Шесть месяцев после похорон я жила в странном тумане. Работа, детский сад, школа, ужин, сон. Работа, детский сад, школа, ужин, сон. Каждый день одинаковый, каждый день пустой. Дима был везде — в запахе его куртки в шкафу, в детских рисунках на холодильнике, где он всё ещё улыбался рядом со мной и детьми.
Тридцать два года, двое детей, и я уже вдова. Это слово резало слух. «Вдова» — звучит как приговор, как клеймо. На работе коллеги старались не смотреть в глаза, будто смерть заразна. Родители Димы первое время приезжали часто, помогали с детьми, привозили продукты. Тамара Петровна, моя свекровь, даже варила для нас борщ и пельмени, оставляла в холодильнике. Казалось, горе нас сблизило.
Когда решался вопрос наследства, они без колебаний отказались в мою пользу. Юрист зачитал документ, они подписали, обняли меня.
— Алиночка, это всё для тебя и внуков, — сказала тогда Тамара Петровна, вытирая глаза платком. — Мы с Петром Ивановичем уже старые, нам ничего не надо. Главное, чтобы дети ни в чём не нуждались.
Я плакала от благодарности. Мне казалось, что хоть что-то в этом кошмаре идёт правильно. Что люди остаются людьми даже в горе.
Первый звонок прозвучал в конце января.
— Алина, как дела? — голос свекрови был слишком бодрым для восьми вечера. — Дети как?
— Всё хорошо, Тамара Петровна. Лиза начала читать по слогам, а Кирилл...
— Алиночка, прости, что перебиваю, — она явно собиралась с духом. — Я тут подумала... А что с Диминой машиной? Она же просто стоит во дворе?
Я замерла с телефоном у уха. Машина действительно стояла. Я ездила на ней редко — больше на работу и обратно, за продуктами.
— Да, стоит. А что?
— Ну, я подумала... Может, ты её продашь? Она же простаивает, расходы одни. Бензин, страховка...
— Я пока не решила, — ответила я осторожно. — Но вообще да, думаю продать через полгода-год. Хочу открыть студию детского развития, помните, я вам рассказывала? Деньги как раз пригодятся на аренду и оборудование.
Повисла пауза. Слишком долгая.
— Понятно, — голос свекрови стал суше. — Ну, подумай. Мне просто казалось, что Петру Ивановичу она пригодилась бы. У него же старенькие «Жигули», еле ездят.
Я почувствовала укол тревоги, но отмахнулась от него. Просто разговор. Просто мысли вслух.
Через три дня Тамара Петровна позвонила снова. На этот раз в её голосе не было мягкости.
— Алина, нам нужно серьёзно поговорить. Приезжай к нам в воскресенье.
— О чём? Что-то случилось?
— О машине случилось, — отрезала она. — Мы с Петром Ивановичем всё обсудили. Ты должна переоформить её на нас.
Я опустилась на диван, почувствовав, как комната поплыла.
— Как это... переоформить? Тамара Петровна, машина по наследству перешла ко мне. Вы же сами отказались от всего имущества.
— От квартиры отказались! От квартиры! — голос свекрови взлетел вверх. — А машина — это совсем другое дело. Мы помогали вам с Димой деньгами, когда вы её покупали. Или ты забыла?
У меня перехватило дыхание. Да, на нашу свадьбу они подарили нам двести тысяч рублей. Мы действительно добавили эти деньги на машину. Но это был подарок. Свадебный подарок, а не заём.
— Тамара Петровна, это были деньги на свадьбу. Вы сами сказали — подарок молодой семье.
— Подарок?! — она засмеялась злобно. — Подарок — это цветы и конфеты! А двести тысяч — это вложение в сына! И теперь, когда его нет... ты должна вернуть нам то, что по праву наше!
Я молчала, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев.
— Приезжай в воскресенье, — свекровь уже не просила, а приказывала. — Пётр Иванович найдёт юриста. Мы всё оформим цивилизованно.
Она повесила трубку.
Я сидела в пустой квартире и смотрела в одну точку. Дети были у моей мамы на выходных. Тишина давила на виски. Я налила себе чаю, но руки дрожали так, что пришлось поставить чашку обратно.
