Бывший муж живёт в моей квартире с новой женой, и суд не может его выселить уже два года.

Два года. Семь судов. Ноль результата.

Я стою у двери собственной квартиры и слышу, как внутри смеются. Громко, нагло. Вика заливается тоненьким голоском, Олег ей что-то отвечает — не разобрать, но интонация довольная. Из-под двери тянет жареным луком. Картошка. Они всегда жарят картошку по субботам, я уже выучила этот распорядок.

Ключ входит в скважину, прокручивается наполовину и упирается в мёртвую точку. Замок новый. С момента моего ухода они сменили его трижды. В прошлый раз был «барьер», теперь стоит какой-то с сувальдами — я погуглила, такие ставят на склады. Боятся, что я ворвусь. И правильно боятся.

Я звоню.

Музыка внутри стихает. Слышен шум воды — выключили кран. Потом шаги. Олег открывает не сразу, минуты полторы, специально тянет, чтобы я постояла под дверью как просительница.

Он в старых трениках, которые я покупала ему на Озоне три года назад, когда мы ещё жили вместе. Серая футболка с пятном на животе. Волосы взлохмачены, но глаза нахальные, с прищуром. Смотрит так, будто это я у него в гостях, а не он у меня.

— О, Ленусь, — тянет он. — Ты опять? Мы же через Илью Борисовича всё согласовали. Тебе адвокат не передал?

Я молчу. В прихожую выходит Вика.

На ней мой халат. Я узнала его сразу — вишнёвый, с японскими журавлями, я купила его в «Домотеке» перед самой командировкой, надевала три раза. Дорогой, между прочим. Халат завязан криво, она явно второпях накинула. Вика мельком взглянула на меня и тут же опустила глаза в пол. У неё привычка такая: никогда не смотреть прямо. Даже когда в суде давала показания, что они тут живут законно и я сама их пригласила, она всё время смотрела в свои сжатые пальцы.

— Елена Владимировна, — говорит она тихо. — Вы чай будете? Мы только картошку пожарили.

У меня внутри всё переворачивается.

— Я буду ключи, — говорю я. — Оригиналы. И халат сними.

Олег усмехается, облокачивается плечом о дверной косяк.

— Ленусь, ты бы хоть предупреждала, что приедешь. Мы тут, ну, не одеты. А ключи мы тебе отдадим, как только суд решит. Ты же знаешь, мы люди подневольные, нам юрист сказал ничего не предпринимать до апелляции.

— У тебя нет апелляции, — напоминаю я. — Суд перенесли, потому что ты принёс справку, что у тебя давление двести.

— Ну болею я, — он картинно трёт висок. — Нервная работа. Ты же знаешь, у меня сейчас стресс. Вика в положении, за квартиру платить надо. Мы тут, между прочим, за свой счёт ремонт сделали.

— Ремонт? — я не выдерживаю. — Ты стену кувалдой пробил, когда розетку переносил! У тебя даже разрешения на перепланировку нет!

— Это я для стиралки, — перебивает он. — Ты же не хочешь, чтоб у твоего будущего племянника вещи в тазу стирали?

Я смотрю на его лицо, и мне кажется, что я сейчас ударю. Никогда в жизни никого не била, даже в школе, а тут чувствую, как кулаки сами сжимаются. Олег это видит, но даже не шевелится. Знает, что не ударю. Я всегда отступала.

— Олег, — говорю я медленно, почти по слогам. — Квартира моя. Документы на меня. Ипотека на мне. Ты выписан ещё при разводе. Я требую, чтобы вы освободили помещение в течение суток.

Вика вдруг поднимает голову.

— Елена Владимировна, ну куда мы пойдём? У Олега только временная регистрация у матери, а мать в двушке с братом живёт, там коридор завален, там ребёнку дышать нечем. Мы же не чужие люди, вы же сами нас пустили…

— Я пустила Олега, — перебиваю я. — На две недели. Пока он якобы решал вопрос с продажей своей доли в родительской квартире. Два года назад.

— Ну продажа затянулась, — Олег пожимает плечами. — Кризис, сама знаешь.

Я достаю телефон. Набираю участкового, майора Сазонова. У него уже, наверное, мой номер в «избранном». Он берёт трубку после пятого гудка, голос уставший, будто я его с обеда подняла.

— Елена Владимировна, вы опять у них?

— У двери стою, Сергей Петрович. Пускать не хотят. Замки сменили.

— Законной силы решения суда о выселении у вас пока нет, так?

— Нет, но есть определение об обеспечительных мерах…

— Елена Владимировна, — перебивает он. — Ну вы сами юрист, должны понимать. Обеспечительные меры — это запрет на совершение сделок. А впускать вас или не впускать — это гражданско-правовые отношения. Вы их сами пустили, добровольно. Идите в суд.

— Я хожу в суд два года, — мой голос срывается.

— Вот и ходите дальше. Как решение вступит в силу — тогда приходите, будем выселять. А пока я не могу. Извините.

Он отключается. Я смотрю на тёмный экран.

Олег ухмыляется:

— Ну что, Сазонов опять послал? Слушай, Лен, может, зайдёшь? Правда, картошка горячая. Вика с сальцем сделала, как ты любишь.

Вика дёргает его за рукав, шепчет что-то. Он отмахивается.

Я разворачиваюсь и иду к лифту. Спиной чувствую их взгляды. И только когда двери лифта закрываются, позволяю себе выдохнуть.

На первом этаже я сажусь на лавочку у подъезда. Руки дрожат. Я достаю папку с документами, которую таскаю с собой уже два года. Свидетельство о праве собственности, брачный договор (спасибо адвокату, что настоял тогда), решение суда о расторжении брака, выписка из домовой книги, где Олег значится уже полтора года как «бывший жилец, выписан по решению суда». И десяток определений — о переносе заседания, об отказе в рассмотрении по существу, о возврате иска.

Семь заседаний за два года. Ноль решений.

Первый раз он не пришёл, сослался на больничный. Второй раз пришёл, принёс справку об инвалидности — купил, конечно, в частной клинике, но судья приняла. Третий раз судью заменили, начали сначала. Четвёртый раз он подал встречный иск о признании за ним права пользования, потому что «проживал длительное время и делал ремонт». Пятый раз заявил, что у него нет другого жилья, и попросил отсрочку на год. Шестой раз принёс справку о беременности Вики. Седьмой раз просто не явился, прислал представителя, который попросил перенос в связи с занятостью в другом процессе.

Я сижу на лавочке, смотрю на своё отражение в тёмном стекле подъездной двери. Женщина тридцати четырёх лет с хорошей стрижкой, в приличном пальто. С папкой, в которой двухлетняя борьба за собственную квартиру. И ноль результата.

Мимо проходит соседка с пятого этажа, баба Зина. Останавливается.

— Лена, ты опять? — она качает головой. — Всё никак?

— Всё никак, Зинаида Ивановна.

— А я слышала, он её в роддом скоро повезёт. Может, когда родит, они сами съедут?

Я не отвечаю. Мы обе знаем, что не съедут.

— Ты бы, Лена, не приходила одна, — советует баба Зина. — Ты вон мужиков каких-нибудь найми. Или этих, коллекторов.

— Они не коллекторы, Зинаида Ивановна. И их услуги незаконны.

— А то, что они с тобой делают, законно? — она прищуривается. — Суд не может, участковый не хочет. Девка в твоём халате ходит. Ты же квартира хозяйка, а стоишь тут, как попрошайка.

Я сглатываю ком.

— Найду, — говорю я. — Обязательно найду.

Баба Зина уходит, шаркая тапками. А я остаюсь сидеть напротив двери, за которой пахнет моей картошкой, висит мой халат, а чужие люди доедают мою субботу.

Два года. Семь судов.

И конца этому пока не видно.

Илья Борисович назначил встречу на девять утра. Я приехала раньше на полчаса, села в коридоре на жесткий диван, обтянутый дерматином болотного цвета. В приемной пахло кофе и усталостью. Секретарь Оксана громко пережевывала бутерброд с колбасой и делала вид, что не замечает меня. Мы с ней уже знакомы. За два года я изучила этот кабинет лучше, чем собственную кухню.

Илья Борисович открыл дверь ровно в девять. Высокий, сутулый, в пиджаке, который помнит лучшие времена. Очки он носил на шнурке, и они болтались на груди как маятник. Лицо у него всегда было усталое, даже утром.

— Елена Владимировна, заходите.

В кабинете ничего не изменилось. Те же стопки дел на подоконнике, тот же фикус в углу, который Оксана поливает раз в месяц, отчего листья у него желтые и поникшие. На столе Ильи Борисовича лежали разбитые очки. Он перехватил мой взгляд, взял их, покрутил в пальцах и отложил в сторону.

— Внук вчера добегался. Всё не соберусь в мастерскую.

Он сел в кресло, я напротив. Между нами на столешнице — моя папка, пухлая, с торчащими из-под обложки разноцветными стикерами. Я знаю каждый лист в этой папке. Знаю, где какая пометка, какой судья что сказал, на какой странице заключение экспертизы, доказавшее, что справка Олега об инвалидности — липа. Экспертиза ничего не решила. Судья просто сказала: «У сторон есть время урегулировать спор мирно».

— Я вчера опять ездила к ним, — сказала я. — Стояла под дверью. Олег в моих трениках, Вика в моём халате. Вы бы видели его лицо. Он знает, что я ничего не могу сделать.

Илья Борисович молчал. Он всегда молчит, когда я начинаю жаловаться. Ждет, пока выговорюсь. Я выговорилась.

— Елена Владимировна, — он открыл папку, хотя помнит ее наизусть. — Давайте еще раз пройдемся по фактам. Без эмоций. Квартира принадлежит вам на праве собственности, приобретена до брака, приватизирована на вас, получена в дар от бабушки. Это бесспорно.

— Бесспорно, — подтвердила я.

— Олег Владимирович выписан из квартиры решением мирового судьи от пятнадцатого марта позапрошлого года. Решение вступило в законную силу. Он не член вашей семьи. Родственником не является. Брачные отношения прекращены.

— Прекращены.

— Однако, — Илья Борисович поднял указательный палец, — он проживает в квартире непрерывно с момента вашего отъезда в командировку. Два года и четыре месяца. Факт проживания никем не оспаривается, в том числе вами, поскольку вы ежемесячно оплачивали коммунальные услуги, рассчитанные исходя из количества проживающих.

— Я оплачивала, потому что иначе начисляли пени. У меня ипотека, Илья Борисович. Кредитная история.

— Я понимаю. Но суд трактует это как ваше согласие на проживание. Формально вы не заявляли категорический отказ. Вы не писали заявление в полицию о незаконном проникновении, потому что он проник законно — вы сами открыли дверь.

— Я открыла дверь, потому что у него не было ключей! Я пустила его на две недели, пока он решит вопрос с продажей доли в материнской квартире.

— Слова. Где подтверждение? Переписка, где вы ограничиваете срок? Диктофонная запись, где он обязуется съехать через четырнадцать дней?

Я молчала. Переписка была. Я даже скриншоты делала. «Олег, это максимум две недели, у меня ипотека, мне ремонт делать». Он отвечал: «Ленусь, конечно, я найду квартиру, я уже риелтора нанял». Но это не юридический документ. Это просто слова в мессенджере. Судья сказала: недостаточно доказательств.

— Теперь главное, — Илья Борисович снял очки со шнурка, надел, хотя они разбитые, и так и сидел, глядя на меня сквозь треснувшее стекло. — У Олега Владимировича отсутствует иное жилое помещение, пригодное для проживания. Мать проживает в двухкомнатной квартире с его братом и семьей брата. Прописать его к себе она не может — там уже учтена норма площади. Собственного жилья у него нет, на учете как нуждающийся он не состоит. Суд не может выселить человека на улицу, если у него нет альтернативного жилья.

— А у меня есть? — мой голос дрогнул. — У меня ипотека на двадцать лет. Я плачу за квартиру, в которой не могу жить.

— Это не аргумент для суда. Суд смотрит на баланс интересов. У вас есть право собственности. У него — право на жилище, пусть и не основанное на законе, но фактически сложившееся. Судья женщина, ей шестьдесят, она помнит девяностые, когда людей выкидывали на мороз. Она не подпишет решение, из-за которого на улице окажется беременная женщина.

— Вика забеременела уже после того, как я подала иск.

— Неважно. На момент рассмотрения дела беременность есть. Значит, суд будет ее учитывать.

Я смотрела на фикус. На его пожухлые листья. У меня дома, в той квартире, где теперь живет Олег с Викой, на подоконнике в кухне тоже стоял фикус. Бабушкин. Я покупала для него специальную лампу, потому что зимой света мало. Интересно, они его поливают? Или тоже выкинули, как комод?

— Что мне делать? — спросила я. — Два года. Семь заседаний. Я сменила трех адвокатов, вы четвертый. Не в обиду вам.

— Не в обиду, — кивнул Илья Борисович. — Я вам сразу сказал: дело небыстрое, решение неочевидное. Вариантов у нас несколько.

Он загнул палец:

— Первый. Ждать, пока ребенок родится и достигнет трех лет. Суды неохотно выселяют семьи с малолетними детьми. Это может затянуться еще на три года.

Я замотала головой.

— Второй. Предложить им компенсацию за переезд. Деньги на съем, например. Помочь найти жилье. Олег Владимирович может согласиться, если сумма будет достаточной.

— У меня нет денег. Я ипотеку плачу.

— Тогда третий. Искать основания для признания его утратившим право пользования помимо отсутствия у него жилья. Например, систематическое нарушение прав соседей, порча имущества, неоплата коммунальных услуг.

