— Ты же не собираешься идти в этом? — Игорь брезгливо подцепил двумя пальцами ткань моего платья. — Это что, синтетика?
Я молча одернула подол. Платье было не новым, темно-синим, строгим. Единственное, что я смогла перешить так, чтобы оно смотрелось достойно. Денег на новое он мне не дал.
— Игорь, это корпоратив твоей компании. Я иду как твоя жена, а не как модель с подиума, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри все дрожало.
— Вот именно! — он повысил голос, глядя на себя в зеркало и поправляя безупречный галстук. — Ты идешь как жена заместителя директора. А выглядишь как... как библиотекарша из провинции. Не позорь меня.
Он вышел в коридор, оставив меня одну посреди спальни. Я посмотрела на свое отражение.
В глазах — усталость. Морщинки в уголках губ стали глубже. Три года в декрете, потом выход на работу администратором, вечная нехватка денег, хотя муж зарабатывал прилично. Куда уходили его деньги — я не знала. Мне доставались крохи «на хозяйство», за которые приходилось отчитываться чеками.
— Мы опаздываем! — рявкнул он из прихожей. — Или ты остаешься, или выходи через минуту!
Я глубоко вдохнула. Нацепила на лицо маску спокойствия. Взяла клатч, в котором лежал только телефон и помада. Денег там не было.
Если бы я знала, чем закончится этот вечер, я бы побежала не к лифту, а на вокзал. Но я не знала.
Ресторан «Олимпия» сверкал огнями. Огромные люстры, хрусталь, официанты в белых перчатках. На входе нас встретил хостес, забрал пальто.
Игорь сразу преобразился. Спина выпрямилась, на лице появилась та самая «успешная» улыбка, которую он тренировал перед зеркалом. Он крепко сжал мой локоть.
— Улыбайся, — прошипел он мне в ухо. — И молчи. Рот открывай только для того, чтобы есть. Твоего мнения никто не спрашивает.
Мы вошли в зал. Людей было много — человек сорок или пятьдесят. Элита фирмы, партнеры, важные гости. Женщины в шелках и бархате, мужчины в костюмах, стоимость которых превышала мой годовой бюджет.
Игорь тут же потащил меня к группе мужчин у бара.
— Олег Викторович! Рад видеть! — он расплылся в улыбке, пожимая руку полноватому мужчине с бокалом виски. — Позвольте представить, моя супруга, Марина.
Олег Викторович скользнул по мне равнодушным взглядом.
— Очень приятно. Скромно, — буркнул он, оценив мое платье, и тут же отвернулся к Игорю. — Слушай, по поводу тендера...
Я стояла рядом, как мебель. Игорь даже не смотрел на меня. Он был в своей стихии: шутил, поддакивал начальству, сыпал терминами.
Я чувствовала себя чужой на этом празднике жизни. Мне хотелось исчезнуть, раствориться. Но я должна была играть роль.
— Шампанского? — передо мной возник официант с подносом.
Я благодарно кивнула и взяла бокал. Холодное стекло немного привело в чувство.
Игорь тем временем разошелся. Он громко рассказывал какую-то историю, явно приукрашивая свои заслуги. Вокруг него собралась небольшая толпа — коллеги, их жены.
— ...Да, конечно, женщины любят тратить! — громко вещал мой муж, вызывая смешки. — Моей только волю дай, спустит всё на тряпки. Вон, видите? — он вдруг махнул рукой в мою сторону.
Все обернулись. Я замерла с бокалом в руке. Кровь прилила к щекам.
— Говорю ей: купи нормальное платье! — продолжал Игорь, чувствуя внимание публики. — Дал карту, сказал — ни в чем себе не отказывай. А она? Выбрала вот это... синее недоразумение. Экономит! Хранительница очага, понимаешь.
В толпе послышались смешки. Какая-то дама в бриллиантах шепнула другой:
— И правда, выглядит как школьная форма.
— Ну, может, это винтаж? — хихикнула вторая.
Мне хотелось провалиться сквозь землю. Он лгал. Он не давал мне никакой карты. Он орал утром, что у него нет лишней копейки.
— Игорь, — тихо сказала я, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Перестань.
Он подошел ближе. Его глаза были холодными, злыми, но на губах играла улыбка.
— Что «перестань», милая? Я же хвалю твою бережливость! — он нарочито громко рассмеялся и хлопнул меня по плечу.
Удар был рассчитан идеально.
Он вроде бы просто по-дружески хлопнул, но вложил в это движение силу.
Я не удержала равновесие. Каблук подвернулся на скользком паркете. Я взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух.
Бокал с шампанским вылетел из моих пальцев.