На следующий день я записалась на консультацию к юристу.
Светлана Викторовна была женщиной лет пятидесяти, с усталыми глазами и чётким голосом.
— Покажите документ об отказе от наследства, — попросила она.
Я протянула бумагу. Юрист пробежала глазами по строчкам и кивнула.
— Всё стандартно. Полный отказ от наследства в пользу супруги и несовершеннолетних детей. Это значит — от всего имущества. Квартиры, машины, вкладов, всего, что было на момент смерти.
— А если они говорят, что отказывались только от квартиры?
Светлана Викторовна посмотрела на меня с сочувствием.
— Частичный отказ от наследства невозможен по закону. Либо ты принимаешь всё, либо отказываешься от всего. Золотой середины нет. Что касается устных договорённостей — они не имеют юридической силы. У вас есть расписки о займе?
— Нет. Это были деньги на свадьбу.
— Тогда это дарение. И никаких обязательств у вас нет.
Я выдохнула. Впервые за несколько дней.
— Но они могут подать в суд?
— Могут. Только проиграют. У них нет ни единого доказательства своих претензий. Алина, вы понимаете, что происходит? Они пытаются надавить на ваше чувство вины. На то, что вы недавно овдовели, что вам тяжело, что не хочется конфликтов. Это классическая манипуляция.
Я кивнула. Горло сжало комок.
— Что мне делать?
— Не идти на поводу. Имущество принадлежит вам и вашим детям законно. Защищайте свои права. И готовьтесь к тому, что они не отступят сразу.
Юрист оказалась права.
В воскресенье я всё-таки поехала к свекрови. Не из страха, а из последней надежды, что мы сможем договориться по-человечески.
Дверь мне открыл Пётр Иванович. Обычно приветливый, он только кивнул и молча пропустил в квартиру. Тамара Петровна сидела на кухне, скрестив руки на груди.
— Садись, — бросила она.
Я села.
— Ну? Готова переоформлять?
— Тамара Петровна, я была у юриста...
— У юриста?! — она вскочила со стула. — То есть ты уже против нас адвокатов наняла?! Против родителей своего мужа?!
— Я просто проконсультировалась! И юрист сказал, что вы отказались от всего наследства, а не только от квартиры. Частично отказаться нельзя по закону.
Пётр Иванович тяжело опустился на стул.
— Алина, мы думали, ты понимаешь... Мы не хотели отбирать у тебя квартиру. У тебя дети, вам надо где-то жить. Мы были добрыми. А машина... Машина ведь не квартира. Она нам нужна.
— У вас есть машина, — напомнила я.
— Старая развалюха! — взвилась свекровь. — А Димина машина — это память о сыне! Ты что, совсем бессердечная?! Он же мой сын! Мой единственный сын!
Она закрыла лицо руками и заплакала. Я сидела, будто окаменев. Мне хотелось встать, обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но я понимала — если уступлю сейчас, то предам своих детей.
— Тамара Петровна, мне тоже больно, — сказала я тихо. — Дима был моим мужем. Отцом моих детей. Но машина нужна мне. Я работаю, мне нужно возить детей, ездить за продуктами. А через год я планирую продать её и вложить деньги в своё дело. Чтобы обеспечить Лизу и Кирилла.
— Своё дело?! — свекровь подняла заплаканное лицо. — Какое ещё дело?! Студию детского развития?! Ты там будучи играть в педагога, а мы без машины оставаться должны?!
— У вас есть машина, — повторила я тверже.
— Не та! Не та машина! — она ударила кулаком по столу. — Ты просто хочешь стереть память о Диме! Продать всё, что от него осталось, и жить так, будто его не было!
Это было ниже пояса. Я встала.
— Я не буду этого слушать. Я любила Диму. Люблю до сих пор. Но я не обязана отдавать вам имущество, которое принадлежит мне и моим детям по закону.
— Мы подадим в суд! — выкрикнула Тамара Петровна мне в спину.
— Подавайте, — обернулась я. — Только учтите, что вы проиграете. И после этого я буду думать, стоит ли вообще разрешать вам видеться с внуками.