— Я плачу за коммуналку.

— Вы платите. Они не платят. Это ваш договор с ресурсоснабжающими организациями. Формально долг за ЖКУ растет у вас. Олег к нему отношения не имеет. Суд это не заинтересует.

Я закрыла лицо руками.

— Илья Борисович, я больше не могу. Я приезжаю в эту квартиру, а там чужая жизнь. Мои книги на полках, но я боюсь их попросить, потому что он скажет: ты же нам подарила. Я ничего не дарила. Я просто уехала в командировку на полгода. Мне предложили проект в Казахстане, хорошие деньги, я думала, закрою часть ипотеки. Олег тогда приполз: Ленусь, у меня временные трудности, мать с братом разругался, поживу немного, ты же не зверек. Я и не зверек. Я открыла дверь.

— Знаю, — тихо сказал Илья Борисович. — Я ваше дело не первый месяц веду.

— Тогда скажите мне честно. Шанс есть?

Он долго смотрел на меня поверх разбитых очков.

— Шанс есть всегда. Но вы должны понять одну вещь, Елена Владимировна. Суд — это не справедливость. Суд — это процедура. Выигрывает не тот, кто прав. Выигрывает тот, кто правильно прошел все этапы, собрал нужные бумаги, не пропустил сроки, не дал слабину. Вы дали слабину, когда пустили его. Вы дали слабину, когда платили за свет и воду. Вы дали слабину, когда не подали в суд сразу, как вернулись из командировки, а ждали еще три месяца, надеялись, что он сам уйдет.

— Я надеялась.

— Надежда — плохой адвокат. От нее одни убытки.

Он отодвинул папку.

— Давайте работать. У нас есть встречный иск Олега о признании права пользования. Судья к нему склоняется, потому что боится оставить беременную на улице. Наша задача — доказать, что беременность — это не индульгенция, а сознательное ухудшение своего положения. Вика знала, что квартира не принадлежит Олегу, знала, что идет суд, знала, что собственник против проживания. Это не добросовестное заблуждение, это злоупотребление правом.

— Как это доказать?

— Переписка. Свидетели. Показания, что она была осведомлена. У вас есть что-то, подтверждающее, что вы говорили с ней о незаконности ее проживания?

Я задумалась.

— Я писала ей в вотсап. Когда узнала, что она переехала. Просила повлиять на Олега.

— Сохранилось?

— Я удалила. Думала, зачем мне это.

Илья Борисович вздохнул.

— Больше так не делайте. Ничего не удаляйте. Ничего не стирайте. Каждая цифровая крошка может стать доказательством.

Он перевернул несколько листов в папке.

— У меня есть идея. Нестандартная. Мы подаем иск о возмещении убытков за пользование жилым помещением. Рассчитываем сумму, исходя из рыночной ставки аренды за два года. Это почти миллион рублей.

— Они не заплатят.

— Не заплатят. Но мы создадим долг. Суд признает, что они пользовались вашим имуществом без законных оснований и извлекли выгоду. Это изменит оптику. Сейчас судья видит: бедные молодые люди, вот-вот родят, злая бывшая жена гонит их на мороз. Когда мы предъявим иск на миллион, бедные молодые люди станут должниками. А должников суды не любят.

Я смотрела на него и впервые за два года почувствовала что-то похожее на надежду.

— Это сработает?

— Не знаю. Но это лучше, чем сидеть и ждать, пока у них родится тройня.

Он протянул мне лист бумаги.

— Вот расчет. Посмотрите, все ли верно. Я взял ставку сорок тысяч в месяц — средняя по нашему району за двушку. Двадцать восемь месяцев. Почти миллион сто.

Я взяла лист. Цифры плыли перед глазами.

— А если они подадут встречный иск? Олег говорил, что я обязана его содержать, потому что он инвалид.

— Пусть подает. У него справка от невролога с формулировкой «хроническая головная боль». Это не инвалидность. Это диагноз. С таким не дают группу. Я запросил данные из бюро МСЭ — на учете он не состоит. Справку он купил, это мы докажем.

— Почему мы не сделали этого раньше?

— Делали. Судья сказала: вопрос инвалидности не относится к предмету спора. Сейчас отнесется. Потому что иск о взыскании неосновательного обогащения — это деньги. А когда речь о деньгах, судьи внимательнее смотрят на документы.

Он снял разбитые очки, положил на стол.

— Елена Владимировна, я должен вас предупредить. Это не быстро. Еще полгода минимум. Возможно, год. Возможно, они подадут апелляцию, потом кассацию. Олег Владимирович показал себя как профессиональный тяжущийся. Он изучил кодекс, знает, какие бумаги нести, чтобы отложить заседание. Он будет тянуть до последнего.

— Я знаю.

— Вы готовы?

Я посмотрела на фикус. На разбитые очки. На стопки дел на подоконнике — чужие жизни, чужие квартиры, чужие бывшие мужья, которые не хотят уходить.

— Я хочу их выставить, — сказала я. — Не наказать, не посадить, не получить с них миллион. Я просто хочу зайти в свою квартиру, включить чайник и выпить чай в тишине. Чтобы никто не спрашивал: Ленусь, а ты надолго? Чтобы никто не надевал мой халат. Я хочу, чтобы они ушли. Любой ценой.

Илья Борисович кивнул.

— Тогда начинаем готовить новый иск. Оксана! — крикнул он в приемную. — Принесите бланк искового заявления. И кофе. Покрепче.

Оксана принесла кофе в пластиковом стаканчике. Кофе был холодный и горький, но я пила его как лекарство.

Мы просидели в кабинете до обеда. Илья Борисович диктовал формулировки, я записывала. В иск надо было включить всё: расчет арендной платы, коммунальные платежи, уплаченные мной за период их проживания, расходы на восстановление замков, которые они сломали, когда меняли, расходы на оценку ущерба, госпошлину. Миллион сто двадцать три тысячи восемьсот сорок шесть рублей.

Я вышла из здания, когда начался дождь. Холодный, октябрьский, с мелкой противной моросью. Я подняла воротник и пошла к метро.

В кармане завибрировал телефон. Баба Зина.

— Лена, — зашептала она в трубку. — Я тут в подъезде мусор выносила, гляжу — они комод твой из квартиры выкатили. Тот, резной, бабушкин. В мусоропровод не лезет, они его к лифту придвинули, видно, на помойку тащить собрались. Я заглянула — а там ящик нижний выдвинут, и фотографии валяются. Старые, черно-белые. Я забрала, чтоб не пропали. Ты приедешь?

Я остановилась посреди тротуара. Люди обходили меня, толкали плечами, кто-то недовольно цыкнул.

— Приеду, Зинаида Ивановна. Сейчас приеду.

— Ты не кричи на них, — предупредила баба Зина. — Ты документы свои возьми. А то они и выкинут, и скажут — не было ничего.

Я нажала отбой.

Дождь усиливался. Я стояла под серым небом и смотрела, как вода стекает по стеклам витрины юридической консультации, которую я только что покинула.

Бабушкин комод. Бабушкины фотографии.

Значит, война. Настоящая.

Я приехала через час. Дождь усилился, перешёл в ливень, и пока я бежала от машины до подъезда, пальто промокло насквозь. Волосы прилипли к лицу, вода затекала за воротник. Я нажимала кнопку домофона дрожащими пальцами, и никак не могла попасть.

Баба Зина открыла сразу. Она стояла на площадке первого этажа, держала в руках старенький целлофановый пакет, и смотрела на меня с той особенной соседской жалостью, от которой хочется провалиться сквозь землю.

— Насквозь же промокла, — запричитала она. — Иди скорей, я чайник поставила. Простынешь ведь.

— Зинаида Ивановна, где фотографии?

— У меня, у меня. Ты не стой в мокром, раздевайся.

Она уже тащила меня в свою квартиру на первом этаже. У неё всегда пахло валокордином и старой мебелью, на стенах висели ковры с оленями, в углу стояла огромная фикусная пальма в кадке. Я бывала здесь ребёнком, когда бабушка посылала меня за солью или спичками. Тогда Зинаида Ивановна казалась мне древней старухой, хотя сейчас ей было всего семьдесят пять.

— Садись, — она подвинула табуретку. — Чай будешь? Я заварю крепкий, с малиной.

— Не надо чая. Покажите, что нашли.

Она вздохнула, полезла в сервант. Достала пакет, развернула его на столе.

Фотографии лежали россыпью. Я узнала их сразу. Вот бабушка с дедом в день свадьбы, тысяча девятьсот пятьдесят третий год. Дед в военной форме, ещё не демобилизовался, бабушка в простеньком белом платье, сшитом своими руками. Вот дед на фронте, сорок третий, подпись на обороте «перед Курской дугой». Вот моя мама маленькая, сидит на том самом комоде, который сейчас стоит у лифта. Вот я сама в первом классе, с бантами, бабушка рядом поправляет мне воротничок.

Я перебирала снимки, и руки тряслись уже не от холода.

— Ещё вот, — баба Зина выложила несколько потёртых конвертов. — Тут письма, кажется. Я не смотрела, неудобно. Только фотки эти подобрала, они на полу валялись, прямо у мусоропровода. А в комоде, может, ещё что-то есть, я не лазила.

— Как они это вынесли?

— Известно как. Выкатили комод, а он тяжёлый, я слышала — они его волоком тащили, ножками по полу скребли. Я дверь приоткрыла, глядь — а они у лифта стоят, дышат, матерятся. Она говорит: «Куда мы это денем, Олег? Давай просто тут оставим, дворник утром заберёт». А он: «Не ори, я всё сам». Ну я и вышла. Спросила: «Это вы чужое имущество на помойку выносите?». Он сразу побелел. Говорит: «Наше, мы из квартиры выбрасываем хлам». А я говорю: «Квартира-то не ваша, хозяева знают?». Он тогда замолчал, дверь лифта открыл и затащил комод обратно. А фотки эти укатились под батарею, он и не заметил. Я уж потом, когда они ушли, подняла.

— Куда они комод дели?

— В квартиру обратно вкатили, видимо. Я не видела, за дверью стояла. Но в подъезде нет.

Я сжала в руке фотографию деда. Он смотрел с выцветшего снимка спокойно и устало. Прошёл войну, потерял ногу под Кёнигсбергом, потом тридцать лет проработал на заводе, строил этот самый дом. И умер за год до моего рождения. Я никогда его не видела, только на этих карточках.

— Зинаида Ивановна, — сказала я. — Спасибо вам. Я не знаю, как…

— Да ладно, — она махнула рукой. — Ты главное, Лена, не плачь. Они того не стоят.

Я не плакала. Я смотрела на фотографии и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, холодное, очень злое.

— Я пойду к ним, — сказала я.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Лена, ты одна, а их двое. Может, участкового позвать?

— Участковый скажет: гражданско-правовые отношения.

Баба Зина поджала губы, но спорить не стала. Только сунула мне в руку пакет с фотографиями и письмами.

— Спрячь сначала, — велела она. — А то придёшь с ними ругаться, а они у тебя пакет вырвут и порвут. Им ничего не стоит.

Я послушалась. Сунула пакет в свою сумку, застегнула молнию. Пальто всё ещё было мокрым, но я уже не чувствовала холода.

— Я с тобой, — вдруг сказала баба Зина. — Не одна пойдёшь. Я в свидетели пойду, если что. Мне семьдесят пять, мне терять нечего.

Я хотела отказаться, но она уже накидывала на плечи старую болоньевую куртку, ярко-синюю, с оторванным капюшоном.

Мы поднялись на лифте. Я смотрела на цифры этажей и считала про себя: четыре, пять, шесть. Моя квартира была на седьмом.

Дверь мне открыла Вика. На ней всё ещё был мой халат, и я увидела, что пуговица на груди держится на нитке. Она явно не собиралась её пришивать.

— Елена Владимировна, — она отступила на шаг. — А мы вас не ждали.

— Где комод?

Она замялась, обернулась в глубину коридора.

— Олег! — позвала она негромко.

Он появился не сразу. Шаркающие шаги, потом его лицо выглянуло из-за её плеча. Увидел меня, увидел бабу Зину, и физиономия его вытянулась.

— Ленусь, ты чего как с обыском? Мы ничего не нарушаем.

— Где комод?

— Какой комод?

— Бабушкин. Резной. Который вы пытались выкинуть.

Он изобразил удивление. Плохо изобразил, фальшиво, с переигрыванием.

— А, этот. Так это мы не выкидывали, мы его переставить хотели. Он старый, рассохся весь, мы его в кладовку решили убрать, пока ты не приехала. Чтобы не мешал.

— В кладовку. На помойку.

— Ну, ты вечно придираешься. Не на помойку, а к лифту, чтоб удобней было перенести. Мы его в комнату закатили обратно, если хочешь посмотреть — проходи.

Он отступил, пропуская меня в прихожую. Я вошла.

В квартире пахло жареной картошкой, которая, видимо, была вчера. И ещё чем-то кисловатым. На вешалке висели куртки — его и её, мои куртки висели в шкафу, который они заперли на ключ. Я проходила мимо и видела всё, что изменилось за два года. Мои тапки, керамические, купленные на ярмарке, стояли у входа — затоптанные, стоптанные задники. На полке для обуви валялись его кроссовки и её балетки, мои сапоги они, видимо, убрали куда-то, где я их не увижу.

Я прошла в комнату. Комод стоял на прежнем месте, у стены напротив окна. Но он был пуст. Все ящики выдвинуты, часть вырвана с корнем и валялась рядом. На полу — обрывки газет, которыми бабушка застилала дно. Пуговицы, старая катушка ниток, сломанная расчёска.

— Вы его сломали, — сказала я.

