Они въехали в двухкомнатную квартиру на окраине четыре года назад, когда Юра наконец сказал: «Хватит кормить арендодателей, будем платить за своё».
На тот момент у них не было ровным счётом ничего, кроме одобрения от банка. Первоначальный взнос собирали два с половиной года. Оля работала в частной стоматологии администратором, брала дополнительные смены, выходные превратились в воспоминание.
Юра трудился на складском комплексе, ночью, сменами по двенадцать часов, потом приезжал, падал лицом в подушку и не вставал до вечера. Они почти перестали разговаривать. И никогда не ссорились, просто не хватало сил на слова.
Когда ключи от квартиры лёгли в ладонь, Ольга не поверила. Стояла посреди пустой комнаты, слышала, как гулко отдаются шаги от бетонных стен. Ремонт они делали сами. Юра научился шпаклевать, Ольга красила батареи, перемазывалась с ног до головы, но не злилась. Дочка Алиса водила пальцем по свежей штукатурке и оставляла смешные рожицы.
— Мам, а здесь будет моя комната?
— Твоя, солнце.
Они пили шампанское из пластиковых стаканчиков, сидя на старом пледе. Мебель должна была приехать только через неделю. Юра обнимал жену за плечи, дышал в макушку, и она чувствовала, как он улыбается.
— Ну что, хозяйка? Дождались.
— Дождались.
Она тогда думала: всё, теперь наладится. Кредит — это страшно, но это наша территория. Никто не скажет, что пора съезжать, или хозяйка подняла цену.
Первые два года они платили исправно. Юра получил повышение, перешёл на дневные смены, стал мастером участка. Ольга ушла из стоматологии — вымоталась до предела — и устроилась в детский сад логопедом. Денег меньше, но нервы целее. Алиса пошла в первый класс.
Жизнь обрела очертания: график, платёж пятнадцатого числа, подработка в выходные, редкие вечера перед телевизором, когда оба засыпали под несмешное шоу.
А потом настал октябрь.
Юра пришёл с работы бледный. Оля сразу поняла: что-то случилось. Он сел на обувницу в прихожей, не снимая куртки, и долго смотрел в пол.
— Головной офис прислал аудит. — голос глухой, сломанный. — Наш филиал признан нерентабельным. Половину штата сокращают.
— Тебя? — Ольга замерла с половником в руке.
— Пока нет. Но зарплату урезают на тридцать процентов. Или увольняйся сам.
Тридцать процентов. Она просчитывала в голове: ипотека, коммуналка, кружки Алисы, продукты, бензин. Не сходилось. Категорически не сходилось!
— А другие варианты?
— Вариантов нет, Оль. Либо так, либо улица. Я разослал резюме, но рынок сейчас… сам знаешь.
Она знала. Подруга из декрета вышла полгода назад, до сих пор не пристроилась, хотя бухгалтер с опытом. Зарплаты везде режут, требования растут.
— Ничего, — сказала Ольга увереннее, чем чувствовала. — Выкрутимся.
Они выкручивались.
Ольга научилась готовить суп из куриных спинок и запеканку из вчерашнего кефира. Юра пересел на старый велосипед — пятнадцать километров в один конец, в дождь, в ветер, в ноябрьскую слякоть. Он не жаловался. Просто приезжал, вешал мокрую куртку к батарее, пил горячий чай.
Алиса просила новые кроссовки — старые прохудились, палец вылезал наружу. Ольга срезала торчащие нитки, заклеивала дыру кусочком дерматина и говорила: «Поноси ещё месяц, дочка, потом купим». Алиса не капризничала, она вообще была тихой девочкой.
По ночам Оля не спала. Лежала, смотрела в тёмный потолок, слушала дыхание мужа и считала: сколько ещё протянут, если Юру уволят совсем, если заболеет Алиса, если рванёт труба. Спасало только одно: они были вдвоём. Не расстались, не упрекнули, не сказали друг другу гадостей. Просто ждали, что однажды станет легче.
А в марте умерла Клавдия Петровна, Ольгина бабушка по матери, единственный человек из старшего поколения, с которым Оля сохранила тёплые отношения. Клавдия Петровна давно болела, последние полгода почти не вставала, и когда позвонили из больницы, Ольга почему-то не удивилась. Просто села на корточки посреди кухни, уткнулась лицом в колени и завыла.