Я сама испугалась своих слов. Но они вырвались сами — от боли, от обиды, от накопившейся усталости.
Пётр Иванович побледнел.
— Алина... Ты хочешь лишить нас внуков?
— Я хочу, чтобы меня оставили в покое! — крикнула я. — Мне тяжело! Мне невыносимо тяжело! Я одна воспитываю двоих детей, работаю, пытаюсь хоть как-то держаться! А вы меня ещё и в грязь втаптываете! Обвиняете в том, что я забыла Диму! Да я каждую ночь плачу в подушку! Каждую!
Я выбежала из квартиры, не дожидаясь ответа.
Села в машину и разрыдалась. Руки тряслись так, что не могла завести двигатель. Я сидела на парковке возле их дома и плакала в три ручья, пока не кончились слёзы.
Потом вытерла лицо, посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Красные глаза, размазанная тушь. Жалкое зрелище.
«Может, правда отдать им машину? — мелькнула предательская мысль. — Просто отдать и забыть. Зачем мне этот конфликт? Зачем эти скандалы?»
Я завела двигатель и поехала. Сначала бесцельно, потом поняла, что еду к их дому. Какая-то часть меня хотела вернуться, извиниться, сказать, что я всё переоформлю.
Я уже свернула на их улицу, когда телефон зазвонил. Номер детского сада.
— Алина Сергеевна? Вы сегодня забираете Лизу или бабушка?
Я резко затормозила.
— Я... Извините, я забыла предупредить. Я сама забираю. Через двадцать минут буду.
— Хорошо. А то Лиза уже волнуется, всё спрашивает, где мама.
Я положила телефон на колени и закрыла глаза.
«Где мама».
Мама едет отдавать последнее, что у неё есть, чтобы избежать конфликта. Мама бежит от ответственности. Мама слабая.
Нет.
Я развернула машину и поехала к детскому саду.
Лиза выбежала ко мне с рисунком.
— Мама, смотри! Я нарисовала нас! Вот ты, вот я, вот Кирилл, вот наша машина!
На листе бумаги размашистыми линиями была изображена наша семья. Без папы — Лиза уже научилась рисовать новую реальность. И машина. Красная, кривая, но узнаваемая.
— Красиво, солнышко, — я прижала дочку к себе. — Очень красиво.
Вечером, когда дети уснули, я села писать сообщение Тамаре Петровне.
Долго подбирала слова. Стирала, писала заново. В итоге оставила короткое:
«Тамара Петровна, машина остаётся у меня. Это моё законное право и будущее моих детей. Прошу больше не поднимать этот вопрос. Вы всегда можете видеться с Лизой и Кириллом, это не обсуждается. Но имущественные претензии прекращаем сейчас».
Отправила, не перечитывая. Иначе не решилась бы.
Ответ пришёл через десять минут:
«Ты пожалеешь».
Я заблокировала номер и выключила телефон.
Следующие две недели были адом. Свекровь звонила с чужих номеров, писала с новых аккаунтов в соцсетях. Обвиняла меня в жадности, в чёрствости, в том, что я плохая мать. Пыталась выйти на моих родителей, но мама, узнав ситуацию, просто не брала трубку.
Потом пришло письмо из суда. Иск о признании завещания недействительным. Я ожидала этого, но всё равно руки задрожали, когда я читала строчки с официальными требованиями.
Позвонила Светлане Викторовне.
— Не переживайте, — успокоила юрист. — У них нет никаких оснований. Мы представим отказ от наследства, докажем, что все процедуры были соблюдены. Это дело выиграем.
— А если нет?
— Алина, поверьте моему опыту. Выиграем.
Судебное заседание назначили на март. Я пришла с юристом, свёкры — со своим адвокатом, молодым парнем в дешёвом костюме.
Тамара Петровна даже не посмотрела в мою сторону. Сидела, сжав губы в тонкую линию, и смотрела в окно.
Судья была женщина средних лет. Она внимательно изучила документы, выслушала обе стороны.
Адвокат свёкров пытался доказать, что отказ от наследства был подписан под давлением, что мои родители якобы угрожали. Это было настолько абсурдно, что даже судья поморщилась.