— Он уже сломанный был, — Олег пожал плечами. — Мы ничего не ломали, он сам.

Я подошла ближе. Провела рукой по резной крышке. Бабушка говорила, что этот комод достался ей от её матери, делали его на заказ ещё до революции, мастер из немецкой слободы. В войну они с дедом прятали в нём документы и сухари. Я помню запах его дерева, смешанный с запахом бабушкиных духов «Красная Москва».

— Где фотографии? — спросила я тихо.

— Какие фотографии? — Олег переглянулся с Викой.

— Те, что лежали в комоде. Старые, в конвертах. Чёрно-белые.

— Не было там никаких фотографий. Ты что-то путаешь, Ленусь.

Я обернулась к Вике. Она стояла у двери, вжав голову в плечи, и смотрела в пол. Её пальцы теребили пояс халата, накручивали его и распускали.

— Вика, — сказала я. — Ты видела фотографии. Они были в нижнем ящике, слева.

Она молчала.

— Вика, — повторила я. — Я не требую их вернуть. Я просто хочу знать, где они.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я не трогала.

— Она не трогала, — подхватил Олег. — Я трогал. Там всякий хлам был старый, я выкинул. Не думал, что тебе нужно. Ты бы сказала, мы бы оставили.

— Я бы сказала. Если бы ты спросил.

— Ну извини, не догадался.

Он улыбнулся. Та самая улыбка, которую я помнила ещё по нашему браку. Уверенная, наглая, с прищуром. Улыбка человека, который знает, что ему всё сойдёт с рук.

— Ты понимаешь, что это не просто фотографии? — мой голос сел. — Это память. Мой дед воевал. Бабушка его ждала. Этого больше нет и никогда не будет.

— Ленусь, у всех деды воевали. Мой тоже воевал. Мы же не храним всякое старьё.

Я смотрела на него и вдруг поняла: он действительно не понимает. Для него это просто старые бумажки, засохшие цветы, пожелтевшие снимки. Хлам, который занимает место. Он выкинул мою память так же спокойно, как выкинул бы просроченный йогурт из холодильника.

— Я подам в суд, — сказала я. — За уничтожение личного имущества. За моральный ущерб.

Олег рассмеялся.

— Ленусь, ну ты даёшь. Какое уничтожение? Где вещдоки? Ты сама сказала — фотографий нет. Я их не видел, Вика не видела. Может, ты их сама выкинула, когда уезжала, а теперь на нас вешаешь.

— Их видела Зинаида Ивановна.

Мы обе обернулись к бабе Зине. Она стояла в дверях комнаты, маленькая, ссутуленная, в своей синей куртке. И смотрела на Олега так, будто он был тараканом, которого она собиралась прихлопнуть.

— Видела, — твёрдо сказала она. — Фотографии валялись у мусоропровода. Я их подобрала. И комод ваш я видела, как вы его тащили.

— А вы, бабуля, поменьше бы по чужим квартирам лазили, — Олег скрестил руки на груди. — Подглядывать за людьми нехорошо.

— Я полвека в этом доме живу, — голос бабы Зины дрогнул от обиды. — Меня ещё твоя мать в подоле принесла, когда мы с её матерью в одной очереди за хлебом стояли. Кто ты такой, чтоб мне указывать?

— Всё, хорош, — Олег махнул рукой. — Ленусь, ты высказалась? Мы тебя услышали. Комод цел, ничего мы не ломали, фотографии — извини, бывает. Давай без скандала. У Вики давление поднялось.

Вика действительно побледнела. Она прижимала руку к животу, смотрела куда-то в сторону, и мне вдруг стало её жаль. Всего на секунду. Потом я вспомнила халат, комод, фотографии, и жалость ушла.

— Я подам в суд, — повторила я. — Это не угроза. Это обещание.

— Подавай, — Олег зевнул, демонстративно прикрывая рот ладонью. — Ты наш бюджет не знаешь, что ли? У нас денег нет. Присудишь ты нам миллион, а взять неоткуда. В тюрьму не посадят, имущества нет. Только время потеряешь.

— Увидим.

Я развернулась и вышла в коридор. Баба Зина за мной.

В дверях я остановилась.

— Халат, — сказала я, не оборачиваясь. — Верни.

Вика молчала. Я обернулась. Она стояла в прихожей, всё так же теребя пояс.

— Халат, — повторила я. — Мой. Вишнёвый. С журавлями.

Она медленно развязала пояс, стянула халат с плеч. Под ним оказалась дешёвая майка и спортивные штаны. Она протянула мне халат, не глядя в глаза.

— Я его стирала, — тихо сказала она. — Он чистый.

Я взяла халат. Молча сложила, сунула в пакет, который баба Зина достала из кармана куртки. Будто знала, что пригодится.

Мы вышли на лестничную клетку. Дверь за нами захлопнулась, щёлкнул замок.

— Не плачь, — снова сказала баба Зина. — Не смей при них плакать.

— Я не плачу.

— Вот и умница.

Мы спустились на лифте вниз. На первом этаже баба Зина взяла меня за руку.

— Зайди ко мне, — сказала она. — Чай всё-таки попей. И волосы высуши. Вон, как вымокла.

Я зашла. Села на табуретку, взяла в руки горячую кружку. Баба Зина суетилась у плиты, хотя чай уже был заварен, просто не знала, куда себя деть.

— Я позвоню адвокату, — сказала я. — Завтра же.

— Позвони.

— Он говорит, это надолго. Ещё на год, может, больше.

— А ты думала, они быстро съедут? — баба Зина повернулась ко мне. — Такие не съезжают быстро. Таких выносить надо. В прямом смысле.

Я молчала.

— Ты не бойся, Лена. Ты права, а они нет. Правда всё равно победит.

— Вы правда так думаете?

Она помолчала, потом поставила чайник на плиту, хотя он только что кипел.

— Не знаю, — честно сказала она. — В моей жизни правда не всегда побеждала. Но если за неё бороться, у неё хоть шанс есть.

Я допила чай. Поблагодарила, пообещала зайти ещё. Вышла в подъезд, села в машину, долго сидела, глядя в одну точку.

В сумке лежал пакет с фотографиями. Я достала одну, ту, где дед перед Курской дугой. Вгляделась в его лицо.

— Я не сдамся, — сказала я вслух. — Ты меня слышишь? Я не сдамся.

Он молчал, конечно. Он вообще никогда ничего не говорил, только смотрел с выцветшей бумаги спокойно и устало, как Илья Борисович в своём кабинете.

Я завела машину и поехала домой. Не в ту квартиру, на седьмом этаже. В другую, которую снимала уже почти год, потому что жить с ними под одной крышей было выше моих сил.

По пути я набрала Илью Борисовича.

— Алло, — ответил он устало.

— Илья Борисович, я хочу подать ещё один иск. О возмещении ущерба. Уничтожение личного имущества, моральный вред. У меня есть свидетель.

— Елена Владимировна, — он вздохнул. — Мы же договаривались, сначала иск о неосновательном обогащении. Не распыляйтесь.

— Это не распыление. Это личное.

Он помолчал.

— Что случилось?

Я рассказала. Про комод, про фотографии, про халат, который всё-таки забрала. Про Олега, который улыбался.

— Понимаю, — сказал он. — Но вам нужно понять другое. Вы сейчас в состоянии аффекта, это плохой советчик. Подавать иски надо с холодной головой.

— У меня холодная голова. У меня внутри всё замёрзло.

— Тем более. Приезжайте завтра, обсудим стратегию. Один иск или два, в каком порядке подавать. Соседка ваша, Зинаида Ивановна, она готова дать показания?

— Готова.

— Хорошо. Завтра в десять. Оксана запишет.

— Спасибо.

— Не за что. До завтра.

Он отключился. Я ехала по вечернему городу, мимо мокрых витрин и жёлтых фонарей, и думала о том, что два года назад я верила: всё решится само собой. Олег поживёт немного и уйдёт. Мы разведены, у нас общих детей нет, квартира моя — какие могут быть проблемы?

Я была наивной дурой.

Дома я разложила фотографии на столе. Перебирала их одну за другой, раскладывала по годам, по событиям. Бабушкин альбом пропал вместе с комодом — наверное, тоже выкинули или засунули куда-то, где я не найду. Но у меня остались эти снимки, которые баба Зина подобрала у мусоропровода.

Я сфотографировала каждую на телефон. Отправила себе на почту, в облако, на флешку. Потом аккуратно сложила в новый плотный конверт, подписала: «Бабушка, дедушка, мама».

В ту ночь я почти не спала. Лежала и смотрела в потолок, слушала, как за окном шумит дождь. И вспоминала.

Как мы с Олегом познакомились на дне рождения подруги. Как он красиво ухаживал, носил цветы, говорил, что я особенная. Как мы поженились через полгода, расписались тихо, без свадьбы. Как я предложила ему переехать ко мне, потому что у него была съёмная квартира и вечные проблемы с деньгами.

Как он сначала помогал по дому, потом перестал. Как начал задерживаться на работе, потом нашёл работу лучше и задерживался ещё больше. Как я платила ипотеку, а он говорил: «Ленусь, у тебя зарплата больше, тебе проще».

Как я устала, подала на развод, и он удивился: «Вроде же всё нормально было». Но спорить не стал, подписал бумаги, съехал к матери. А через месяц вернулся с сумкой и сказал: «Ленусь, мать ссорится с братом, там война, дай пожить две недели. Я квартиру сниму, мне риелтор уже ищет».

Я поверила. Я всегда ему верила.

На часах было три ночи, когда я наконец провалилась в сон.

Разбудил меня звонок телефона.

— Елена Владимировна? — голос незнакомый, женский. — Вас беспокоят из следственного отдела полиции. Вы можете подъехать сегодня для дачи объяснений?

Я села на кровати, пытаясь сообразить, что происходит.

— По какому вопросу?

— По заявлению гражданина Олега Владимировича Титова. Он обвиняет вас в самоуправстве и угрозе физической расправы.

Я молчала.

— Алло? Вы меня слышите?

— Слышу, — сказала я. — Во сколько подъехать?

— Желательно до обеда. Кабинет двести двадцать три.

Я положила трубку.

Он не стал ждать завтрашнего дня. Он ударил первым.

Утром я не стала пить кофе. Руки дрожали, и я боялась обжечься. Вместо этого я долго стояла под горячим душем, пытаясь согреться, но холод всё равно сидел где-то внутри, под рёбрами, и не уходил.

Я надела строгий костюм, тот, в котором обычно хожу в суд. Серый пиджак, юбку до колена, закрытые туфли. Волосы убрала в пучок. Нанесла макияж — ровно столько, чтобы не выглядеть больной и замученной. В зеркало на меня смотрела уверенная женщина лет тридцати пяти. Только глаза выдавали. Глаза смотрели испуганно.

Я вышла из дома за час до назначенного времени и всё равно опоздала. Долго не могла найти место для парковки, объезжала дворы, потом сдалась и оставила машину на платной стоянке у торгового центра. Шла пешком под мелким противным дождём, и туфли сразу промокли.

Отдел полиции располагался в старом здании с облупившейся краской на фасаде. Я толкнула тяжёлую дверь, вошла в вестибюль. Пахло сыростью, табаком и чем-то кислым. На входе сидел молодой лейтенант, лениво листал бумаги.

— Я к следователю, — сказала я. — Кабинет двести двадцать три.

— Вам назначено?

— Да. По заявлению Титова.

Он мазнул по мне взглядом, кивнул, пропуская. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком на второй этаж. Коридор был длинный, с низким потолком, лампы дневного света гудели устало и раздражённо.

Кабинет двести двадцать три находился в самом конце. Дверь была приоткрыта, оттуда доносились голоса. Я узнала один из них сразу. Олег.

Я остановилась на секунду, перевела дыхание. Потом постучала и вошла.

Кабинет оказался маленьким, заставленным шкафами с папками. У окна стоял стол, за столом сидела женщина лет сорока, короткая стрижка, усталые глаза, на плечах — китель. Следователь. Напротив неё, на стульях, примостились Олег и Вика. Олег сидел развалившись, нога на ногу, всем видом показывая, кто тут хозяин положения. Вика жалко сжималась на краешке стула, смотрела в пол.

— Елена Владимировна? — следователь подняла на меня взгляд. — Проходите, садитесь. Я майор Соболева.

Она указала на свободный стул. Я села, положила на колени сумку. Старалась не смотреть на Олега.

— Итак, — майор Соболева перевела взгляд с меня на Олега и обратно. — Гражданин Титов обратился с заявлением о самоуправстве и угрозах. Я обязана провести проверку. Буду задавать вопросы, вы отвечаете. Постарайтесь без эмоций, только факты.

Олег хмыкнул. Я сцепила пальцы в замок.

— Гражданин Титов, — майор повернулась к нему. — Изложите суть.

Олег картинно вздохнул, поправил воображаемые манжеты. На нём была чистая рубашка, выглаженная — Вика постаралась. Выглядел он как примерный семьянин, которого обижает злая бывшая жена.

— Я проживаю в квартире по адресу Ленина, сорок пять, квартира семьдесят два, — начал он. — Проживаю на законных основаниях, с согласия собственника. Собственник — моя бывшая жена, Елена Владимировна. Мы в хороших отношениях, она не возражала против моего проживания и проживания моей гражданской супруги.

Я открыла рот, но майор подняла руку, останавливая меня.

— Далее.

— Вчера Елена Владимировна явилась по месту моего проживания, — продолжал Олег. — Устроила скандал, обвиняла меня в краже каких-то фотографий, которых я никогда не видел. Требовала, чтобы мы с Викой немедленно освободили квартиру. Когда я отказался, она начала угрожать.