Юра гладил жену по голове, молчал.
На похороны приехала тётка из Рязани, дальние родственники, соседки бабушки. Ольга держалась, помогала с поминками, раскладывала кутью по тарелкам. И только вечером, когда остались вдвоём с мужем, разрешила себе развалиться.
— Бабушка квартиру мне оставила, — сказала она шёпотом, будто боялась спугнуть удачу. — Однушка на Юго-Западной.
Юра не сразу понял.
— В смысле — оставила? Завещание?
— Да. Она говорила мне полгода назад, а я не верила. Думала, ещё поживёт. — Ольга сглотнула ком. — Там ремонт свежий. Бабушка за два года до болезни сделала. Можно сдавать.
Юра обнял её крепко, до хруста позвонков.
— Оль… Это ж сколько?
— Двадцать пять, наверное. А если повезёт, и двадцать семь.
Двадцать семь тысяч. Половина ипотечного платежа.
Впервые за полгода Ольга уснула без тянущей тревоги в груди.
Они решили: срочный ремонт не нужен, бабушка содержала квартиру в идеале. Надо только вывезти старую мебель, купить минимум — диван, стол, холодильник. На это уйдут первые месяцы аренды, зато потом чистый доход. Через три года можно закрыть ипотеку досрочно. Через пять накопить на машину.
Планы строились, как карточный домик, — хрупко, но красиво.
Разрушила всё Галина Степановна.
Свекровь позвонила через день после поминок. Не спросила, как Ольга держится, не сказала ни слова о бабушке. Сразу, без предисловий:
— Оленька, я слышала про квартиру. У тебя же теперь лишнее жильё, да?
Ольга растерялась.
— Ну… не совсем лишнее. Мы планировали сдавать.
— Сдавать, это хлопотно, — голос Галины Степановны мягкий, вкрадчивый, как у кошки, которая просит колбасу. — То жильцы попадутся ненадёжные, то платить перестанут. А у меня как раз есть решение твоей проблемы.
— Какое решение?
— Андрюша с Вероникой сейчас мыкаются по съёмным углам. Ты же знаешь, у Вероники график нестабильный, она в салоне красоты работает, то густо, то пусто. Андрюша старается, но с его специальностью…
Андрюша — младший брат Юры, двадцати семи лет. Работал, кажется, в какой-то конторе по продаже кондиционеров. Женился полтора года назад на девушке с длинными наращенными ногтями и громким голосом.
— Я не понимаю, к чему вы клоните.
— Пусть поживут у тебя, по-родственному. Ты же не чужим людям квартиру отдаёшь, а семье. Андрюша — брат Юрочки! Им сейчас тяжело, самим не подняться. А ты поможешь, и на душе спокойнее.
Ольга молчала, переваривая.
— То есть вы предлагаете поселить их в бабушкину квартиру бесплатно?
— Ну почему бесплатно, — Галина Степановна изобразила обиду. — За коммуналку они будут платить. А если у Андрюши дела пойдут в гору, он и сверху что-нибудь накинет.
— Когда дела пойдут в гору? Через год? Через пять?
— Оленька, ну нельзя же всё мерить деньгами! Семья — это главное. Ты посмотри, как Юра с Андрюшей дружили в детстве! Они же родные люди.
Ольга вспомнила, как Юра рассказывал про детство. Мать всегда носилась с младшим: Андрюша — талант, Андрюша — золотце, а ты, Юра, уже взрослый, сам справишься. В четырнадцать Юра работал курьером, чтобы купить себе джинсы, а Андрюша в восемнадцать получил от матери машину.
— Галина Степановна, — сказала Ольга устало. — Когда у Юры были проблемы с работой, вы хоть раз предложили нам помощь?
— У меня тогда просто не было лишних денег! Я Андрюше помогла с первоначальным взносом за машину, ты же помнишь…
— Помню.
— А если б я знала, что у вас так тяжело… Но вы же никогда не просили! Молчали, держали в себе. Я не экстрасенс, Оленька!
— Мы не просили, потому что стыдно просить, когда тебя уже однажды послали. — Ольга сцепила зубы. — Квартиру мы сдадим, за нормальную плату. И эти деньги пойдут на ипотеку.