Я налетела спиной на проходившего мимо официанта с полным подносом закусок.
Грохот был страшный.
Звон разбитой посуды перекрыл музыку.
Я лежала на полу, в луже шампанского и какого-то соуса. Вокруг валялись тарталетки с икрой. Белая рубашка официанта была безнадежно испорчена красным вином.
В зале повисла тишина. Та самая, от которой звенит в ушах.
Сорок человек смотрели на меня. Кто-то прикрыл рот рукой, кто-то достал телефон — снимать.
Я подняла глаза. Игорь стоял надо мной и отряхивал лацкан пиджака, на который не попало ни капли.
— Ну ты и неуклюжая, — громко сказал он, чтобы слышали все. В его голосе не было ни капли сочувствия, только брезгливость. — Я же говорил — не пей много. Вечно ты меня позоришь.
Он не подал руки. Он не помог встать. Он просто отошел на шаг, словно боясь испачкаться об собственную жену.
— Уберите здесь, — бросил он официантам, указывая на меня, как на кучу мусора.
Слезы подступили к горлу, горячие, едкие. Мне хотелось разрыдаться, убежать, забиться в угол.
Но вдруг я увидела глаза официанта.
Молодой парень, которого я сбила. Он сидел на полу, потирая ушибленный локоть. В его глазах не было злости. Только испуг — за меня.
— Вы не ушиблись? — шепнул он.
И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Нет, не щелкнуло. Оборвалось. Как стальной трос, который держал мост моего терпения десять лет.
Я медленно выдохнула. Слезы высохли, так и не пролившись.
Я оперлась рукой о пол и встала. Сама. Без помощи.
Платье было испорчено. Прическа растрепалась. Колготки порваны. Но мне было плевать.
Я посмотрела на Игоря. Он уже отвернулся к Олегу Викторовичу и что-то объяснял, виновато разводя руками: «Ну вы же понимаете, женщины, алкоголь...».
Я посмотрела на часы на стене. Было 19:42.
Запомните это время.
Я отряхнула юбку, насколько это было возможно. Ко мне подбежал администратор ресторана, начал извиняться.
— Не нужно, — твердо сказала я. — Счет за посуду пришлите моему мужу.
Я развернулась и пошла не к выходу, как надеялся Игорь. Я пошла вглубь зала, к VIP-ложе, где сидел главный учредитель компании, которого все боялись до дрожи. Сам «Генерал», как его называли за глаза.
Игорь заметил мой маневр краем глаза.
— Марина! — шикнул он, пытаясь меня догнать, но путь ему преградил официант с тележкой для уборки. — Марина, стоять! Куда ты прешься?!
Я не остановилась.
У столика «Генерала» стояли двое охранников. Они напряглись, увидев женщину в грязном платье.
— Пропустите, — тихо сказала я.
— Девушка, вам туда нельзя, — начал один.
И тут из-за стола поднялся высокий седой мужчина. Тот самый «Генерал». Он прищурился, глядя на меня через весь зал. А потом его лицо изменилось.
Игорь, наконец, растолкал официантов и подбежал ко мне, хватая за локоть. Пальцы больно впились в мясо.
— Ты совсем сдурела? — прошипел он мне в лицо, брызгая слюной. — Ты к кому лезешь? Это учредитель! Ты меня утопить решила? Пошла вон отсюда, живо! Я дома с тобой разберусь!
Он дернул меня назад так сильно, что я чуть снова не упала.
— Убери руки, — голос прозвучал чужим. Холодным.
— Что?! — Игорь опешил. — Ты как со мной разговариваешь, чучело?
В этот момент за его спиной стало очень тихо. Музыка стихла. Разговоры смолкли.
— Игорь Валерьевич, — раздался низкий, властный голос.
Мой муж замер. Медленно, очень медленно он обернулся.
Перед нами стоял «Генерал». Лев Андреевич. Владелец холдинга. Человек, от которого зависела карьера Игоря, его ипотека, его машина и его понты.
Игорь мгновенно сменил маску ярости на заискивающую улыбку.
— Лев Андреевич! Простите, ради бога! Моя супруга немного перебрала, сами понимаете, неловкость вышла... Я сейчас же ее уведу, чтобы не портила вечер...
Лев Андреевич даже не взглянул на него. Он смотрел на меня.
В его глазах стояли слезы.
— Мара? — тихо спросил он. — Мариночка? Это ты?
Игорь перевел взгляд с него на меня и обратно. Его рот приоткрылся.
— Вы... вы знакомы? — выдавил он.
Я сделала шаг вперед, высвободив руку из хватки мужа. Протянула ладонь седому мужчине.