— Что именно она говорила?

— Сказала: «Я вас выкину на улицу. Вы у меня попляшете. Суд тебя, гада, всё равно достанет». Я воспринял это как угрозу физической расправы. У меня беременная супруга, ей вредны такие стрессы. У неё вчера давление подскочило, мы даже скорую вызывали.

Вика согласно кивнула, не поднимая глаз.

— Вы вызывали скорую? — уточнила майор.

— Да, вчера вечером. Приезжали, давление померили, сказали — нервное. В карточку записали.

— Документы предоставите?

— Обязательно.

Майор Соболева сделала пометку в блокноте. Повернулась ко мне.

— Елена Владиминовна, ваша версия.

Я глубоко вздохнула.

— Квартира принадлежит мне на праве собственности. Брачные отношения с гражданином Титовым прекращены два года назад. Он выписан из квартиры по решению суда. Проживает там без законных оснований, поскольку я, находясь в командировке, разрешила ему временное проживание на две недели. Две недели растянулись на два года.

— Разрешение было устным?

— Да. Но есть переписка в мессенджере.

— Предоставите?

— Предоставлю.

Я достала телефон, нашла тот самый диалог, протянула майору. Она пробежала глазами по экрану, кивнула, записала что-то.

— Касательно угроз. Вы угрожали гражданину Титову?

— Я сказала, что подам в суд за уничтожение моего имущества. Это не угроза, это намерение защищать свои права законными способами.

— Что за имущество?

Я рассказала про комод, про фотографии, про бабушкины письма. Голос дрожал, но я старалась говорить спокойно, ровно, как учил Илья Борисович: только факты, никаких эмоций.

— Свидетель есть? — спросила майор.

— Есть. Соседка, Зинаида Ивановна Смирнова, пенсионерка, проживает в первом подъезде на первом этаже. Она видела, как Титовы выносили комод, и подобрала фотографии, которые они выбросили.

— Она готова дать показания?

— Готова.

Олег перебил:

— Бабка старая, путает всё. Никто ничего не выбрасывал. Комод мы просто переставляли, фотографий не видели. Она, может, с закрытыми глазами ходит, ей восемьдесят лет.

— Семьдесят пять, — сказала я. — И память у неё отличная.

Майор постучала ручкой по столу.

— Гражданин Титов, в вашем заявлении также указано самоуправство. Конкретизируйте.

Олег оживился.

— Она отключила свет и воду в квартире. В прошлом месяце. Мы сидели без света три дня, без воды неделю. У меня беременная жена, ей нужны нормальные бытовые условия. Пришлось воду в пятилитровках из магазина таскать. Я обращался в управляющую компанию, там подтвердят.

— Елена Владимировна, это правда?

— Правда. Я как собственник подала заявку на приостановление подачи коммунальных услуг в связи с наличием задолженности по оплате ЖКУ. Долг висит на мне, я его оплачиваю, но начисления идут на четверых проживающих. Поскольку ответчики не компенсируют мне эти расходы, я имею право ограничить потребление ресурсов в принадлежащем мне помещении.

— Задолженность подтверждена документально?

— Да. Есть справка из ЕИРЦ.

Майор снова сделала пометку.

— Это самоуправство, — настаивал Олег. — Она не имеет права нас без света оставлять. Мы там живём, это наше законное место жительства, суд ещё не решил вопрос.

— Суд не решил вопрос, потому что вы его затягиваете, — не выдержала я. — Семь заседаний за два года. Справки о мнимой инвалидности, неявки, отводы судьям.

— Это моё законное право защищаться.

— Это злоупотребление правом.

— Тише, — майор повысила голос. — Я сказала: без эмоций.

Мы замолчали. В кабинете стало тихо, только гудели лампы дневного света.

Майор Соболева смотрела в свои записи, потом перевела взгляд на меня.

— Елена Владимировна, у вас действительно есть право ограничивать потребление ресурсов в вашей квартире. Но если судом будет установлено, что граждане Титов и его сожительница проживают там на законных основаниях, ваши действия могут быть квалифицированы как самоуправство. Пока суд не принял решения, вопрос остаётся открытым.

— То есть я должна оплачивать их коммунальные услуги? — спросила я. — Два года? Три? Пять?

— Я не даю юридических консультаций. Я констатирую факты.

Она отложила ручку.

— По заявлению гражданина Титова будет проведена проверка. Опрос свидетелей, истребование документов. По результатам примем решение — возбуждать уголовное дело или отказать. Уведомление получите в установленный срок.

— Это всё? — Олег разочарованно вытянул шею. — А как же угрозы? Она мне угрожала.

— Угроза подать в суд не является уголовно наказуемым деянием, — устало пояснила майор. — Если бы она сказала: «Я вас убью», — это было бы другое. А «я подам в суд» — это реализация гражданских прав.

Олег недовольно замолчал. Вика по-прежнему смотрела в пол.

— Свободны, — сказала майор. — Все.

Я встала, поправила сумку на плече. В дверях Олег поравнялся со мной и тихо, почти ласково, сказал в самое ухо:

— Ленусь, ты зря это затеяла. Только хуже сделаешь. У тебя и так ипотека, адвокат денег стоит, а ты ещё иски штампуешь. Себе дороже.

Я не ответила. Вышла в коридор и пошла к лестнице, стараясь не ускорять шаг и не срываться на бег.

На улице дождь кончился, но небо оставалось серым и низким. Я села на скамейку у входа в отдел, достала телефон. Руки тряслись так, что я едва попала пальцем в экран.

— Илья Борисович, — сказала я, когда он ответил. — Он написал на меня заявление. Я только что из полиции.

— Знаю, — спокойно ответил адвокат. — Мне уже сообщили. Вы как?

— В порядке.

— Врёте.

Я промолчала.

— Елена Владимировна, это нормальная тактика. Противник прощупывает оборону. Хочет вас вывести из равновесия, заставить ошибиться, наговорить лишнего. Вы наговорили?

— Кажется, нет.

— Умница. Теперь слушайте меня. Я сегодня подам наш иск о неосновательном обогащении. Заявление Титова — это не проблема, это возможность. Мы подадим встречное заявление о заведомо ложном доносе. Он обвинил вас в угрозах, не имея доказательств. Это статья 306 УК РФ.

— Сработает?

— Не сразу. Но осадочек останется. И у следователя, и у судьи. Там, где проходят встречные уголовные дела, судьи внимательнее смотрят на мотивы сторон.

Я слушала его ровный, усталый голос, и мне становилось спокойнее.

— Что мне делать дальше?

— Жить. Работать. Платить ипотеку. И не ездить к ним без меня или без понятых. Вы им только поводы даёте.

— Я поняла.

— До завтра.

Он отключился. Я убрала телефон и посмотрела на серое небо.

Вечером позвонила баба Зина.

— Лена, — голос у неё был взволнованный. — Ты ко мне завтра придёшь? Я следователю обещала показания дать. Придёшь или как?

— Приду, Зинаида Ивановна. Обязательно приду.

— А то я одна боюсь. Они же злые, Лена. Я сегодня в магазин вышла, а эта, Вика, у подъезда стояла. Увидела меня и отвернулась. Но я видела, как она на меня смотрела. Нехорошо смотрела.

— Я приду, — повторила я. — Не бойтесь.

— Я не боюсь, — обиженно сказала баба Зина. — Я за тебя боюсь. Ты молодая, у тебя жизнь впереди. А у меня уже всё позади, мне терять нечего.

Я не нашлась, что ответить.

Ночью мне приснился дед. Он сидел на бабушкином комоде, курил папиросу, хотя при жизни, говорят, не курил. Смотрел на меня усталыми глазами с той самой фотографии.

— Не сдавайся, — сказал он. — Мы не из таких передряг вылезали.

Я проснулась в три часа ночи и долго лежала, глядя в потолок.

За окном начинался новый день.

Я проснулась в шесть утра от собственного сердцебиения. Не открывая глаз, уже знала: сегодня день, которого я боялась и ждала одновременно. Баба Зина будет давать показания.

Я лежала в темноте, слушала, как за стеной сосед включает кофемашину. Размеренный быт чужих людей, у которых всё просто. Утром кофе, вечером ужин, а между ними ни судов, ни бывших мужей, ни комодов, выброшенных на помойку.

Я села на кровати, нашарила телефон. Илья Борисович прислал сообщение вчера поздно вечером: «Завтра в десять к вам приедет следователь. Беседу будут проводить на дому у Смирновой. Ваше присутствие желательно, но не обязательно. Я буду».

Я ответила: «Я буду обязательно».

В половине девятого я уже стояла у подъезда бабы Зины. Дверь открыла сама Зинаида Ивановна, одетая по-праздничному — в темно-синее платье в мелкий цветочек, волосы приглажены, на щеках румянец. Она явно волновалась, но старалась этого не показывать.

— Ты чего так рано? — спросила она. — Следователь к десяти обещала.

— Я просто посижу с вами. Если не прогоните.

— Глупости говоришь. Чай будешь?

Я кивнула, и мы пошли на кухню.

Пока баба Зина грела чайник, я рассматривала её квартиру. Здесь ничего не менялось годами. Те же занавески в крупный горох, те же фикусы на подоконниках, тот же ковёр с оленями на стене. Я сидела на табуретке, той самой, на которой просидела в прошлый раз, и чувствовала странное успокоение. Будто время здесь остановилось где-то в конце восьмидесятых, до всех моих ошибок, разводов и судов.

— Ты не бойся, Лена, — баба Зина поставила передо мной кружку. — Я всё как есть расскажу. Я врать не умею.

— Я не боюсь, Зинаида Ивановна. Я за вас боюсь.

— А за меня не надо. Меня бояться нечему.

Она села напротив, обхватила ладонями свою кружку, помолчала.

— Я вот что думаю, — сказала она. — Ты на них в суд подала. За эти, за арендные платежи. Это хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. Потому что раньше ты всё терпела. Терпела и молчала. Думала, само рассосётся. А с такими, как твой Олег, не рассасывается. Их надо давить. Законно, но давить.

Я смотрела на неё и удивлялась. Баба Зина никогда не была суровой. Всю жизнь проработала бухгалтером в ЖЭКе, растила сына, потом внуков. Я помнила, как она пекла пирожки и угощала всех соседских детей. И вот сейчас эта мягкая, добрая женщина говорила мне: дави.

— Вы не боитесь? — спросила я. — Они же мстительные.

— Боюсь, — честно сказала она. — Но у каждого человека есть характер. Просто он долго спит, а потом просыпается. У меня вот проснулся.

Она допила чай, убрала кружку в раковину.

— Слышала я, он в полицию на тебя написал. Глупость, конечно, но осадочек остался. Ты не переживай, Лена. Я следователю всё объясню.

Ровно в десять в дверь позвонили.

Баба Зина пошла открывать, я осталась на кухне. Слышала, как она здоровается, как щёлкает замок, как в прихожей разуваются гости. Потом в кухню вошла майор Соболева, за ней Илья Борисович.

— Доброе утро, — сказала следователь. — Присаживайтесь.

Она села на тот же стул, где только что сидела я, достала блокнот, диктофон. Я пересела ближе к окну. Илья Борисович остался стоять в дверях, скрестив руки на груди.

— Зинаида Ивановна, — начала майор. — Вы понимаете, что даёте показания в рамках проверки по заявлению гражданина Титова и по факту возможного уничтожения имущества?

— Понимаю, — баба Зина сидела прямо, сложив руки на коленях.

— Расскажите, что вы видели позавчера, десятого октября.

Баба Зина перевела дыхание.

— Я мусор выносила. Время было где-то около шести вечера. Подхожу к мусоропроводу, а они стоят у лифта. Он и она. И комод этот рядом.

— Какой комод?

— Бабушкин, Ленин. Резной, тёмный, старинный. Я его с детства помню. Он всегда в большой комнате стоял, у окна.

— Они его выносили?

— Выкатили. Он тяжёлый, они его волоком тащили, ножки по полу скребли. Я сразу поняла: на помойку тащат. А комод не простой, он старый, дореволюционный. Бабушка Ленина его ещё от своей матери получила.

— Вы с ними разговаривали?

— Говорила. Спросила: вы чужое имущество на помойку выносите? А он, Олег этот, говорит: наше, хлам выбрасываем. А я говорю: квартира не ваша, хозяева знают? Он тогда замолчал, злой стал, и комод обратно в лифт закатил.

— А фотографии?

— Фотографии я уже после нашла. Когда они ушли, я глянула — а под батареей, у мусоропровода, карточки валяются. Старые, чёрно-белые, некоторые прямо на полу, некоторые в конвертах. Я подобрала, Лене отдала.

— Сколько было фотографий?

— Много. Я не считала, но штук двадцать-тридцать точно.

— Они могли выпасть случайно?

Баба Зина покачала головой.

— Какое там случайно. Ящик нижний, видно, выдвинули, и всё повытряхивали. Пуговицы, нитки, бумаги. И фотографии. Неаккуратно так, наспех. Будто не вещи перебирали, а мусор выбрасывали.

Майор записывала. Илья Борисович молчал, но я видела, как он кивает, одобряя каждое слово бабы Зины.

— Зинаида Ивановна, — продолжила Соболева. — А до этого случая вы замечали что-то необычное в поведении жильцов квартиры семьдесят два?

Баба Зина задумалась.

— Они постоянно скандалят, — сказала она. — Не при посторонних, конечно. Но стены тонкие, я слышу. Он на неё кричит, она плачет. А потом тихо, и она ходит заплаканная. Я, когда в магазин хожу, мимо их окон прохожу. Видела, как он её толкнул однажды. Не сильно, но толкнул. Она к стене прижалась, руки подняла.