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Я думала, ты умнее, — выдохнула свекровь. — Думала, ты понимаешь цену родственных связей. Андрюша для тебя никто, да? Чужой человек?
— Андрюша для меня — взрослый мужчина, который способен зарабатывать сам. Если ему не хватает — пусть ищет вторую работу, как Юра искал.
Галина Степановна бросила трубку.
Через час позвонил Юра.
— Мать заливалась слезами, — сказал он устало. — Говорит, ты её оскорбила.
— Я сказала правду. Мы квартиру сдаём за деньги. Я не собираюсь содержать твоего брата.
— Я не прошу содержать.
— А твоя мать просит.
Юра помолчал.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я когда мелкий был, у меня велосипед украли. Мать даже не заметила. А Андрюхе в том же году купила новый, потому что ему в школу далеко ездить. Мне было двенадцать, я пешком ходил, три километра.
— Ты никогда не рассказывал.
— А что рассказывать? Привык. — он вздохнул. — Делай, как считаешь нужным. Я на твоей стороне.
Это было в апреле.
В мае объявился Андрей.
Позвонил в субботу утром, Ольга как раз собиралась везти Алису на кружок. Номер незнакомый, но она почему-то сразу поняла.
— Ольга, привет. Это Андрей, брат Юры.
Голос самоуверенный, чуть снисходительный. Таким голосом просят одолжить деньги до зарплаты, зная, что не отдадут.
— Здравствуй.
— Слушай, я тут поговорил с матерью. Она мне всё рассказала. — Андрей хмыкнул. — Я, честно говоря, офигел. Не ожидал от тебя такой жадности.
Ольга прикрыла глаза.
— Какой именно жадности?
— Ну, мы же не чужие. Я мог бы там пожить, за квартирой присмотреть. А ты сразу — деньги, деньги.
— Ипотека, знаешь ли.
— Да ладно, ипотека... Мы тоже платим за съём, нам не легче. А тут квартира пустует. Ну пустили бы родственника.
— Ты хочешь жить на халяву?
— Да как ты разговариваешь вообще? — голос Андрея окреп, в нём прорезалась обида. — Я к тебе по-человечески, а ты…
— По-человечески — это когда ты предлагаешь хотя бы половину рыночной ставки. Или когда помогаешь брату, у которого реально нет денег. Но ты не предлагал. Ты даже не поинтересовался, как у Юры дела, когда ему зарплату понизили.
— А что у Юры?
— Он полгода без зарплаты пахал, на велосипеде в дожди ездил, потому что на маршрутку не денег было. Ты хоть раз позвонил? Спросил: «Брат, как ты?» Нет. Ты занят был, Веронике своей колечки покупал.
— Колечки я на свои покупал! — взвился Андрей. — И вообще, не твоё дело, на что я трачу!
— Вот и жильё снимай на свои.
Ольга отключилась и заблокировала номер.
Вечером того же дня пришло длинное сообщение от Галины Степановны. Ольга прочитала половину, поняла, что текст крутится вокруг фраз «бессердечная», «только о себе думаешь» и «Юрочка заслуживал другую жену», убрала телефон в ящик тумбочки.
Юра лёг поздно, долго смотрел в потолок.
— Мать сказала, что не приедет на день рождения Алисы, — произнёс он в темноту.
— Из-за меня?
— Из-за принципа.
— Прости.
— Не извиняйся. — он повернулся, обнял её со спины, уткнулся носом в затылок. — Пусть не приезжает. Алиса даже не расстроится.
Это была правда. Галина Степановна внучку особо не баловала вниманием. Поздравляла по телефону, дарила сертификаты в «Детский мир» номиналом пятьсот рублей. На Новый год не приезжала — «дальняя дорога, мне тяжело». Хотя до них от свекрови было сорок минут на электричке.
В июне в бабушкину квартиру въехали жильцы.
Семья из Рязани — Иван и Наталья, оба инженеры, перевелись по работе. Без детей, тихие, интеллигентные. Ольга встречала их, показывала, где что включается. Наталья осторожно погладила старый бабушкин сервант.
— Можно мы его не будем выбрасывать? — спросила она. — Он такой красивый и пахнет деревом.
— Можно, — у Ольги перехватило горло. — Бабушка его очень любила.
Подписали договор. Двадцать семь тысяч, плюс коммуналка по счётчикам. Первая оплата пришла через день.