— Здравствуй, дядя Лева, — сказала я. — Давно не виделись.
Лев Андреевич не пожал мою руку. Он шагнул вперед и крепко обнял меня, не обращая внимания на пятна соуса на моем платье.
Игорь стоял рядом. Его лицо стало цвета бумаги.
Он не знал.
Он не знал, что десять лет назад, когда я была простой медсестрой в реанимации, я три ночи не отходила от кровати одного тяжелого пациента после аварии. Я буквально вытащила его с того света, когда врачи уже махнули рукой.
Этим пациентом был единственный сын Льва Андреевича.
— Мара, девочка, — Лев Андреевич отстранился, держа меня за плечи. — Мы тебя искали. Кирилл искал. Ты же тогда просто исчезла, сменила номер...
— Я вышла замуж, — я кивнула в сторону Игоря, который теперь напоминал статую из гипса. — Хотела начать новую жизнь. Спокойную.
«Генерал» медленно перевел взгляд на моего мужа. В его глазах, секунду назад теплых, теперь был лед. Абсолютный ноль.
— Значит, это твой муж? — спросил он очень тихо.
— Да, — ответила я. — Это Игорь. Тот самый, который сейчас на глазах у всех толкнул меня и назвал «чучелом».
В зале кто-то ахнул.
— Я не толкал! — взвизгнул Игорь. Голос у него сорвался на фальцет. — Это случайно! Лев Андреевич, она врет! Она просто упала! Я люблю ее! Мариночка, скажи ему!
Он схватил меня за руку, пытаясь поцеловать пальцы. Его ладони были мокрыми и холодными.
— Любишь? — переспросил Лев Андреевич. — Любишь, говоришь?
Он подозвал жестом одного из охранников. Тот подошел и протянул какой-то планшет.
— А мне вот тут охрана доложила, — Лев Андреевич не сводил глаз с Игоря, — что десять минут назад, в курилке, ты хвастался начальнику транспортного цеха, как ловко ты, цитирую: «дрессируешь свою клушу» и что у тебя на примете уже есть «новая модель поинтереснее». Было такое?
Игорь открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на лед. Сказать ему было нечего.
— Марина, — Лев Андреевич повернулся ко мне. — Ты знаешь, что твой муж ворует у фирмы?
Повисла гробовая тишина.
— Что?.. — прошептала я.
— Нет! Это клевета! — заорал Игорь, пятясь назад. — Это подстава!
— У нас аудит идет уже месяц, Игорь, — устало сказал владелец холдинга. — Мы ждали конца квартала, чтобы взять тебя с поличным. Но раз уж мы тут все собрались...
Лев Андреевич щелкнул пальцами. Двое охранников, стоявших у входа, сделали шаг вперед.
— Игорь Валерьевич, вы уволены, — сказал «Генерал». — С волчьим билетом. Служба безопасности сейчас проведет вас к выходу. А завтра ждите повестку. Хищения в особо крупных размерах — это лет семь, если я не ошибаюсь?
Игорь посмотрел на меня. В его глазах был животный ужас.
— Марина... Мариш, скажи ему! — заскулил он, хватая меня за подол грязного платья. — Мы же семья! У нас дочь! Скажи ему, чтобы он не губил отца твоего ребенка!
Я смотрела на него сверху вниз. На человека, которого я боялась десять лет. На человека, который внушал мне, что я никто, что я ничтожество, что я должна быть благодарна ему за кусок хлеба.
Сейчас он стоял на коленях в луже шампанского.
— Дядя Лева, — сказала я.
Игорь замер с надеждой в глазах.
— Да, милая? — отозвался Лев Андреевич.
— У меня нет денег на такси, — просто сказала я. — Он забрал у меня все карты.
Игорь издал звук, похожий на всхлип раздавленной игрушки.
На следующий день я проснулась в гостевой комнате особняка Льва Андреевича. Его жена, Тамара Павловна, напоила меня чаем и долго плакала, слушая мою историю.
Я думала, что это конец. Что Игорь сядет, а я разведусь и начну новую жизнь.
Я ошибалась.
Вечером мне позвонила свекровь.
— Ты довольна, дрянь? — прошипела она в трубку. — Сына моего посадила? Думаешь, победила?
— Валентина Петровна, он воровал...
— Заткнись! — рявкнула она. — Ты не знаешь, с кем связалась. Квартира записана на меня. Машина — на меня. А дочь... Дочь ты больше не увидишь. Я уже забрала ее из садика.
Земля ушла из-под ног.
— Где Настя? — закричала я.
