Знаете, что самое страшное в российской киноиндустрии? Нет, не отсутствие идей. И даже не вечное переосмысление девяностых, от которого уже тошнит физически. Страшное — это когда человек, которого ты видел в десяти проектах за последний год, вдруг появляется в одиннадцатом с бородой, рваными штанами и шрамом во весь лоб, а ты всё равно не можешь избавиться от ощущения: «Ну, Петров, здравствуй. Опять ты».
И вот я сижу, включив первую серию «Камбэка». Смотрю на абсолютно голого Александра Петрова, лежащего в лесу. По нему ползёт улитка. У него проломлен череп, кровь на висках, вокруг — Нижегородская область, 2002 год. И первая моя мысль: «Господи, неужели он не устал?».
А потом — вторая: «А я? Я-то устал?».
Давайте разбираться. Потому что «Камбэк» — это не просто сериал. Это диагноз. Диагноз нашей ностальгии, нашей любви к одним и тем же лицам и нашей неспособности отпустить время, которое уже никогда не вернётся. Даже если очень хочется.
Пролог: Человек, который не помнит себя. Или мы все?
Сюжет, в общем-то, не нов. Мир уже видел «Джейсона Борна», видел «Неизвестного» с Лиамом Нисоном, видел сотню историй про человека без прошлого, который внезапно умеет убивать голыми руками. Российская версия называется «Камбэк». Нижний Новгород, осень 2004 года. Четверо подростков — Даша, Олег, Юра и Птаха — спасают бездомного от уличных бандитов. Бездомный ничего не помнит. У него дыра в голове, автобусный билет в кармане и нечеловеческая способность выживать. Дети называют его Компотом — потому что сердобольная буфетчица в школьной столовой поит его остывшим компотом.
И здесь первый вопрос, который меня мучает все три серии: почему 2004 год? Почему именно эта точка невозврата, этот зыбкий мостик между лихими девяностыми и сытыми нулевыми? Ответ, как мне кажется, не в сценарии. Ответ в нас.
Авторы «Камбэка» — Илья Куликов, Алексей Иванов, Василий Внуков — люди, которым сейчас примерно сорок. В 2004-м им было под тридцать. Они не ностальгируют по юности. Они ностальгируют по времени возможностей. Когда доллар стоил 29 рублей, мобильники с цветным экраном считались роскошью, а в телевизоре Сергей Бодров говорил «Племя решило» — хотя самого Бодрова уже два года как не было в живых.
Мы смотрим на телетрансляции 2004-го и не замечаем подвоха. «Последний герой» с мёртвым ведущим. «Зов джунглей» с Сергеем Супоневым, который тоже ушёл. Наше прошлое населено призраками. И Компот — один из них. Человек, который выжил, но ничего не помнит. Идеальная метафора поколения, пережившего дефолт, девальвацию и деградацию всего, во что верили родители.
Сезон 1: Петров — бомж. Петров — не бомж. Петров — везде
Давайте о главном. О слоне в комнате. Об Александре Петрове.
Я прочитал десятки комментариев под сериалом. «Он наконец-то вышел из зоны комфорта!», «Это лучшая роль Петрова за пять лет!», «Не ожидал, что бомж будет таким органичным!».
Вы серьёзно?
Я смотрю на Петрова в «Камбэке». Он носит рваньё, у него борода, шрам, грязные ногти. Он роется в мусорных баках и торгует крадеными дворниками у церкви. Но он всё равно говорит с той же интонацией, с какой говорил Горин в «Льде», Женя в «Полицейском с Рублёвки» и десяток других персонажей, чьи имена я уже перепутал. Это не актёрская работа. Это ребрендинг.
Есть такая штука — «эффект Золушки». Когда звезду наряжают в лохмотья, мажут грязью, лишают привилегий, и публика ахает: «Боже, как он перевоплотился!». Но это иллюзия. Под слоем грима — всё то же лицо. Та же пластика. Тот же голос. Петров не играет бомжа. Он играет Петрова в декорациях бомжа.