— У вас есть доказательства угроз? — спросила она.
— Свидетели... — замялся адвокат.
— Каких свидетелей? Называйте.
Он не назвал. Потому что их не было.
Светлана Викторовна представила заверенный отказ от наследства, показания нотариуса, который подтвердил, что Тамара Петровна и Пётр Иванович подписывали документы добровольно, в здравом уме и трезвой памяти.
— Ваши доверители отказались от всего наследства, — чётко сказала моя юрист. — Частичный отказ невозможен. Автомобиль входит в состав наследственной массы, следовательно, отказ распространяется и на него.
Судья удалилась на совещание. Мы ждали минут двадцать. Тамара Петровна всё это время сверлила меня взглядом.
Когда судья вернулась, я сжала руки в кулаки под столом.
— Встать, суд идёт, — сказал секретарь.
— В удовлетворении иска отказать, — объявила судья. — Отказ от наследства признаётся законным и окончательным. Автомобиль остаётся в собственности ответчика.
Я выдохнула. Ноги подкосились, пришлось опереться на стол.
— Это несправедливо! — вскрикнула Тамара Петровна. — Она обманула нас! Мы думали, что отказываемся только от квартиры!
— Заседание окончено, — судья поднялась и вышла.
Мы вышли из зала суда. Свекровь шла впереди, опираясь на руку мужа. Возле выхода она обернулась.
— Ты отняла у нас последнее, — прошептала она. — Последнее, что осталось от Димы.
— У вас осталась память, — ответила я. — И внуки. Если захотите их видеть — добро пожаловать. Но без манипуляций.
Она отвернулась и ушла.
Я стояла на ступенях суда, и ветер трепал мои волосы. Было странное чувство — не радости, а облегчения. Будто с плеч сняли тяжёлый груз.
Светлана Викторовна похлопала меня по плечу.
— Молодец. Держалась достойно.
— Спасибо, — я улыбнулась. — За всё.
Вечером я забрала детей из сада и школы, приготовила ужин. Мы сидели втроём на кухне, ели макароны с сосисками — Димино любимое блюдо.
— Мам, а бабушка Тома когда приедет? — спросил Кирилл.
— Не знаю, солнышко. Может, скоро.
— А она сердится на нас? — Лиза посмотрела на меня большими глазами.
— Нет, детка. Она просто... У взрослых иногда бывают сложности. Но это не про вас.
— Понятно, — кивнула Лиза и вернулась к макаронам.
Через месяц Тамара Петровна написала. Короткое сообщение:
«Можем приехать к внукам в воскресенье?»
Я ответила:
«Конечно. Приезжайте к трём».
В воскресенье они пришли с тортом и игрушками. Дети радостно бросились к дедушке. Тамара Петровна стояла в прихожей, не зная, что делать с руками.
— Проходите, — сказала я. — Чай уже готов.
Мы сидели на кухне, пили чай, и она смотрела на внуков голодными глазами. Пётр Иванович играл с Кириллом в солдатиков. Лиза показывала бабушке свои рисунки.
— Алина, — тихо сказала Тамара Петровна, когда дети отвлеклись. — Прости. Я была не права.
Я кивнула.
— Я просто... Я не могу смириться, что его нет. И мне казалось, что если хоть машина будет у нас... Будто он вернётся. Глупо, да?
— Нет, — ответила я. — Не глупо. Мне тоже иногда кажется, что он вот-вот откроет дверь.
Она вытерла глаза платком.
— Но ты права. Дети важнее. Их будущее важнее.
Мы больше не говорили о машине. Я продала её через полгода, как и планировала, и открыла студию детского развития. Маленькую, на двадцать человек, в спальном районе. Но свою.
Тамара Петровна и Пётр Иванович приходят к внукам каждое воскресенье. Мы не стали близкими подругами со свекровью, но научились существовать рядом. Без обид. Без претензий.
А я научилась главному — не жертвовать будущим своих детей ради чужих ожиданий. Даже если эти ожидания прикрыты горем и памятью.
Дима бы меня понял. Я в этом уверена.
Конец.