— В надежном месте, — голос свекрови был полон яда. — Хочешь увидеть ребенка — заберешь заявление на развод и уговоришь своего старика отозвать иск против Игоря. У тебя сутки.
В трубке пошли гудки.
Я стояла посреди чужой роскошной гостиной, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Война не закончилась. Она только начиналась.
Я смотрела на телефон, в котором только что оборвался голос свекрови. В ушах шумело. Сутки. У меня есть сутки, чтобы спасти Игоря от тюрьмы, иначе я потеряю дочь.
Лев Андреевич стоял у камина и внимательно наблюдал за мной. Он не слышал разговора, но по моему лицу понял всё.
— Что она сказала? — его голос был тихим, но в нем звучала сталь, от которой хотелось выпрямить спину.
— Она забрала Настю, — я с трудом разлепила губы. — Говорит, что вернет только в обмен на отказ от претензий. Я должна сказать полиции, что это была ошибка. Что мы сами разберемся.
— Шантаж, — констатировал он. — Классика. Валентина Петровна, да? Я помню ее. Она приходила к нам в офис раз пять, требовала повысить Игоря. Танк, а не женщина.
Я опустилась в кресло. Ноги не держали.
— Дядя Лева, мне нужно в полицию. Прямо сейчас. Это похищение.
Он подошел и положил тяжелую руку мне на плечо.
— Марина, послушай. Юридически Настя — у родной бабушки. Если мы сейчас поднимем шум, Валентина скажет, что просто взяла внучку погостить, пока родители ссорятся. Полиция не будет вламываться к пенсионерке со спецназом из-за семейной разборки. Пока они будут писать бумажки, Игорь может увезти девочку. Или спрятать.
Я вскочила. Меня трясло.
— И что мне делать?! Подписать всё, что они хотят? Пусть он ворует, пусть бьет, лишь бы отдал дочь?
— Нет, — Лев Андреевич достал телефон. — Мы сделаем по-другому. Ты поедешь к ней. Но не одна.
Он набрал номер.
— Сергей? Поднимай ребят. Срочно. Адрес сейчас сброшу.
Дорога до старой «сталинки», где жила свекровь, заняла сорок минут. Для меня они тянулись как вечность. Я сидела на заднем сиденье тонированного джипа охраны Льва Андреевича. Сам он остался координировать действия юристов, со мной поехал начальник его службы безопасности, Сергей — молчаливый мужчина с цепким взглядом.
— План такой, — Сергей говорил коротко, по-военному. — Вы заходите одна. На вас микрофон. Мы пишем каждое слово. Как только вы убеждаетесь, что девочка там и ей ничего не угрожает — подаете сигнал. Фразу: «Я готова подписать». Мы заходим.
— А если они... если Игорь там?
— Он там, — кивнул Сергей, глядя в планшет. — Мы отследили его телефон. Он приехал к матери полчаса назад. Он сейчас на взводе, Марина. Пьяный, скорее всего. Не провоцируйте. Соглашайтесь на всё. Нам нужно зафиксировать факт шантажа.
Машину мы оставили за углом. К подъезду я шла одна.
Ветер швырял в лицо мокрый снег. Я куталась в пальто, которое мне одолжила жена Льва Андреевича — мое осталось в гардеробе ресторана, я даже не вспомнила о нем.
Руки дрожали. Не от холода. От страха. Я знала Игоря десять лет, но вчера я увидела его настоящее лицо. Трусливое, злобное лицо человека, загнанного в угол. А загнанная крыса способна на всё.
Домофон пискнул.
— Кто? — голос свекрови прозвучал как скрежет металла.
— Это я. Открывайте.
Дверь щелкнула.
Я поднялась на третий этаж. Лифт не работал. Каждый шаг отдавался гулким стуком в висках.
Дверь квартиры была приоткрыта.
Запах. Этот запах я узнала бы из тысячи. Смесь корвалола, старой пыли и жареного лука. Запах дома, где меня ненавидели с первого дня.
Я вошла в прихожую.
— Разувайся! — крикнула Валентина Петровна из кухни. — Не хватало еще грязь тут развозить. И так проблем от тебя...
Я скинула сапоги. В коридоре стояли ботинки Игоря. Небрежно брошенные, один на боку.
Я прошла в кухню.
Картина была, как в плохом кино. Валентина Петровна сидела во главе стола, как судья. Перед ней лежала папка с бумагами. Игорь сидел на табуретке, ссутулившись, перед ним стояла наполовину пустая бутылка коньяка. Галстук сбит набок, лицо красное, одутловатое.
Насти не было.
— Где моя дочь? — спросила я с порога. Голос предательски дрогнул.