И знаете, что самое обидное? Это работает. Зрители покупают этот билет. Им нужно верить, что любимый актёр способен на что-то новое. Они хотят аплодировать. И Петров даёт им этот повод — раз в полгода, как по расписанию.
Единственная сцена, где он действительно убедителен — разговор на кухне с матерью Даши (Ольга Воронина). Она, уставшая алкоголичка, несостоявшаяся актриса, смотрит на него и спрашивает: «А ты в каких фильмах снимался? Что-то лицо твоё незнакомо». И в этот момент ирония судьбы бьёт наотмашь. Петров, самый узнаваемый актёр десятилетия, играет человека, которого не узнаёт даже случайная собутыльница. Это тонко. Это действительно тонко. Спасибо сценаристам.
Сезон 2: Дети, которые крадут шоу. И наше сердце
А теперь — неожиданное признание. Я включил «Камбэк» ради Петрова. А остался ради четверых.
Василиса Коростышевская. Запомните это имя. Ей семнадцать. У неё огромные глаза, колючий взгляд и та самая «нерастраченная нежность», о которой когда-то говорил Мотыль своей Наташе. Её Даша — девочка, которая прячет деньги от пьющей матери, мечтает стать фотографом и носит с собой плёночный Nikon, потому что цифровые аппараты стоят как крыло самолёта.
Даша — нерв сериала. Она бьётся током от каждой сцены. Её мать (блистательная Ольга Воронина) когда-то мечтала о сцене, а теперь пропивает остатки молодости и винит дочь в собственной несостоявшейся жизни. «Из-за тебя я не стала актрисой» — фраза, которая должна сломать любого ребёнка. Но Даша не ломается. Она злится. Она борется. Она снимает мир на плёнку, потому что боится, что иначе он исчезнет.
Хетаг Хинчагов (Птаха) — это отдельный разговор. Я видел его в «Детях перемен» и «Дяде Лёше», но здесь он раскрылся иначе. Отец-зек, вернувшийся по УДО, учит сына «жить по понятиям». А сын хочет просто дружить, слушать музыку и не бояться, что папа снова загремит. Птаха — самый уязвимый в этой компании. Он прикрывается бравадой, но его глаза выдают страх.
Григорий Столбов (Олег). Маменькин сынок в вязаной жилетке, который носит пенсионерские свитера, потому что гиперопекающая мать считает, что «так теплее». Его линия — классический бунт против тотального контроля. Мы видели это сто раз. Но Столбов играет с такой обречённой нежностью, что хочется пролезть в экран и обнять его.
Илларион Маров (Юра). Богатенький мальчик, у которого есть всё, кроме родителей. Мама-бизнесвумен, папа-милиционер. Они любят сына, но у них нет времени это доказать. Юра покупает дружбу, не осознавая, что настоящие друзья — единственное, что ему досталось бесплатно.
Эти четверо — не дети, играющие во взрослых. Они взрослые, которых лишили детства. И Компот для них — не просто бомж. Он отец, которого у них никогда не было. Он умеет драться, но не учит насилию. Он потерял память, но помнит главное — как быть человеком.
Сезон 3: Время, которое не сходится. Буквально
Теперь о том, что бесит зрителей с фактчекерами. И да, я тоже это заметил.
Renault Duster в 2004 году. На 21-й минуте первой серии Компот проходит мимо машины, которая появится на рынке только через шесть лет. Это не просто ляп. Это портал в будущее. Может, у Компота не только амнезия, но и сверхспособности перемещаться во времени? Шучу. Просто художники поленились.
Timberland на бомже. Отдельный мем. «Бомж одет дороже, чем я» — пишут в комментариях. И действительно: палёные «тимберленды» в нулевых стоили как половина стипендии. Откуда они у человека, который питается объедками? Вопрос риторический.
«Ван Хельсинг» в осеннем прокате. Киноведы подсказывают: фильм с Хью Джекманом стартовал в мае 2004-го. К октябрю его уже никто не показывал. В прокате шло «Превосходство Борна» — кстати, тоже история про потерю памяти. Но у Борна хотя бы костюм был приличный.
