строительным конструкциям, ирония судьбы) и вышел. В гостиной было пусто. Ничего не было нарушено. Но коробка театра теней, которую я всегда оставлял закрытой, была открыта. Фигурки лежали не в том порядке, в котором я их оставлял. Петрушка лежал лицом вниз.
На следующий день я установил в гостиной дешёвую Wi-Fi камеру. Начал вести этот файл. Первая гипотеза: я слишком много работаю. Вторая: у соседей странные привычки, и звуки передаются по вентиляции. Третья, самая тревожная: у меня начинаются проблемы с психикой. Я решил действовать как инженер: собрать данные, проанализировать, найти причину. Первое «правило» сформировалось интуитивно: не заходить в гостиную сразу после пробуждения среди ночи. Ждать пять минут, прислушиваясь.
Данные поступили быстро. Камера ночью ничего не фиксировала. Только статичную картинку. Но на аудиодорожке, при усилении, были слышны те самые скрипы. Каждую ночь, между 3:15 и 3:30. Никаких шагов, только этот сухой, целенаправленный звук перемещения. Я проверил фигурки утром. Их расположение менялось микроскопически. Медведь был повёрнут на несколько градусов вправо. Собака будто отодвинута на миллиметр к краю коробки. Я измерил линейкой. Сдвиг был.
Я выдвинул новую гипотезу: дом даёт усадку, скрипят старые половицы, вибрация смещает лёгкие предметы. Я положил под коробку лист бумаги, обвёл фигурки карандашом. Ночью скрип был. Утром контуры фигурок на бумаге и сами фигурки идеально совпадали. Но… на чистом месте листа, между контурами, появилась едва заметная карандашная линия. Короткая, кривая, как будто кто-то водил карандашом в темноте, не целясь. Я не рисовал её. Карандаш лежал на своём месте.
С этого момента мир начал терять чёткость. Я стал замечать тени, которые не совпадали с объектами. Угловатую, неестественную тень от цветочного горшка на кухне, которая была на пару сантиметров длиннее, чем должна была быть. Чувство пристального взгляда в спину, когда я один в квартире. Холодное пятно в углу гостиной, где даже термометр показывал температуру на два градуса ниже. «Правила» множились. Не смотреть в этот угол перед сном. Всегда оставлять в прихожей свет. Не слушать аудиозаписи с камеры в наушниках.
Я стал одержим. Работа пошла прахом. Я спал урывками, просыпаясь в одно и то же время — 3:17. Тишина стала повторяться чаще. Однажды она длилась, по часам, ровно 33 минуты. За это время я не смог пошевелиться, только смотрел на циферблат. Когда звуки вернулись, они были другими. Не скрип, а тихий, едва различимый шепот. Не из гостиной. Из угла. Из холодного угла. Я не мог разобрать слов. Это был просто шипящий поток.
Я попытался избавиться от источника. Взял коробку с театром теней, чтобы выбросить на мусорку внизу. Лифт сломался. Я пошёл по лестнице. На третьем пролёте лампочка мигнула и погасла. В темноте я услышал позади себя, на пару ступеней выше, сухой, шелестящий шаг. Как будто кто-то идёт по картону. Я бросился бежать вниз. Коробку я так и не выбросил. Принёс обратно. Инстинкт сказал, что это хуже. Я поставил её на место. В ту ночь скрипов не было. Был шепот. Чётче. Он складывался в фразу, повторяемую на разные лады: «…дай форму… дай сцену…»
Я окончательно перестал спать. Коллеги на работе спрашивали, не болен ли я. Я отмахивался. Я начал видеть аномалии и вне дома. На работе на мониторе, среди чертежей, на секунду проявлялась чёрная, угловатая тень, не отбрасываемая никаким объектом в офисе. В окне соседнего дома, напротив моего, в одной и той же квартире, где, как я знал, жила пожилая пара, я начал замечать в темноте силуэт. Он всегда стоял у окна. И, кажется, всегда был повёрнут лицом ко мне. Даже ночью. Я купил бинокль. Это была не фигура человека. Это была плоская, чёрная проекция, похожая на мою картонную фигурку Петрушки, но в человеческий рост. И она смотрела.
Мой рационализм треснул. Я понял, что имею дело не с галлюцинацией. Я стал исследовать историю дома, района. В городском архиве, в пыльных подшивках, я наткнулся на короткую заметку 50-х годов. На месте нашего жилого массива до войны была небольшая артель, делавшая игрушки и реквизит для передвижных театров. В 1937 году мастерская сгорела. Погиб мастер-кукольник, известный своими причудливыми, «слишком живыми», как писали, теневыми представлениями. Заметка упоминала, что все его работы сгорели. Все.
Я вернулся к коробке. Впервые внимательно изучил её дно. Под слоем старого бархата была деревянная основа. И на ней выжжена метка, которую я раньше не замечал. Не буквы. Схематичное изображение: круг, а внутри него — две концентрические спирали, расходящиеся из центра, как две закрученные тени. И дата: 1936. Это была не просто игрушка. Это был инструмент. Или, может быть, клетка.