— Вы это видели собственными глазами?

— Видела. Давно, месяца два назад.

— Почему не сообщили?

Баба Зина пожала плечами.

— А кому сообщать? Участковый? Он разве поможет? Скажет: семейные разборки, идите миром. Я не маленькая, я жизнь прожила.

Майор сделала ещё одну пометку.

— Хорошо. Вернёмся к десятому октября. Вы передали найденные фотографии Елене Владимировне?

— Передала. В тот же день.

— В её присутствии их кто-то ещё видел?

— Я видела, — сказала я. — И она видела. Мы вместе их рассматривали у Зинаиды Ивановны на кухне.

— Фотографии сейчас у вас?

— У меня.

— Предоставите для приобщения к материалам проверки?

Я посмотрела на Илью Борисовича. Он кивнул.

— Предоставлю.

Майор закрыла блокнот.

— Зинаида Ивановна, я запишу ваши показания, потом вы прочитаете и подпишете. Всё правильно?

— Всё правильно, — твёрдо сказала баба Зина. — Я за свои слова отвечаю.

Она подписывала бумаги дрожащей рукой, но без запинки. Когда майор собралась уходить, баба Зина вдруг спросила:

— А ему за это что будет?

— Кому?

— Олегу этому. За комод, за фотографии. Есть за это наказание?

Майор Соболева замялась.

— Если будет доказано, что имущество уничтожено умышленно, это статья сто шестьдесят восьмая Уголовного кодекса. Но там сумма ущерба должна быть значительной.

— А сколько это — значительная?

— Больше двухсот пятидесяти тысяч.

Баба Зина посмотрела на меня, потом на следователя.

— Комод антикварный. Ему цена — тысяч пятьсот, не меньше. Я в ЖЭКе работала, у нас жильцы квартиры продавали, я знаю. А фотографии? Это же память. Это не оценишь.

— Я понимаю, — сказала майор. — Но в рамках проверки мы устанавливаем стоимость. Назначат экспертизу.

— Экспертизу, — повторила баба Зина. — Долго?

— Обычно месяц-полтора.

Баба Зина вздохнула.

— Всё у вас долго.

Майор ничего не ответила. Она попрощалась и ушла.

Илья Борисович задержался в дверях.

— Вы сегодня молодцом, Зинаида Ивановна, — сказал он. — Чётко, без воды. Хороший свидетель.

— Я не свидетель, — строго сказала баба Зина. — Я соседка. Просто правду говорю.

— Это самое ценное.

Он вышел. Я осталась сидеть на кухне, смотреть, как баба Зина собирает со стола пустые кружки.

— Устала я, Лена, — вдруг сказала она. — Не физически, а внутри. Будто камень ворочала.

— Я понимаю.

— Иди. Тебе к адвокату, наверное, надо.

— Надо.

— Иди. Я потом позвоню, если что.

Я обняла её, чувствуя, какая она маленькая и хрупкая под этим ситцевым платьем.

— Спасибо вам, Зинаида Ивановна.

— Ладно, иди.

Я ушла.

На улице меня ждал Илья Борисович. Он стоял у подъезда, курил, глядя куда-то вверх. Увидел меня, выбросил сигарету.

— У вас есть возможность оценить комод? — спросил он без предисловий. — Экспертиза, конечно, сделает, но нам нужно заявить стоимость в иске. Хотя бы предварительно.

— Я попробую.

— Сделайте. И фотографии сфотографируйте. Каждую отдельно. Это вещдоки.

— Вы думаете, это поможет?

Он посмотрел на меня устало.

— Я не знаю, Елена Владимировна. Может быть, нет. Но когда у вас на руках есть доказательства, противнику труднее врать.

Он уехал, а я осталась стоять у подъезда, глядя на окна своей квартиры на седьмом этаже. Шторы были задёрнуты, новые, я такие не покупала. На подоконнике стояла какая-то фигурка — то ли кошка, то ли собака. Тоже не моя.

Я зашла в подъезд, села в лифт и нажала седьмой этаж.

Дверь открыл Олег. Без удивления, будто ждал.

— Заходи, — сказал он. — Раз пришла.

Я зашла.

В квартире было чисто. Не так, как при мне — при мне всегда был лёгкий творческий беспорядок, книги на диване, плед, небрежно накинутый на кресло. Сейчас всё стояло по линеечке. Диван ровно у стены, подушки треугольниками, на журнальном столике — салфетка. Чужая, вязаная крючком.

— Садись, — Олег указал на кресло. — Поговорим?

Я не села.

— Я пришла за вещами.

— За какими?

— Мои вещи. Книги. Одёжда. Техника.

— Ленусь, мы ничего твоего не брали. Всё в шкафу, в комнате. Забери, пожалуйста. Нам твои вещи не нужны.

Он говорил спокойно, даже дружелюбно. Я знала эту интонацию. Так он разговаривал, когда хотел что-то получить.

— Где ключ от шкафа?

Он помедлил, потом достал из кармана связку, отомкнул один маленький ключик.

— Держи.

Я взяла ключ, подошла к шкафу. Открыла.

Мои вещи висели плотной группой, сдвинутые к самому краю. Куртки, пальто, платья. Я провела рукой по ткани — всё на месте. Даже норковая шапка, которую я носила два раза, лежала на верхней полке в коробке. Я выдохнула.

— Видишь, — сказал Олег из-за спины. — Мы ничего не трогали. Мы не воры.

Я не ответила. Я взяла несколько вешалок, сняла пальто, куртку, два платья. Аккуратно сложила на диване. Олег не мешал, стоял в стороне, скрестив руки.

— Ты на меня заявление написала, — сказал он. — В полицию. За фотографии.

Я молчала, продолжая разбирать шкаф.

— А ведь их могло и не быть, Ленусь. Фотографий этих. Могла бы просто забрать вещи и уйти. Зачем тебе война?

— Это ты начал войну, — сказала я. — Когда выкинул комод.

— Да комод мы не выкидывали. Переставить хотели. А фотографии, если честно, я не видел. Может, Вика их куда убрала? Она у меня неразумная, могла и выкинуть по ошибке.

— Ты врёшь.

— Ну вру, — он вдруг улыбнулся. — Допустим. И что дальше? Докажи. Соседка твоя, бабка старая, она в суде говорить будет? А кто ей поверит? У неё память плохая, возраст.

— У неё прекрасная память.

— Посмотрим.

Я сняла с полки коробку с обувью. Сапоги, туфли — всё на месте. Я поставила коробку на пол, рядом с одеждой.

— Ты знаешь, — сказал Олег, — а Вика правда беременна. Не вру. Уже третий месяц. Мы на следующей неделе на первое УЗИ пойдём. Хочешь фото? Я скину.

— Не хочу.

— Зря. Ты бы могла стать крёстной. Шучу, конечно.

Он засмеялся. Я смотрела на его смеющееся лицо и думала: как я могла быть замужем за этим человеком? Я его любила? Или просто боялась остаться одна?

— Ты меня презираешь, да? — спросил он вдруг серьёзно. — Думаешь, я альфонс, живу за твой счёт.

— Я так не думаю. Я знаю.

— А зря. Я просто попал в сложную ситуацию. У меня работа нестабильная, мать с братом квартиру не поделили, прописка временная. Мне нужно где-то жить, пока я на ноги встану. А ты — самый близкий человек. Мы же с тобой семья были.

— Были.

— Ну были. Это же не отменяет того, что было. Я тебя правда любил.

Я закрыла шкаф. Повернулась к нему.

— Ты меня не любил. Ты любил, чтобы за тобой ухаживали, готовили, стирали, платили ипотеку. И чтобы не задавали лишних вопросов. Это не любовь.

Он не обиделся. Только пожал плечами.

— Думай как хочешь.

Я собрала вещи, уложила в два больших пакета, которые принесла с собой. Олег смотрел, не помогая.

— Знаешь, что я тебе скажу, Ленусь? — проговорил он, когда я уже стояла в дверях. — Ты всё равно проиграешь. Потому что у тебя нет главного.

— Чего?

— Жесткости. Ты добрая. Ты не можешь переступить через человека, даже если он плохой. Ты два года терпела, а могла бы выкинуть нас на улицу ещё в первый месяц. Но ты же жалела. И сейчас жалеешь.

Я смотрела на него и вдруг поняла: он прав. Я действительно жалела. Даже сейчас, когда ненавидела его, где-то глубоко внутри сидела эта дурацкая жалость к человеку, который когда-то был моим мужем.

— Я не хочу тебя переступать, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты ушёл. Это разные вещи.

— Одинаковые, — он улыбнулся. — Только с разными словами.

Я вышла в подъезд, захлопнув дверь.

Лифт долго не ехал, и я стояла на лестничной клетке, прижимая к себе пакеты с вещами. Слышала, как за дверью Олег кому-то звонит и говорит: «Да всё нормально, приходила, вещи забрала. Бабку свою натравила, ну и дура».

Лифт приехал. Я зашла, нажала первый этаж.

В машине я сидела долго, не заводила двигатель. Потом набрала Илью Борисовича.

— Я хочу подать на разграничение лицевых счетов, — сказала я. — Чтобы коммуналку начисляли отдельно. Я за свою долю буду платить, они за свою.

— Технически у вас нет долей, — устало ответил он. — Квартира целиком ваша. Вы не обязаны выделять им часть платежей.

— Я знаю. Но тогда у них будет свой долг. Перед управляющей компанией. Может, это их быстрее выселит?

— Не выселит. Но создаст дополнительные проблемы. Это хорошо.

— Значит, делаем.

— Делаем.

Он отключился, а я снова посмотрела на окна седьмого этажа.

Там зажёгся свет. Вика, наверное, готовит ужин. Или задергивает шторы, чтобы никто не видел, как они живут в чужой квартире.

Я завела машину и уехала.

Дома меня ждал сюрприз. На электронную почту пришло письмо от суда.

Иск о неосновательном обогащении принят к производству. Первое заседание назначено на пятнадцатое ноября.

Ровно через месяц.

Я перечитала письмо три раза, пытаясь поверить.

Потом открыла конверт с фотографиями, достала ту, где дед перед Курской дугой, и долго смотрела на его спокойное, усталое лицо.

— Месяц, — сказала я ему. — Остался месяц.

Дед молчал.

Но мне показалось, он улыбнулся.

Пятнадцатое ноября приближалось медленно, как поезд дальнего следования, который всё никак не мог добраться до станции. Каждый день я просыпалась с мыслью: осталось двадцать девять дней. Двадцать восемь. Двадцать семь.

Я работала, платила ипотеку за квартиру, в которой не жила, снимала чужую и каждую неделю ездила к Илье Борисовичу подписывать очередные ходатайства. Жизнь превратилась в бесконечный конвейер бумаг: заявления, уведомления, расписки, квитанции.

Олег молчал. Это пугало больше всего.

После того случая с комодом и фотографиями он словно исчез из моего информационного поля. Не звонил, не писал, не подавал новых исков. Даже участковый Сазонов, который обычно устало вздыхал при виде моего номера, ни разу не объявился. Тишина была неестественной, тягучей, как болотная вода.

— Он готовится, — сказал Илья Борисович, когда я поделилась с ним тревогой. — Такие, как ваш бывший, не сдаются. Они затаиваются перед решающим боем.

— Что он может сделать?

— Всё что угодно. Подкупить свидетеля, симулировать болезнь, нанять более агрессивного адвоката. Вариантов много.

— Вы меня пугаете.

— Я вас готовлю.

Мы сидели в его кабинете, и я в очередной раз перебирала бумаги, готовясь к заседанию. Иск о неосновательном обогащении лежал в отдельной папке с зелёной обложкой. Почти миллион сто тысяч рублей за два года проживания. Сумма, которую Олег никогда не выплатит, даже если суд её присудит. Но Илья Борисович объяснил: важен не столько сам долг, сколько факт его признания. Когда у человека появляется официальный статус должника, его статус в суде меняется.

— Судьи не любят должников, — повторил он свою любимую фразу. — Особенно тех, кто не платит за жильё, пока собственник надрывается с ипотекой.

За две недели до заседания я поехала к бабе Зине.

Она болела. Несерьёзно, по-стариковски — давление, сердце, погода. Но я видела, что та история с комодом и допросом её подкосила. Она держалась, не жаловалась, но глаза у неё стали усталые, потухшие.

— Ты чего приехала? — спросила она, открывая дверь. — Я же сказала, всё нормально.

— Чаю привезла. Хорошего, цейлонского, листового. Вы любите такой.

— Люблю, — она взяла пачку, повертела в руках. — Дорогой, наверное?

— Неважно.

Она вздохнула, но спорить не стала. Мы прошли на кухню, я поставила чайник, достала из пакета ещё и коробку конфет. Баба Зина посмотрела на неё с укоризной.

— Ты бы себя пожалела, Лена. На ипотеку копишь, адвокату платишь, а конфеты мне покупаешь.

— Вам нужно поправляться. Вы мне ещё на суде понадобитесь.

— На каком суде?

— По иску о неосновательном обогащении. Пятнадцатое ноября.

Она замерла с чашкой в руках.

— Мне туда прийти?

— Если сможете. Илья Борисович говорит, ваши показания очень важны. Вы свидетель того, что они живут там постоянно, что пользовались квартирой без моего согласия.

— Смогу, — твёрдо сказала баба Зина. — Я для этого дела и с кровати встану.

Она отхлебнула чай, помолчала.

— А ты Вику эту видела? — спросила она вдруг.

— Недавно нет.