Заставки с мёртвыми ведущими. «Последний герой» с Бодровым, «Зов джунглей» с Супоневым. Создатели утверждают, что это осознанный ход. Призраки прошлого, которые намеренно вплетены в ткань повествования. Красивое оправдание. Но, кажется, им просто понравились старые записи.
И знаете, что смешно? Мне плевать. Честно. Я смотрю «Камбэк» и ловлю себя на мысли, что ляпы делают сериал ещё более ностальгическим. Потому что мои воспоминания о 2004-м тоже полны ошибок. Я помню песни, которые вышли в 2003-м. Фильмы, которые я посмотрел только в 2005-м. Людей, которых уже нет. Память — плохой архивариус. Она переставляет даты, путает лица, дорисовывает детали. И сериал, который ошибается в мелочах, оказывается правдивее идеально выверенной хроники.
Сезон 4: Девяностые в нулевых. Криминал, который не кончается
Авторы «Камбэка» утверждают, что переносят нас в новую эпоху. Но экран врёт. Девяностые никуда не делись. Они просто сменили кожанки на спортивные костюмы и переехали в спальные районы.
Бандиты в сериале — не бизнесмены, а рэкетиры районного масштаба. Они торгуют «палёным» ширпотребом, контролируют игровые автоматы и пытаются купить школьниц за пачку купюр. Мать Даши принимает деньги, потому что водка дорожает, а жизнь дешевеет.
И здесь «Камбэк» делает то, за что я готов простить ему все анахронизмы. Он не романтизирует время. В 2004-м не было сладкой жизни. Была иллюзия сытости, которая разбивалась о кухонные столы, залитые дешёвым алкоголем, о школьные драки за гаражами, о «ровных пацанов», для которых человеческая жизнь — разменная монета.
Другое дело, что авторы не знают, что с этим криминалом делать. Он существует сам по себе, как фоновый шум. Как напоминание: время сменилось, а проблемы остались. И мы, зрители, тоже не знаем. Мы просто смотрим и вспоминаем, как сами бегали от гопников, врали родителям и мечтали уехать в Москву.
Сезон 5: Музыка, которая нас спасёт
Я не могу не написать о саундтреке. Потому что это отдельный герой.
Дельфин, «Весна». Мистер Малой, «Буду умирать молодым». Mujuice, «Без нас». Глюк’OZa, «Невеста». Эти песни звучат в наушниках подростков, которые пытаются перекричать реальность.
Самое страшное — мы знаем, что случилось с этими артистами дальше. Дельфин ушёл в深окий минимализм. Мистер Малой, обещавший погибнуть молодым, постарел, записал альбом с Вадей Бутякой и превратился в ностальгический мем. Глюк’OZa пережила скандальный развод и пытается вернуть былую славу. Время не щадит никого. Даже тех, кто казался вечным.
Но в 2004-м они были молоды. И мы были молоды. И когда Компот идёт по ночному городу под «Любовь» Дельфина, я чувствую тот самый разрыв в груди, за который продюсеры платят бешеные деньги.
Эпилог: Камбэк, которого не было
Второй сезон уже анонсирован. Компот вернётся. Дети повзрослеют. Тайна прошлого раскроется — скорее всего, он окажется спецназовцем, учёным или, на худой конец, секретным агентом. Клише сработает.
Но останется ли в сериале то, что цепляет сейчас? Эта зыбкая, почти осязаемая атмосфера времени, когда мы ещё верили в завтра. Когда доллар был 29 рублей, а жизнь — 105 миллионов, которые кто-то украл у чьей-то вдовы (простите, это рефлекс после истории Градского).
Знаете, я включил «Камбэк» скептиком. Выключил — с чувством, что меня обманули. Обманули качественно, дорого, с хорошим вкусом. Я не получил откровения. Но я получил два часа тёплой, ламповой, уютной тоски по тому, чего уже не вернуть.
И если это — камбэк, то, наверное, я согласен на второй сезон. Но с условием: пусть Петров снимет бороду. Или хотя бы купит новые кроссовки. А то неловко как-то перед бомжами.