— У соседки играет, — отмахнулась свекровь. — Нечего ребенку слушать, как мать с отцом отношения выясняют. Садись.
Я осталась стоять.
— Я пришла за Настей.
Игорь поднял голову. Его глаза были мутными, налитыми кровью.
— Ты пришла, потому что я так сказал! — он ударил кулаком по столу. Бутылка звякнула. — Ты, тварь неблагодарная! Я тебя из грязи вытащил! Я тебя одел, обул, человеком сделал! А ты меня... при всех...
Он попытался встать, но мать осадила его жестким окриком:
— Сидеть!
Игорь плюхнулся обратно, бормоча проклятия.
Валентина Петровна пододвинула ко мне папку.
— Здесь два документа, — сказала она деловито, будто мы обсуждали покупку дачи. — Первое — твое заявление в полицию, что ты оговорила мужа в состоянии аффекта. Второе — расписка, что деньги, которые пропали из фирмы, ты брала на свои нужды. На лечение родственников, на шубы, мне плевать. Главное — это ты их потратила.
Я посмотрела на нее, не веря своим ушам.
— Вы хотите, чтобы я взяла на себя хищение? Вы в своем уме? Это тюрьма!
— Тебе дадут условно, — спокойно возразила свекровь. — У тебя ребенок, ты женщина, ранее не судима. Поплачешь в суде, скажешь — бес попутал. А Игорю нельзя. Ему карьеру спасать надо.
— Карьеру? — я нервно рассмеялась. — Его уволили с позором! Лев Андреевич знает всё!
— Лев Андреевич — старый дурак! — взвизгнул Игорь. — Если ты возьмешь вину на себя, он отстанет! Ему главное — деньги вернуть. Мы продадим твою долю в квартире родителей, возьмем кредит...
— Мою долю? — я отступила на шаг. — Ты хочешь лишить меня всего? И жилья, и свободы?
— А ты как хотела? — Валентина Петровна прищурилась. — За всё надо платить, милочка. Ты десять лет жила на всем готовом. Паразитировала на моем сыне. Пора отдавать долги.
В кармане пальто у меня лежал маленький черный передатчик. Сергей слышал каждое слово. Мне нужно было только сказать фразу.
Но я хотела увидеть дочь.
— Я не подпишу ничего, пока не увижу Настю, — твердо сказала я.
Игорь вскочил. Резко, опрокинув табуретку.
— Ты будешь ставить условия?! Здесь?! В моем доме?!
Он бросился ко мне. Я не успела отшатнуться. Он схватил меня за отвороты пальто и встряхнул так, что зубы клацнули.
— Подписывай, сука! Или ты свою дочь увидишь только на фотографии! Мы увезем ее! В деревню, в глушь, ты ее никогда не найдешь! Я лишу тебя прав, я скажу, что ты наркоманка, что ты психбольная!
Запах перегара ударил в лицо. Я видела его бешеные глаза совсем близко. В них не было ничего человеческого. Только страх и злоба.
— Отпусти меня, — прохрипела я.
— Игорек, не трогай, синяки останутся, — спокойно заметила Валентина Петровна, перелистывая бумаги. — Нам в полицию идти, снимать побои невыгодно. Просто запри ее в ванной, пусть подумает.
— Я готова подписать! — крикнула я громко, глядя прямо в глаза мужу.
Это был сигнал.
Но в ту же секунду Игорь размахнулся.
Удар пришелся в скулу. Голову мотнуло, я ударилась плечом о косяк двери. Боль обожгла лицо, во рту появился металлический привкус крови.
— Вот теперь подпишешь, — выдохнул он, занося руку для второго удара.
Грохот выбитой двери заставил нас всех вздрогнуть.
Это было не как в кино, где герои врываются красиво. Это было страшно и быстро. В коридор влетели люди в масках и черной форме.
Игорь даже не успел понять, что происходит. Через секунду он уже лежал лицом в пол, а его руки были заломлены за спину так, что он взвыл.
— Руки за голову! Не двигаться! — орал кто-то над ухом.
Валентина Петровна вскочила, опрокинув стул. Папка с «документами» полетела на пол.
— Что вы делаете?! Бандиты! Я полицию вызову! — завизжала она, хватаясь за сердце. — Игорек!
Сергей вошел в кухню следом за бойцами. Он спокойно перешагнул через лежащего Игоря и подошел ко мне.
— Вы целы?
Я кивнула, прижимая ладонь к пульсирующей скуле.
— Где Настя? — только и смогла спросить я.
— В соседней квартире. Наши ребята уже там. Дверь открыли, девочка в порядке, смотрит мультики. Соседка в шоке, но сопротивления не оказывала.