«Дай форму… дай сцену…» Шепот в углу стал навязчивым. Я понял, что это не просьба. Это инструкция. Они (оно?) были тенями без источника. Им нужна была форма, чтобы проявиться. Мои картонные фигурки были шаблонами. Моя квартира стала сценой. А я… я был и зрителем, и механиком, который по неведению запустил представление. Они не вселились в фигурки. Они использовали их как якоря, как точки входа в эту реальность. И теперь, укоренившись, хотели большего. Настоящей сцены. Настоящей игры. С живыми актёрами.
Кульминация была тихой. Прошлой ночью. Я сидел в гостиной, в полной темноте, без камер, без записей. Просто ждал. Часы показывали 3:17. Тишина не наступила. Вместо неё из холодного угла послышался чёткий, ясный звук. Не шепот. Звук unfolding — разворачивания, раскрытия. Как будто развернули огромный лист чёрной бумаги.
И я увидел. Тень на стене. Не отбрасываемая ничем в комнате. Она была двумерной, как мои фигурки, но огромной, во всю стену. Это была абстрактная, угловатая форма, постоянно преломляющаяся, как кристалл, отбрасывающий другие, меньшие тени. И эти меньшие тени двигались. Они разыгрывали сцену. Я узнавал сюжет. Это была пародия на мою жизнь. Тень, похожая на меня, сидела за теневой партой, пила тень кофе, шла по теневой улице. А вокруг, изгибаясь по стенам, потолку, полу, наблюдали другие. Сотни. Толпа теневых зрителей. Они были безлики, но я чувствовал на себе тяжесть их внимания. Это был не взгляд. Это было всасывание, поглощение. Они не просто смотрели на мою жизнь — они её изучали, как спектакль, чтобы потом воспроизвести. Или заменить.
Я не мог пошевелиться. Я был пригвождён к креслу не страхом, а чем-то иным — самой геометрией пространства, которое вокруг меня искривилось, подчиняясь их двухмерной логике. Представление длилось, может, минуту. Потом большая тень на стене сложилась, свернулась в себя с тем же бумажным шелестом. Меньшие тени растворились. Свет от уличного фонаря снова упал на привычные очертания комнаты.
Я остался сидеть. Цена знания была проста: я увидел Игру. И теперь я навсегда часть её репертуара. Я больше не просто зритель. Я — персонаж. Возможно, подневольный актёр.
Сегодня утро. Я сделал то, что должен был сделать инженер. Я составил протокол. Этот текст. Внешне всё как всегда. Я позвонил на работу, сказал, что беру отгул. Съездил в магазин. Мир функционирует. Солнце светит. Люди суетятся. Но я вижу трещины. Иногда на секунду периферийным зрением я замечаю, как тень человека на асфальте движется не в полном соответствии с его походкой. На долю секунды отстаёт или делает лишнее микро-движение. Я слышу в белом шуме ветра не тот, едва уловимый, шелестящий ритм. И я постоянно, постоянно чувствую взгляд. Не из холодного угла. Он отовсюду. Из любой затемнённой поверхности. Они теперь знают мой «узор». И наблюдение — часть процесса.
Коробку я не уничтожил. Я положил её обратно на полку. Выбрасывать её теперь смертельно опасно. Это шлюз. Его нужно держать под контролем. Я установил в квартире яркое, равномерное освещение без единого тёмного угла. Это новое правило №1. Свет должен гореть всегда.
Я больше не Артём Калинин, инженер, верящий в статику. Я — смотритель. Страж портала, который сам же и открыл. Я изменился необратимо. Я живу в мире, который лишь притворяется трёхмерным и устойчивым. Под тонкой плёнкой реальности пульсирует иная геометрия, плоская, безжалостная и голодная до форм. Они не злы. Они просто иные. И наша реальность для них — сцена, декорации, реквизит. А мы… мы — куклы, чьи силуэты так удобно отбрасывать на стену. Иногда я ловлю себя на том, что мои движения становятся чуть более резкими, угловатыми, как будто я невольно копирую их эстетику. Я боюсь однажды посмотреть в зеркало и увидеть не своё отражение, а чёткий, чёрный силуэт.
Катарсиса нет. Есть только ледяное, окончательное знание. Занавес не опустится. Спектакль идёт всегда. И все мы в нём играем, даже не подозревая, что за нами следят из царства теней, жаждущих обрести форму.
Дорогой читатель, это всё, что я успел записать. Я не знаю, что это было и безопасно ли теперь. Если читаешь это… проверь, закрыта ли дверь. И если ночью услышишь тот же звук, что и я — сухой, шелестящий скрип, будто картон трётся о картон — не ищи его источник. Просто притворись, что спишь. И никогда, слышишь, никогда не играй с тенями в полной темноте. Они могут начать играть с тобой.