— А я видела. Вчера в магазине. Она одна была, без него. Ходила между рядами, смотрела на цены и ничего не брала. Долго стояла у молочной витрины, потом взяла самый дешёвый кефир и хлеб. И ушла.

— И что?

— Не знаю, — баба Зина пожала плечами. — Может, и ничего. А может, не всё у них так гладко, как он рассказывает.

Я задумалась. Олег всегда умел создавать видимость благополучия. Даже когда мы жили вместе и денег не было от слова совсем, он носил дорогие часы — подделку за три тысячи, но издалека смотрелось убедительно. Он умел говорить так, будто у него всё схвачено, всё под контролем. Только счета почему-то всегда платила я.

— Вы думаете, у них проблемы?

— Я думаю, он её использует, — баба Зина поставила чашку на блюдце. — Так же, как тебя использовал. А она терпит, потому что боится остаться одна с животом.

— Это не моя проблема, — сказала я жёстче, чем хотела.

— Не твоя, — согласилась баба Зина. — Я просто к слову.

Чайник остыл, я подлила кипятка. За окном смеркалось, в квартире стало сумрачно, но баба Зина не зажигала свет. Сидела в полутьме, смотрела на огонёк газовой конфорки.

— Ты не думай, я её не защищаю, — сказала она. — Она плохого тебе сделала не меньше, чем он. В чужой дом пришла, чужого мужа увела, в чужом халате ходила. Это подло. Но мне её всё равно жалко.

— Мне нет.

— И правильно. Тебе себя жалеть надо. А она свой выбор сделала.

Мы просидели ещё с полчаса. Я допила чай, собралась уходить. Баба Зина проводила меня до двери.

— Ты на суд меня зови, — сказала она. — Я приду. Я всё расскажу, как было. Не бойся.

— Я не боюсь, — ответила я. И почти не соврала.

За неделю до заседания случилось то, чего я не ожидала.

Мне позвонила Вика.

Я смотрела на экран телефона и не верила своим глазам. Её номер у меня сохранился ещё с тех времён, когда я пыталась до неё достучаться, объяснить, что квартира моя, что Олег обманывает нас обеих. Она тогда не ответила ни на одно сообщение. А теперь звонила сама.

Я ответила на третьем гудке.

— Алло.

— Елена Владимировна, — голос у Вики был тихий, сдавленный. — Это Вика. Вы можете сейчас говорить?

— Могу.

— Я… мне нужно с вами встретиться. Одна. Без Олега.

Я молчала, переваривая услышанное.

— Пожалуйста, — добавила она почти шёпотом. — Это важно. Про вас.

— Где?

— В парке, у фонтана. Через час.

— Буду.

Я нажала отбой и долго сидела, глядя на потухший экран. Потом набрала Илью Борисовича.

— Она может быть подослана, — сказал он после паузы. — Чтобы спровоцировать вас на что-то или записать разговор.

— Я знаю.

— Но если говорит правду, это может быть полезно.

— Я пойду.

— Идите. Только включите диктофон в телефоне. И держитесь спокойно. Что бы она ни сказала.

Я включила диктофон, сунула телефон в карман пальто так, чтобы микрофон был снаружи. И поехала в парк.

Фонтан в октябре не работал. В чаше лежали мокрые листья, на бортике сидели голуби, равнодушные к холоду. Вика стояла у самого края, кутаясь в тонкую куртку, которая явно не грела. Увидела меня, шагнула навстречу.

— Спасибо, что пришли, — сказала она.

Я не ответила. Ждала.

Она переминалась с ноги на ногу, мяла в руках край рукава. Под глазами у неё залегли тени, лицо было бледным, почти серым.

— Я узнала про комод, — выдохнула она. — Про фотографии.

— И?

— Я не знала, что он их выкинул. Он сказал, что это старый хлам, что вы всё равно не приедете, не заберёте. Я думала, там правда никому не нужные вещи. А потом соседка ваша пришла, я увидела её лицо и поняла: это было важно.

Она говорила сбивчиво, глотая окончания. Я молчала.

— Я не оправдываюсь, — добавила она торопливо. — Я просто хочу, чтобы вы знали. Я не хотела вам зла.

— Ты носила мой халат, — сказала я. — Ты жила в моей квартире, спала на моей кровати, ела моими вилками. Ты не хотела мне зла? Ты просто его делала.

Она побледнела ещё сильнее.

— Я люблю его, — сказала она. — По-настоящему. Я знаю, вы не поверите, но это правда.

— Верю, — сказала я. — Только он тебя не любит. Он использует тебя так же, как использовал меня. Разница в том, что у меня была своя квартира, а у тебя нет даже своего халата.

Она закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Я смотрела на неё и чувствовала только усталость.

— Зачем ты меня позвала? — спросила я.

— Я хочу уйти от него, — глухо сказала она. — Но боюсь. Он говорит, что убьёт меня, если я уйду. И ребёнка не отдаст.

— Он не имеет права не отдать ребёнка. Ребёнок твой.

— Он говорит, что докажет, что я невменяемая. У него знакомый психиатр, он справку сделает. Я видела такие справки, он их вам в суд носил. Они ненастоящие, но судья поверила.

Я смотрела на её сжатые плечи, на тонкую куртку, на дешёвые ботинки, которые промокли от вечерней сырости. И понимала, что баба Зина была права. Жалеть её нельзя, но невозможно не жалеть.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила я.

— Помогите мне, — она подняла на меня глаза, красные, опухшие. — Вы юрист, вы знаете, как это делается. Куда пойти, что сказать. Я никого не знаю в этом городе, у меня только Олег.

— Почему ты решила, что я стану тебе помогать?

Она помолчала, потом сказала тихо:

— Потому что вы добрая. Олег всегда говорил: Ленка добрая, она не даст пропасть. Я сначала думала, это он так шутит. А потом поняла: он правду говорит. Вы действительно добрая. Иначе бы вы нас два года назад выставили, а не ждали, пока мы сами уйдём.

Я отвернулась. Смотрела на мёртвый фонтан, на голубей, на серое небо.

— Я не добрая, — сказала я. — Я просто слабая.

— Это не слабость, — тихо сказала Вика. — Я знаю, что такое слабость. Это когда позволяешь себя бить и молчишь. А вы не молчали. Вы пошли в суд. Вы боретесь.

Она всхлипнула.

— Я тоже хочу бороться. Но я не умею. Научите.

Я долго смотрела на неё. На её распухший нос, на дрожащие губы, на пальцы, которые всё ещё мяли край рукава. Где-то в глубине души шевельнулась знакомая жалость, та самая, о которой говорил Олег. Я подавила её.

— У тебя есть деньги? — спросила я.

— Нет.

— Жильё?

— Нет.

— Родственники?

— Мама в деревне, но у неё двое своих и муж пьёт. Я ей не нужна.

— Тогда план такой, — сказала я. — Завтра утром ты идёшь в женскую консультацию. Не ту, куда ты ходила с Олегом, а в другую, в соседнем районе. Говоришь врачу, что ты одна, что тебя бьют, просишь направление в кризисный центр. Там тебе помогут с жильём и с документами.

— А если он узнает?

— Узнает. Но ты к тому времени уже будешь в безопасном месте.

Она молчала, переваривая.

— А как же суд? — спросила она. — Ваш суд?

— А что суд?

— Я могу рассказать правду. Что комод он выкинул специально. Что фотографии я видела, они в нижнем ящике лежали, он их вытряхнул вместе с газетами. Я могу в суде это сказать.

Я посмотрела на неё внимательно.

— Зачем тебе это?

— Чтобы вы выиграли, — просто сказала она. — Чтобы он получил по заслугам. Чтобы больше никого не мучил.

Мы стояли друг напротив друга. Моросил мелкий дождь, Вика ёжилась, но не уходила.

— Я не прошу вас простить меня, — сказала она. — Я знаю, что вы не простите. Но я хотя бы попытаюсь исправить то, что сделала.

— Ты не исправишь, — сказала я. — Комод сломан, фотографии выброшены, два года моей жизни прошли в судах. Это не исправить.

— Я знаю.

— Но ты можешь попытаться спасти себя.

Она кивнула, размазывая слёзы по щекам.

— Я пойду завтра в консультацию, — сказала она. — Честно.

— Иди.

Она развернулась и пошла к выходу из парка. Куртка на ней была совсем тонкая, осенняя, не по погоде. Я смотрела ей вслед и думала о том, что через неделю у меня суд, на котором она может стать моим свидетелем. Или остаться женой моего бывшего мужа. Или исчезнуть в кризисном центре.

Я не знала, какой вариант лучше.

Через два дня Илья Борисович позвонил мне вечером.

— У нас проблема, — сказал он. — Олег подал ходатайство об отводе судьи.

— Что?

— Заявил, что судья Петрова заинтересована в исходе дела, поскольку её дочь работает в той же юридической консультации, что и я. Бред, конечно, дочери Петровой сорок лет, она замужем, живёт в другом городе. Но рассмотрение ходатайства займёт время. Заседание переносят.

— На сколько?

— Минимум на месяц.

Я села на стул, не чувствуя ног.

— Он узнал про Вику, — сказала я. — Наверняка узнал. И теперь пытается выиграть время.

— Скорее всего, — согласился Илья Борисович. — Но мы не можем это доказать.

— Что нам делать?

— Ждать. И готовиться. Чем больше он нервничает, тем больше ошибок совершит. Ходатайство об отводе — ошибка. Судья Петрова женщина обидчивая, такие вещи не прощает. Даже если отвод не удовлетворят, осадок останется.

Я сжимала телефон так, что побелели костяшки пальцев.

— Знаете, Илья Борисович, — сказала я. — Я устала ждать. Два с половиной года я только и делаю, что жду. Жду, когда он уйдёт сам. Жду, когда суд вынесет решение. Жду, когда он перестанет врать. Я больше не хочу ждать.

— Я понимаю.

— Нет, — перебила я. — Я сейчас не об этом. Я хочу сделать то, что должна была сделать два года назад. Я хочу приехать в эту квартиру и поменять замки. Прямо сейчас.

— Елена Владимировна, это самоуправство.

— Пусть.

— Вас привлекут к ответственности.

— Пусть. Мне уже всё равно.

В трубке повисла тяжёлая пауза.

— Хорошо, — сказал Илья Борисович. — Давайте сделаем это правильно. Завтра утром вы вызываете мастера, я приглашаю понятых и участкового в качестве независимого наблюдателя. Мы составляем акт вскрытия, опись имущества, обеспечиваем сохранность вещей ответчика. Это не самоуправство, это реализация права собственника на доступ в жилое помещение.

— Он снова подаст заявление в полицию.

— Подаст. Но на этот раз у нас будут свидетели и документы.

Я выдохнула.

— Хорошо. Завтра.

— Завтра.

Я отключила телефон и посмотрела в окно. За стеклом была ночь, чёрная, холодная. Где-то там, на седьмом этаже, горел свет в моей квартире. Олег пил чай, Вика, наверное, сидела в углу и боялась поднять глаза.

Завтра я верну себе свой дом.

Или умру, пытаясь это сделать.

Я не спала всю ночь.

Ворочалась, сбивала одеяло, потом вставала пить воду, снова ложилась и смотрела в потолок. Телефон лежал рядом на тумбочке, и я то и дело проверяла, не пропустила ли звонок или сообщение. Никто не звонил.

В пять утра я сдалась. Встала, включила чайник, долго стояла у окна, глядя на пустую утреннюю улицу. Фонари ещё горели, свет был жёлтый, сонный. Редкие машины проезжали, оставляя на мокром асфальте чёрные следы шин.

Ровно в семь я набрала Илью Борисовича.

— Я не передумала, — сказала я вместо приветствия.

— Я и не сомневался, — ответил он. — Мастер будет в девять. Участкового я предупредил, Сазонов обещал подойти к половине десятого. Понятые будут.

— Кто?

— Ваша соседка Зинаида Ивановна и ещё одна женщина с пятого этажа, я с ней переговорил, она согласна. Обычная процедура. Вы собственник, вы имеете право на доступ в жилое помещение. Смена замков не является выселением, это всего лишь обеспечение сохранности имущества.

— Вы сами в это верите?

— Не важно, во что верю я. Важно, что мы делаем это в рамках закона.

Он помолчал.

— Елена Владимировна, вы готовы к тому, что он будет сопротивляться? Вызвать полицию, написать новое заявление, обвинить вас во взломе?

— Готова.

— Тогда до встречи.

Я оделась быстро, почти не глядя в зеркало. Надела джинсы, свитер грубой вязки, удобные кроссовки. Волосы стянула в тугой хвост. Никакого макияжа, никаких украшений. Сегодня я шла на войну, а на войне не красят губы.

Мастер приехал без опозданий. Молодой парень в спецовке, с ящиком инструментов, молчаливый и сосредоточенный. Я объяснила задачу: входная дверь, замки нужно сменить полностью, старые снять, поставить новые, хорошие, надёжные. Он кивнул, спросил только: броненакладки ставить? Я сказала: ставьте самые дорогие.

У подъезда нас уже ждала баба Зина. Она стояла с бумажным пакетом в руках, одетая в ту же синюю болоньевую куртку с оторванным капюшоном.

— Я думала, ты без меня пойдёшь, — сказала она строго. — А я не могу. Я обещала.

— Я знала, что вы придёте, — ответила я.

Она кивнула и встала рядом, маленькая, ссутуленная, но с таким твёрдым выражением лица, что мастер покосился на неё с уважением.

В половине десятого подъехал Илья Борисович. Вышел из машины, оглядел нас всех, кивнул.

— Ждём Сазонова, — сказал он.

Участковый появился без пяти десять. Шёл не спеша, слегка прихрамывая, в руках держал потёртую кожаную папку. Лицо у него было усталое, с самого утра обречённое.