Я сползла по стене на пол. Ноги просто отказались держать меня.
Игоря подняли. Из его носа текла кровь, пачкая белую рубашку — ту самую, в которой он вчера блистал на банкете.
— Ты... — прохрипел он, глядя на меня с ненавистью. — Ты это подстроила... Ты мне жизнь сломала!
— Ты сам ее сломал, — тихо сказала я. — Когда решил, что я — вещь. Когда украл деньги. Когда поднял на меня руку.
Его повели к выходу. Валентина Петровна кинулась к бойцам, пытаясь вцепиться им в рукава.
— Не смейте! Он ни в чем не виноват! Это она! Это всё она! Она его довела!
Ее никто не слушал.
Сергей помог мне встать.
— Марина Владимировна, поедемте. Лев Андреевич ждет. Полиция сейчас подъедет, оформим протокол нападения и попытку вымогательства. Запись отличная. Они сами себе на статью наговорили.
Мы вышли из подъезда. Снег всё так же падал, но теперь воздух казался чище.
Я увидела Настю. Она сидела в машине Льва Андреевича, завернутая в плед, и пила сок из коробочки. Живая. Целая.
Я бросилась к машине, распахнула дверь и прижала дочь к себе. Она пахла детским шампунем и печеньем.
— Мамочка, ты плачешь? — спросила она, гладя меня по щеке маленькой ладошкой. — А бабушка сказала, что ты заболела и не придешь.
— Я здорова, родная. Я пришла. Мы едем домой.
Я думала, что самое страшное позади. Игорь арестован, дочь со мной, у меня есть мощная защита.
Но я недооценила Валентину Петровну.
Пока мы ехали в особняк, мне пришло сообщение. С незнакомого номера.
Я открыла его и почувствовала, как холод снова сковывает сердце.
На экране была фотография. Старая, черно-белая. Я, мне восемнадцать лет. И рядом — человек, о котором я хотела забыть навсегда. Тот, из-за кого я сбежала из родного города десять лет назад. Тот, из-за кого я боялась даже собственной тени.
Подпись под фото была короткой:
«Игоря выпустят под залог завтра утром. Адвокат уже работает. А это фото я отправлю в опеку и твоему благодетелю Льву. Расскажем им, кто ты на самом деле и почему сбежала из Воронежа? Думаю, статью за соучастие в том деле еще не закрыли».
Телефон выпал из моих рук.
Валентина Петровна не блефовала. Она знала мой главный секрет. Секрет, который мог уничтожить не только меня, но и будущее моей дочери.
Игорь был дураком и вором. Но его мать была настоящим монстром. И она только начала свою войну.
Я смотрела на экран телефона. На черно-белое фото десятилетней давности. Там я, девятнадцатилетняя, стою рядом с парнем в кожаной куртке.
Вадим. Моя первая любовь. И моя самая большая ошибка.
В машине пахло дорогой кожей и детским печеньем. Настя уснула у меня на коленях, сжимая в кулачке фантик. А меня трясло так, что зубы стучали.
Валентина Петровна не блефовала.
Десять лет назад в Воронеже я работала кассиром. Вадим попросил оформить на себя пару фирм. «Просто для бизнеса, малыш, я же не могу всё на себя вешать». Я оформила. А потом выяснилось, что через эти фирмы отмывали миллионы. Когда Вадима арестовали, я испугалась. Я просто собрала вещи и сбежала в Москву, оборвав все связи. Я не знала, ищут меня или нет. Я жила в страхе десять лет.
И теперь свекровь держит мою жизнь в своих руках.
— Марина? — Лев Андреевич повернулся с переднего сиденья. — Ты побледнела. Что там?
Я могла соврать. Сказать, что это угрозы. Сказать, что мне плохо.
Но я посмотрела на спящую дочь. Если я сейчас промолчу, я буду рабой этой женщины всю жизнь. Она будет доить меня, шантажировать, заставит забрать заявление на Игоря. И всё вернется. Унижения. Побои. Страх.
Только теперь они будут знать, что я у них на крючке.
— Лев Андреевич, — мой голос был тихим, как шелест бумаги. — Мне нужно вам кое-что рассказать. Прежде чем это сделает мать Игоря.
Я протянула ему телефон с открытой фотографией.
Он взял его. Долго смотрел. Потом посмотрел на меня.
— Я не убивала никого, — быстро сказала я, глотая слезы. — Я была глупой девчонкой. На меня оформили фирмы-однодневки. Я сбежала, когда начались аресты. Я не украла ни копейки, но... юридически я соучастница.
В машине повисла тишина.
Лев Андреевич — человек жесткий. Он не прощает лжи. Он уволил Игоря за воровство в ту же секунду. Что он сделает со мной? Сдаст полиции прямо сейчас?
— Воронеж, 2014 год? — спросил он, не меняя выражения лица.
— Да.
Он вернул мне телефон.
— Сергей, — обратился он к начальнику охраны. — Пробей по базе МВД Воронеж. Дело «Строй-Инвест», кажется? Фигурантка Марина Синицына. Статус.
— Пять минут, — отозвался Сергей.
Эти пять минут были длиннее, чем вся моя жизнь. Я гладила дочь по голове и прощалась с ней. Сейчас меня отвезут в участок. Настю заберет опека. А потом ее отдадут бабушке. Круг замкнется.
— Лев Андреевич, — сказал Сергей, глядя в планшет. — Дело закрыто в 2016-м. Истечение срока давности по экономическим статьям средней тяжести. Она проходила как свидетель, который скрылся. В розыске не числится с 2018 года.
Я забыла, как дышать.
— То есть... меня не ищут?
— Тебя искали, чтобы допросить, — хмыкнул Сергей. — Вадим твой получил пять лет, уже вышел и спился. Ты никому не нужна, Марина.
Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Десять лет. Десять лет я вздрагивала от каждого стука в дверь. Десять лет я терпела унижения Игоря, боясь пойти в полицию, потому что думала, что меня пробьют по базе и посадят.
— Ну вот, — спокойно сказал Лев Андреевич. — А ты боялась. Валентина Петровна рассчитывала на твой страх. Страх — это единственное оружие таких людей.
Он помолчал и добавил жестко:
— Но это не отменяет того, что ты мне соврала при приеме на работу, когда заполняла анкету.
Я сжалась.
— Я понимаю. Я уйду.
— Уйдешь, — кивнул он. — Администратором в моем салоне ты работать не будешь. Репутация мне дороже. Но...
Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида.
— Ты спасла моего сына. Я помню долги. Мои юристы уничтожат Игоря в суде. А с Валентиной Петровной я поговорю сам.
Утро началось не с кофе, а со звонка в дверь.
Я была в квартире, которую мне снял на месяц фонд помощи женщинам — Лев Андреевич помог с контактами, но платить за жилье я должна была сама.
На пороге стояла Валентина Петровна.
Она выглядела победительницей. Новая шуба, яркая помада, в руках — та самая папка.
— Ну что, дрянь? — она шагнула через порог, не спрашивая разрешения. — Вещи собрала? Игоря выпускают через час под подписку. Ты сейчас едешь со мной, пишешь отказную, и мы, так и быть, не дадим ход той фотографии.
Я стояла в коридоре в джинсах и свитере. Без макияжа. Уставшая до чертиков. Но впервые за десять лет — абсолютно спокойная.
— Фотографии? — переспросила я. — Вы про ту, где я с Вадимом? Отправляйте.
Свекровь замерла. Ее маленькие глазки забегали.
— Ты... ты не поняла? Я отправлю это в опеку! Тебя лишат прав! Ты уголовница!
— Я свидетель по закрытому делу, — четко произнесла я. Каждое слово падало, как камень. — Срок давности истек восемь лет назад. Я чиста перед законом. А вот вы, Валентина Петровна...
Я достала свой телефон и включила запись вчерашнего разговора.
«...Квартира записана на меня... Дочь ты больше не увидишь... У тебя сутки...»
Лицо свекрови посерело. Она узнала свой голос.
— Это... это незаконная запись! Суд это не примет!
— Суд примет показания Сергея и группы захвата, — я сделала шаг к ней. — И показания соседки, у которой вы прятали Настю. Это похищение, Валентина Петровна. Статья 126 УК РФ. До двенадцати лет.
Она попятилась. Ее уверенность сдулась, как проколотый шарик.
— Мариночка... — заблеяла она, и этот тон был мне противнее, чем ее крики. — Ну зачем же так? Мы же семья... Игорь погорячился, ну с кем не бывает? Он же любит тебя...
— Вон, — тихо сказала я.
— Что?
— Вон из моего дома. И если вы или ваш сын приблизитесь ко мне или Насте ближе чем на сто метров — я даю ход этой записи. Лев Андреевич уже передал материалы прокурору. Выбор за вами: или Игорь садится один за хищения, или вы садитесь вдвоем за киднеппинг.
Валентина Петровна выскочила из квартиры так быстро, что забыла свою папку.
Я закрыла дверь на два замка. Спокойно подошла к столу, взяла папку и выбросила ее в мусорное ведро.
Суд длился полгода.