— Елена Владимировна, — сказал он вместо приветствия. — Вы уверены, что вам это надо?

— Уверена.

— Я не смогу защитить вас от иска. Если он подаст на возмещение ущерба за сломанные замки, суд может встать на его сторону.

— Пусть подаёт.

Сазонов вздохнул, развёл руками.

— Ваше право. Я здесь только как наблюдатель. Фиксирую факт, не более.

Мы поднялись на лифте. Седьмой этаж, знакомая дверь, за которой два с половиной года живёт чужая мне жизнь. Я смотрела на эту дверь и не узнавала её. Обивка новая, коричневая, дерматиновая. Глазок с широким углом обзора. Ручка блестящая, латунная. Всё чужое.

Я позвонила.

Долго никто не открывал. Я нажала ещё раз, потом ещё. За дверью было тихо, но я чувствовала, что они там. Слышала, как скрипнула половица в прихожей.

— Олег, — сказала я громко. — Я знаю, что ты там. Открывай.

Молчание.

— Я пришла сменить замки. У меня есть мастер, участковый и понятые. Это законно. Ты не имеешь права препятствовать собственнику в доступе в жилое помещение.

За дверью что-то упало. Потом щёлкнул замок.

Олег открыл резко, рывком. Он был небрит, в мятых спортивных штанах, в старой футболке, которую я помнила ещё по нашей совместной жизни. Глаза красные, злые.

— Ты охренела? — спросил он негромко. — Совсем уже?

— Я действую в рамках закона.

— Какой закон разрешает ломать двери?

— Я не ломаю. Я меняю замки в принадлежащем мне жилом помещении. Ваше присутствие здесь не даёт вам права препятствовать моим действиям как собственника.

Он перевёл взгляд на Илью Борисовича, на участкового, на мастера с ящиком инструментов. На бабу Зину, которая смотрела на него с тихой ненавистью.

— Вы все будете это покрывать? — спросил он. — Самоуправство?

— Гражданин Титов, — устало сказал Сазонов. — Елена Владимировна действует в рамках гражданского законодательства. Вы не являетесь членом её семьи, не имеете регистрации по данному адресу, ваше проживание здесь носит временный характер и оспаривается в суде. Собственник имеет право менять замки.

— У меня здесь вещи!

— Вещи будут описаны и переданы вам. Никто не посягает на ваше имущество.

Олег скрестил руки на груди, заслоняя проход.

— Я не пущу.

— Тогда я вызываю наряд, — Сазонов достал рацию. — Буду фиксировать воспрепятствование законным действиям. Вы этого хотите?

Олег смотрел на него, и я видела, как внутри него борется ярость и страх. Он привык побеждать словами, бумажками, отсрочками. А здесь стояли люди, которым было плевать на его слова.

Он отступил.

— Заходите, — процедил он. — Только потом не жалейте.

Я шагнула через порог.

В прихожей было темно. Вика стояла у стены, вжавшись в угол, и смотрела на меня расширенными глазами. На ней была моя футболка, старая, серая, с логотипом университета. Я узнала её. Я купила эту футболку пятнадцать лет назад, когда сдавала последний экзамен.

Я отвернулась.

Мастер прошёл к двери, начал работать. Сазонов встал у входа, делал пометки в блокноте. Илья Борисович диктовал понятым текст акта. Баба Зина стояла в стороне и молча смотрела, как старый замок выкручивают из двери.

Олег ушёл в комнату. Я слышала, как он ходит там, что-то двигает, шепчет. Потом вышел с телефоном в руке.

— Я звоню адвокату, — объявил он. — Вы все свидетели. Она вломилась в квартиру, где я проживаю на законных основаниях. Это самоуправство.

— Звоните, — сказал Илья Борисович, не оборачиваясь. — У вас есть на это право.

Олег набрал номер, отошёл к окну, заговорил быстро, раздражённо. Я слышала обрывки фраз: «да, прямо сейчас», «меняют замки», «участковый здесь», «подавай жалобу».

Я не слушала. Я смотрела на дверь, с которой мастер снимал старый замок. Тот самый, сувальдный, который они поставили год назад, чтобы я не могла войти. Я смотрела, как он откручивает шурупы, как отдирает броненакладку, как вытаскивает механизм.

— Готово, — сказал мастер. — Ставлю новый.

Он работал быстро, уверенно. Через двадцать минут в двери стоял новый замок — толстый, тяжёлый, с броненакладкой из закалённой стали. Мастер протянул мне ключи.

— Три комплекта, — сказал он. — Запасные сделаете, если нужно.

Я взяла ключи. Сжала в ладони, чувствуя, как холодный металл впивается в кожу.

— Теперь вы, — сказал Илья Борисович. — Акт.

Я подошла к столу, где он разложил бумаги. Расписалась в нескольких экземплярах. Понятые поставили свои подписи. Сазонов скрепил акт печатью.

— Всё, — сказал он. — Я поехал.

— Спасибо, Сергей Петрович.

— Не за что. — Он вздохнул. — Дня через три ждите нового заявления.

Он ушёл. Мастер собрал инструменты, получил оплату, тоже ушёл. В прихожей остались я, Илья Борисович, баба Зина и Олег с Викой.

Олег смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое. Не наглость, не привычная самоуверенность. Растерянность.

— Ключи дашь? — спросил он.

— Нет.

— А где я жить буду?

— Это не моя проблема.

Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Впервые за два с половиной года он молчал не потому, что тактически выжидал, а потому что не знал, что делать дальше.

Вика всё так же стояла у стены. Я посмотрела на неё. Она перехватила мой взгляд и чуть заметно кивнула.

— Я ухожу, — сказала я. — Дверь закрывайте изнутри на старый замок. Новые ключи только у меня.

Я вышла на лестничную клетку. Илья Борисович и баба Зина за мной.

Дверь за нами захлопнулась. Я слышала, как Олег задвигает щеколду старого замка, который ещё остался на двери, потому что мастер его не тронул. Завтра он, наверное, вызовет другого мастера, чтобы снова сменить замки. Но сегодня я выиграла.

— Поздравляю, — сказал Илья Борисович. — Первый шаг сделан.

Я смотрела на ключи в своей руке.

— Это только начало, — ответила я.

Вечером того же дня мне позвонила Вика.

— Елена Владимировна, — голос у неё был тихий, запыхавшийся. — Я сделала это. Я сегодня ходила в консультацию. Врач дал мне направление в кризисный центр. Меня берут.

— Когда поедешь?

— Завтра утром. Пока Олег на работе. Я соберу вещи и уеду.

— Он узнает.

— Узнает. Но я уже буду там. Адрес никому не скажут, даже ему.

Она помолчала.

— Я не забуду, что вы для меня сделали, — сказала она. — Я знаю, вы имеете право меня ненавидеть. Но я всё равно благодарна.

— Я тебя не ненавижу, — ответила я. — Я тебя просто не знаю.

Она всхлипнула.

— На суд я приду, — сказала она. — Обещаю. Расскажу всё, как было. Про комод, про фотографии, про то, как он заставлял мне врать. Всё расскажу.

— Ты уверена?

— Уверена. Я больше не хочу врать.

Мы попрощались. Я положила телефон и долго сидела в тишине.

На следующий день я поехала к бабе Зине.

— Вика ушла, — сказала я.

— Знаю, — баба Зина кивнула. — Я утром видела, как она с сумкой выходила. Одна, без него. Лицо заплаканное, но шла быстро, не оглядывалась.

— Вы думаете, у неё получится?

— Должно получиться, — баба Зина вздохнула. — Она молодая, справится. Не такие из передряг вылезали.

Я вспомнила свои сны про деда, его слова. Не такие из передряг вылезали.

— А Олег? — спросила я.

— А что Олег? — баба Зина пожала плечами. — Олег теперь один. Квартира чужая, жена сбежала, ребёнка, может, вообще не увидит. И ты на него в суд подала на миллион. Посмотрим, как он теперь запоёт.

Она помолчала, потом добавила:

— Только ты не расслабляйся, Лена. Он из тех, кто до последнего борется. Сейчас он в яме, но будет из неё выбираться. И выбираться будет по головам.

— Я знаю.

— Вот и умница.

Я сидела на её кухне, пила чай, смотрела на фикус на подоконнике. За окном шел снег. Первый в этом году. Крупные, тяжёлые хлопья падали на землю и сразу таяли, оставляя мокрые пятна на асфальте.

— Слушай, — вдруг сказала баба Зина. — А что у тебя с судом теперь? Перенесли ведь?

— Перенесли. На декабрь.

— И что ты будешь делать?

— Ждать, — ответила я. — Больше ничего не остаётся.

— Ну, не скажи, — баба Зина отставила чашку. — Ждать тоже уметь надо. Не просто сидеть сложа руки, а готовиться. Документы собирать, свидетелей готовить. Ты Вику не потеряй, она тебе нужна.

— Не потеряю.

— И себя береги. Вон, круги под глазами, на лице лица нет. Ты суд выиграешь, а здоровье не купишь.

Я улыбнулась.

— Вы как моя бабушка, Зинаида Ивановна.

— А я и есть почти бабушка, — она вздохнула. — Только своей внучке я не нужна. Она в Москву уехала, там выучилась, там замуж вышла. Звонит раз в год, поздравляет с Новым годом. А ты вот приезжаешь, чай пьёшь. Может, и не родная, а ближе родной.

Я не знала, что ответить. Просто взяла её руку в свою и сжала.

Вечером я вернулась в свою съёмную квартиру. Разобрала сумку, достала папку с документами, перечитала иск. Миллион сто двадцать три тысячи восемьсот сорок шесть рублей. Сумма, которую Олег никогда не заплатит. Сумма, которая нужна мне не для денег, а для правды.

Я открыла конверт с фотографиями. Дед смотрел на меня с выцветшего снимка.

— Вика ушла, — сказала я ему. — Комод я забрала, он пока у бабы Зины в кладовке стоит. Замки сменила. Скоро суд.

Он молчал, улыбаясь краешком губ.

— Я выиграю, — сказала я. — Обязательно выиграю.

За окном падал снег.

Ноябрь кончался. Впереди был декабрь, суд, новый виток войны. Но впервые за два с половиной года я не боялась.

Я была готова.

Восьмое декабря. Утро.

Я проснулась в пять часов, хотя суд назначен на одиннадцать. Лежала с открытыми глазами, слушала, как за стеной шумит вода в трубах, как сосед сверху топает в коридоре, как где-то далеко, на улице, проезжает первая машина. Обычное утро обычного города. Только у меня сегодня суд.

Я встала, приняла душ, долго стояла под горячей водой, пытаясь согреться. Потом надела тот самый серый костюм, в котором ходила на допрос к майору Соболевой. Строгий, спокойный, ничего лишнего. Волосы убрала в пучок, заколола невидимками. Макияж — минимум, только чтобы скрыть синеву под глазами.

Завтракать не хотелось. Я выпила кофе, обжигаясь, и долго смотрела на пустую чашку.

В половине девятого позвонил Илья Борисович.

— Елена Владимировна, вы готовы?

— Готова.

— Вика на связи?

— Напишет, когда выйдет. Она обещала быть ровно к десяти.

— Хорошо. Сазонов вызван повесткой, баба Зина тоже. Все наши свидетели на месте. Не волнуйтесь.

— Я не волнуюсь.

Он помолчал.

— Врёте, — сказал он. — Но это нормально. Волнение помогает собраться.

Он отключился, а я осталась сидеть в тишине, глядя в окно. За стеклом медленно падал снег. Крупный, пушистый, он ложился на подоконник и сразу таял, оставляя мокрые пятна.

Я достала конверт с фотографиями, открыла, посмотрела на деда. Он смотрел на меня с выцветшего снимка всё так же спокойно и устало.

— Сегодня, — сказала я. — Сегодня всё решится.

Дед молчал.

В десять пятнадцать я вошла в здание суда.

Здесь пахло казённой бумагой, усталостью и безнадёгой. В коридоре толпились люди с такими же папками в руках, с такими же напряжёнными лицами. Чужие войны, чужие судьбы, чужие разводы и разделы имущества.

Илья Борисович ждал меня у входа в зал заседаний. Он был в своём неизменном пиджаке, с разбитыми очками на шнурке. Выглядел он усталым, но спокойным.

— Олег уже здесь, — сказал он негромко. — С адвокатом.

— С кем?

— Наёмный, фамилию не знаю. Молодой, амбициозный. Будет давить на эмоции.

— Я выдержу.

— Знаю.

Мы вошли в зал.

Олег сидел за столом ответчика, рядом с ним — адвокат, худощавый мужчина лет тридцати в дорогом костюме. Олег был при галстуке, выбритый, причёсанный. Он выглядел как примерный гражданин, которого оклеветала злая бывшая жена. Увидел меня, усмехнулся краешком губ, но ничего не сказал.

Я села за стол истца. Илья Борисович разложил бумаги, достал очки, надел их, хотя они были разбиты. Видимо, для солидности.

— Судья Петрова, — шепнул он. — Ходатайство об отводе отклонили, как и ожидалось. У неё к нему теперь личное.

Я кивнула.

Судья вошла ровно в одиннадцать. Женщина лет шестидесяти, с усталым, но внимательным взглядом. Она окинула зал быстрым взглядом, села, поправила мантию.

— Слушается гражданское дело по иску Смирновой Елены Владимировны к Титову Олегу Владимировичу о взыскании неосновательного обогащения. Стороны явились? Явились. Начинаем.

Она зачитала вводную часть, я слушала вполуха, смотрела на Олега. Он сидел ровно, смотрел перед собой, но я видела, как он нервничает. Пальцы правой руки лежали на столе и чуть заметно постукивали по дереву.

— Истец, вам слово.

Я встала. Илья Борисович готовил речь, но я попросила разрешения говорить самой. Он кивнул.

— Ваша честь, — начала я. — Я являюсь собственником квартиры, расположенной по адресу город N, улица Ленина, дом сорок пять, квартира семьдесят два. Квартира принадлежит мне на праве собственности, приобретена до брака, что подтверждается свидетельством о регистрации права. Брачные отношения с ответчиком прекращены два года семь месяцев назад, что подтверждается решением мирового судьи.

Олег хмыкнул. Я продолжала.

— В марте позапрошлого года я, находясь в длительной командировке, разрешила ответчику временное проживание в моей квартире сроком на две недели. Устно. Переписка, подтверждающая данный факт, приобщена к материалам дела. По истечении указанного срока ответчик квартиру не освободил, продолжает проживать в ней по настоящее время, ведя совместное хозяйство со своей сожительницей. Плату за пользование жилым помещением не вносит, коммунальные услуги оплачиваю я.

Адвокат Олега приподнялся.

— Ваша честь, истец не предоставила доказательств того, что срок проживания был ограничен двумя неделями. Переписка, на которую она ссылается, не содержит чётко обозначенных временных рамок. Более того, в течение длительного времени истец не предъявляла претензий ответчику, что свидетельствует о её согласии на его проживание.

— Ваша честь, — ответил Илья Борисович. — Отсутствие претензий в первые месяцы вызвано нахождением истицы в командировке за пределами страны. По возвращении она сразу же уведомила ответчика о необходимости освободить жилое помещение.

— Когда? — перебил адвокат. — Через три месяца после возвращения? Через полгода? Истец сама подтвердила, что подала иск только спустя несколько месяцев после приезда.

— Я надеялась, что он уйдёт добровольно, — сказала я. — Я не хотела судиться с человеком, который был моим мужем.

— Надежда — не юридический аргумент, — парировал адвокат.

Судья постучала молоточком.

— Прошу стороны воздержаться от взаимных пререканий. Истец, продолжайте.

Я перевела дыхание.

— За период с марта позапрошлого года по настоящее время ответчик проживает в моей квартире, пользуется моим имуществом, не неся никаких расходов. Рыночная стоимость аренды аналогичного жилья в нашем районе составляет сорок тысяч рублей в месяц. За двадцать восемь месяцев сумма неосновательного обогащения ответчика составила один миллион сто двадцать тысяч рублей. Кроме того, за этот период я оплатила коммунальные услуги на общую сумму двести тридцать тысяч рублей, рассчитанные исходя из фактического проживания четырёх человек. Фактически в квартире проживают двое — ответчик и его сожительница. Расчёт коммунальных платежей с учётом количества проживающих приобщён к делу.

Я говорила и говорила, цифры плыли перед глазами, но я не останавливалась. Я вкладывала в эти слова всё, что копилось два с половиной года. Боль, унижение, бессонные ночи, бесконечные походы по инстанциям, разбитые надежды, бабушкин комод, фотографии, которые пришлось собирать у мусоропровода.

— Кроме того, — добавила я, — ответчиком умышленно уничтожено принадлежащее мне имущество: антикварный комод и семейный архив, включающий фотографии и письма периода Великой Отечественной войны. Данный факт подтверждается показаниями свидетелей и будет рассмотрен в отдельном исковом производстве.

— Протестую, — вскочил адвокат Олега. — Истец пытается приобщить к делу обстоятельства, не относящиеся к предмету спора.

— Протест принят, — кивнула судья. — Истец, воздержитесь от обстоятельств, не подтверждённых вступившим в силу судебным решением.

Я села. Руки дрожали, но я справилась.

— Слово ответчику.

Олег встал, одёрнул пиджак, откашлялся.

— Ваша честь, я не согласен с иском. Квартира, о которой идёт речь, является моим единственным местом жительства. Другого жилья у меня нет, возможности приобрести его — тоже. Истец, моя бывшая жена, не возражала против моего проживания, более того, когда я предложил съехать, она просила меня остаться, помогать по хозяйству. Она неоднократно говорила, что я могу жить там сколько угодно. Переписка, к сожалению, не сохранилась, телефон сломался, но я готов подтвердить это под присягой.

Он говорил гладко, убедительно. Я смотрела на его красивое, уверенное лицо и не верила, что этот человек когда-то был моим мужем.

— Что касается платы за жильё, — продолжал Олег. — Я неоднократно предлагал Елене Владимировне оплачивать коммунальные услуги, но она отказывалась. Говорила, что это её квартира, она и платит. Я не настаивал, чтобы не ссориться.

— Вы предлагали оплачивать? — переспросил Илья Борисович. — Каким образом? Устно? При свидетелях?

— Устно. При свидетелях. Вика, моя сожительница, подтвердит.

— Вызовите свидетеля, — сказала судья.

Адвокат Олега поднялся.

— Виктория Сергеевна Кравцова вызвана повесткой, но в зал не явилась. Мы полагаем, она опаздывает.

— Свидетель находится в коридоре, — сказал Илья Борисович. — Я видел её пятнадцать минут назад.

Судья кивнула секретарю.

— Пригласите свидетеля Кравцову.

Дверь открылась, и в зал вошла Вика.

Она была неузнаваема. Не та забитая женщина в моём халате, которую я видела два месяца назад. На ней было простое чёрное платье, волосы убраны в аккуратный пучок, лицо бледное, но спокойное. Она не смотрела на Олега.

Олег вскочил.

— Ты? — выдохнул он. — Ты зачем здесь?

— Свидетель, — строго сказала судья. — Пройдите к трибуне. Представьтесь.

— Кравцова Виктория Сергеевна, — сказала Вика твёрдо. — Тысяча девятьсот девяносто восьмого года рождения, проживаю по адресу город N, улица Ленина, дом сорок пять, квартира семьдесят два.

Она говорила и не смотрела на Олега. Он смотрел на неё так, будто видел впервые.

— Свидетель, — обратилась судья. — Вы подтверждаете, что гражданин Титов проживает в указанной квартире совместно с вами?

— Подтверждаю. Проживает с марта позапрошлого года.

— Он нёс расходы по оплате жилья и коммунальных услуг?

— Нет, — сказала Вика. — Ни разу. Коммуналку платила Елена Владимировна. Олег говорил, что это её проблема, раз квартира её.

Олег дёрнулся, но адвокат положил руку ему на плечо, удерживая.

— Свидетель, — продолжила судья. — Истец утверждает, что разрешила ответчику проживание на две недели. Что вам известно по этому поводу?

Вика перевела дыхание.

— Олег говорил мне, что квартира почти его, что они с Еленой Владимировной договорились, что он живёт там постоянно. Он сказал, что развод формальный, а на самом деле они сохранили отношения. Я верила ему.

— А потом?

— Потом я поняла, что он врёт. Елена Владимировна приезжала, требовала, чтобы мы съехали. Олег обещал, что сам всё решит. Но ничего не решал. Только тянул время, подавал встречные иски, приносил справки.

— Справки о чём?

— О болезнях. Он покупал их в частной клинике. Я видела, он платил пять тысяч рублей за заключение.

Адвокат Олега вскочил.

— Протестую! Свидетель не обладает медицинским образованием, её утверждения голословны.

— Принято, — кивнула судья. — Свидетель, воздержитесь от неподтверждённых фактов.

Вика замолчала, но в её глазах я видела то, что она не договорила. Она больше не боялась.

— Свидетель, — сказала судья. — Вы подтверждаете, что ответчик не вносил плату за проживание?

— Подтверждаю. Ни разу.

— У меня всё, — сказал Илья Борисович.

Адвокат Олега встал.

— Свидетель, вы утверждаете, что ответчик не платил за квартиру. Но вы сами тоже не платили. Верно?

— Верно, — тихо сказала Вика.

— То есть вы проживали в квартире безвозмездно, пользовались благами цивилизации за чужой счёт, и при этом обвиняете ответчика в том, что он не нёс расходов?

Вика подняла голову.

— Я не обвиняю. Я говорю правду. Я виновата не меньше его. Я пришла в чужой дом, надела чужой халат, ела из чужой посуды. Я думала, если я полюблю его, он изменится. А он не изменился. Он никогда не изменится.

Она посмотрела на Олега. Впервые за всё время.

— Я ушла от тебя, — сказала она. — И ребёнка ты не получишь. Я сделаю тест на отцовство после рождения, но тебя я к нему не подпущу. Ты не имеешь права называться отцом.

Олег побелел. Он вскочил, опрокинув стул.

— Ты что несёшь? — закричал он. — Ты понимаешь, что делаешь? Это всё она, Ленка, она тебя настроила!

— Тишина в зале! — судья ударила молоточком. — Ответчик, сядьте. Вы будете удалены.

Олег сел, но я видела, как дрожат его руки.

— Свидетель, вы свободны, — сказала судья. — Пригласите следующего.

Вика вышла. Проходя мимо меня, она чуть замедлила шаг, но не остановилась. Я не знала, что сказать ей. Спасибо? Прости? Я молчала.

Следующей вызвали бабу Зину.

Она вошла маленькая, ссутуленная, в своём ситцевом платье в цветочек. Крепко сжимала в руках пакет. Села на стул для свидетелей, положила пакет на колени.

— Смирнова Зинаида Ивановна, — отчеканила она. — Тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, пенсионерка, проживаю по адресу Ленина, сорок пять, квартира пять.

— Свидетель, — обратилась судья. — Что вам известно о проживании ответчика в квартире истца?

— Всё известно, — твёрдо сказала баба Зина. — Я в этом доме полвека живу, у меня окна во двор выходят. Я видела, как Олег этот с Викой въезжали. Вещи заносили, смеялись. Думали, никто не видит.

— Вы можете подтвердить, что ответчик не оплачивал проживание?

— А откуда мне знать, платил он или нет? — баба Зина пожала плечами. — Я в чужие кошельки не заглядываю. Но Лена, Елена Владимировна, она ко мне приходила, плакала. Говорила, ипотеку платит, а сама в съёмной квартире живёт. Я таких чудес не видала.

— Свидетель, ближе к делу, — попросила судья.

— А дело простое, — баба Зина достала из пакета какой-то свёрток. — Вот комод. Вернее, то, что от него осталось.

Она развернула ткань. На свет появился кусок резного дерева — обломок ножки с частью царги. Я ахнула. Я не знала, что она сохранила это.

— Они его выкинули, — сказала баба Зина. — На помойку выволокли, как мусор. Я этот кусок подобрала, когда они ушли. Он у батареи валялся. Вы посмотрите, какая работа. Это же не просто мебель, это история.

Судья взяла обломок, повертела в руках.

— Прошу приобщить к материалам дела, — сказал Илья Борисович.

— Протестую, — подал голос адвокат Олега. — Это не относится к предмету спора.

— Относится, — возразил Илья Борисович. — Уничтожение имущества истца свидетельствует о пренебрежительном отношении ответчика к её правам и может быть учтено при оценке его добросовестности.

Судья задумалась на секунду.

— Приобщаю, — сказала она.

Олег сидел белый как мел. Он не смотрел ни на кого.

Дальше были свидетели со стороны ответчика — какой-то сосед с третьего этажа, которого я видела два раза в жизни, мямлил, что «вроде бы Олег хороший человек, квартиру содержит в порядке». Но говорил неуверенно, путался, и судья быстро его отпустила.

Потом были прения. Адвокат Олега настаивал, что неосновательное обогащение не доказано, что истец сама допустила ответчика к проживанию и не требовала платы, что сумма иска завышена. Илья Борисович парировал: пользование чужим имуществом безвозмездно — это и есть неосновательное обогащение, даже если собственник не выставил счёт.

Я слушала и чувствовала, как силы покидают меня. Всё, что я копила два с половиной года, выплеснулось наружу, и теперь внутри была пустота.

Судья удалилась в совещательную комнату.

Мы ждали час. Потом два. Олег сидел, уставившись в стол, его адвокат листал какие-то бумаги. Я смотрела в окно на падающий снег.

В четвёртом часу судья вернулась.

— Оглашается решение, — сказала она. — Исковые требования Смирновой Елены Владимировны удовлетворить частично.

Я замерла.

— Взыскать с Титова Олега Владимировича в пользу Смирновой Елены Владимировны неосновательное обогащение в размере четырёхсот восьмидесяти тысяч рублей, а также расходы по оплате коммунальных услуг в размере ста десяти тысяч рублей. В остальной части иска отказать.

Четыреста восемьдесят тысяч. Не миллион, но и не ноль.

— Кроме того, — продолжала судья, — учитывая, что ответчик не имеет иного жилого помещения, суд считает возможным предоставить ему отсрочку исполнения решения сроком на шесть месяцев. По истечении указанного срока, в случае неисполнения решения, ответчик подлежит выселению из жилого помещения без предоставления другого жилья.

Олег дёрнулся. Шесть месяцев. Полгода.

— Решение может быть обжаловано в апелляционном порядке в течение месяца, — закончила судья. — Стороны свободны.

Она встала и вышла.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Четыреста восемьдесят тысяч. Шесть месяцев отсрочки. Не полная победа, но и не поражение.

— Поздравляю, — тихо сказал Илья Борисович. — Вы выиграли.

— Это выигрыш? — спросила я.

— Это больше, чем мы ожидали. Судья признала факт неосновательного обогащения. Это прецедент. Через шесть месяцев, если он не заплатит, мы подаём на выселение.

— Он не заплатит.

— Знаю. Но теперь у нас есть судебное решение. А это главное.