Это не было кино, где герой выигрывает за одно заседание. Это была изматывающая, грязная рутина. Игорь нанял дорогого адвоката (на деньги матери, видимо). Они поливали меня грязью. Они утверждали, что я сама спровоцировала конфликт, что я плохая мать, что я изменяла.
Но против фактов не попрешь.
Хищения в фирме были доказаны. Лев Андреевич принципиально довел дело до конца. Видео из квартиры свекрови, где Игорь меня ударил, стало решающим аргументом для лишения его родительских прав.
Игорю дали четыре года колонии общего режима. За мошенничество и нанесение телесных повреждений.
На оглашении приговора он плакал. Не от раскаяния. От жалости к себе. Он кричал, что я сломала ему жизнь, что я ведьма.
Я смотрела на него из зала суда и не чувствовала ничего. Ни злости, ни торжества. Только усталость. И пустоту там, где раньше был страх.
Прошел год.
Я стою на кассе в супермаркете. Нет, я не стала бизнес-леди. Я не открыла свой салон и не вышла замуж за миллионера.
Я работаю администратором в обычной стоматологии. Зарплата — сорок пять тысяч. Половина уходит на аренду «однушки» на окраине.
Настя пошла в первый класс. Я сама купила ей форму, рюкзак и банты. На свои деньги. Ни у кого не просила.
Тяжело ли мне? Да. Чертовски тяжело.
Иногда, когда я прихожу домой после двенадцатичасовой смены, а в холодильнике только кефир и полпачки макарон, мне хочется выть. Хочется, чтобы кто-то пришел и решил все проблемы.
Иногда я вспоминаю нашу старую квартиру, дорогую машину Игоря, поездки в Турцию... Но потом я вспоминаю цену.
Цену, которую я платила каждый день.
— Девушка, карта не проходит, — говорит кассирша.
Я вздрагиваю. На карте осталось триста рублей. Не хватает на шоколадку для Насти.
— Уберите шоколадку, пожалуйста, — говорю я, чувствуя, как краснеют щеки.
Очередь сзади вздыхает.
Я выхожу из магазина с пакетом, в котором хлеб, молоко и курица по акции. Иду по мокрому асфальту к своему дому.
У подъезда стоит знакомая машина.
Черный джип. Стекло опускается.
Лев Андреевич.
Я напрягаюсь. После увольнения мы не общались. Он помог с судом, но дал понять: наши дороги разошлись.
— Здравствуй, Марина, — говорит он.
— Здравствуйте.
— Садись, подвезу. Тут дождь собирается.
— Я дойду, спасибо.
Он усмехается.
— Гордая стала. Это хорошо. Слушай, у меня управляющая в филиале в твоем районе увольняется. Декрет. Нужен человек, который умеет держать лицо, когда на него орут, и не ворует. Зарплата восемьдесят.
Я стою под дождем, прижимая к груди пакет с продуктами.
— Я была судима? — спрашиваю я прямо. — Точнее, привлекалась?
— Проверяли, — кивает он. — Чисто. Так что? Выйдешь в понедельник?
Я смотрю на окна своей съемной квартиры. Там горит свет — Настя ждет маму.
— Выйду, — говорю я.
— Вот и отлично.
Стекло поднимается. Джип уезжает.
Я поднимаюсь на свой пятый этаж пешком — лифт опять сломан. Открываю дверь своим ключом.
— Мам! — Настя бежит ко мне, обнимает за ноги. — А бабушка звонила!
Сердце пропускает удар.
— Какая бабушка?
— Баба Валя. Она плакала. Просила передать тебе, что папе там плохо. Что ему нужны передачки. Сказала, чтобы ты прислала денег.
Я медленно опускаюсь на корточки перед дочерью.
— Настя, послушай меня. Мы никому ничего не должны. Папа взрослый человек, он сам отвечает за свои поступки. А бабушка... бабушка просто старенькая и путает номера.
— Значит, мы не будем посылать деньги?
— Нет, родная. Мы купим тебе новый самокат.
Я иду на кухню. Ставлю чайник. Достаю курицу.
За окном дождь. У меня нет мужа, нет своей квартиры, нет уверенности в завтрашнем дне.
Но я наливаю чай в свою кружку. Я знаю, что никто не зайдет сейчас и не скажет, что я громко мешаю сахар. Никто не попрекнет меня куском хлеба.
Я делаю глоток. Чай дешевый, из пакетика.
Но вкуснее я ничего не пила.
Потому что он мой.
Жду ваши мысли в комментариях! Как вы считаете, права ли героиня, что не стала помогать бывшему в тюрьме? Или нужно было проявить милосердие?