В тот вечер Ольга сидела на кухне, пересчитывала цифры в мобильном банке, и улыбалась. Юра возился с Алисой — делали аппликацию из цветной бумаги. Девочка смеялась, вырезала кленовый лист.
— Пап, а у нас теперь будут деньги?
— Будут, зайка. Мама умница, заработала.
— А бабушка Галя больше не приедет?
Юра запнулся.
— Почему ты спрашиваешь?
— Она по телефону сказала, что мы жадины и она к жадинам не ездит.
Ольга замерла.
— Когда она это сказала?
— Вчера. Позвонила, поздравила с окончанием первого класса. Я говорю: «Спасибо, бабушка, мы с мамой квартиру сдали». А она: «Ваша мама жадина, она не пустила дядю Андрея». И трубку положила.
Юра побелел.
— Больше никогда, — сказал он глухо. — Никогда она не будет разговаривать с моим ребёнком в таком тоне.
Он взял телефон, вышел в коридор. Ольга слышала только обрывки фраз, брошенные сквозь зубы.
— Ты что себе позволяешь?.. Ребёнку семь лет, ты зачем ей такое говоришь?.. Мама, я серьёзно, если ещё раз…
Дальше голос сорвался на шёпот, и слов было не разобрать.
Вернулся через полчаса. Сел, потёр лицо ладонями.
— Сказала, что у неё больше нет сына. Что она вырастила предателя.
Ольга молчала.
— Знаешь, — вдруг сказал Юра. — А мне почти легче.
— Легче?
— Да. Всю жизнь я пытался заслужить её любовь. Учился хорошо, работал, помогал. Первую зарплату ей отдал — думал, похвалит. А она взяла и сказала: «Маловато». Хотя Андрюша тогда вообще не работал. — он усмехнулся. — И вот сейчас, когда она сказала, что меня нет, я вдруг понял: меня и не было никогда. Был только Андрюша.
— Ты есть у нас, — тихо сказала Ольга.
— Знаю. — он поднял глаза. — Вас мне достаточно.
В июле позвонила Вероника.
Ольга удивилась — они никогда не общались близко. Виделись пару раз на семейных праздниках, обменивались дежурными фразами. Вероника держалась отчуждённо, смотрела поверх головы, и Ольга не лезла.
— Здравствуй, Ольга, — голос у неё был без привычной визгливости. — Я насчёт квартиры.
— Ты тоже будешь просить пустить вас бесплатно?
— Нет. Я хочу попросить тебя не отдавать ему квартиру.
Ольга растерялась.
— В смысле?
Вероника помолчала.
— Если ты пустишь Андрея, он никогда не начнёт работать нормально. Он и сейчас-то не особо старается. А если появится халявное жильё, он вообще сядет на шею. И мать будет доить до пенсии. — она вздохнула. — Я замуж выходила, думала, человек. А он… Ладно, неважно. В общем, я ухожу от него.
— Куда?
— К маме. Надоело.
Ольга не знала, что сказать.
— Спасибо, — наконец выговорила она. — За честность.
— Да какая честность. — Вероника горько усмехнулась. — Я просто устала. Думала, ты меня осуждать будешь.
— Я не осуждаю.
— Ну и хорошо. — пауза. — Ты с квартирой правильно сделала. А то привыкли все на шею садиться, а как отказывать — так сразу враги.
Они попрощались. Ольга долго сидела, крутила телефон в руках. Потом стёрла переписку с Галиной Степановной.
Осенью выяснилось, что Андрей остался без жилья и без жены.
Галина Степановна сняла ему комнату — денег на отдельную квартиру уже не хватало, пенсия не резиновая. Андрей обиделся, перестал звонить матери. Месяц они не общались. Потом помирились.
Юра узнал об этом от бывшего коллеги, который случайно пересекся с Андреем в баре.
— Сказал, что ты козёл, — беззлобно сообщил коллега. — И что жена у тебя — та ещё шкура.
— Пусть говорит, — Юра пожал плечами.
Он действительно перестал переживать. Галина Степановна не звонила. Алису не поздравляла, дни рождения игнорировала. Алиса сначала спрашивала: «А бабушка приедет?», потом перестала.
— Мам, а у меня есть ещё бабушка? — спросила она однажды.
— Есть, дочка. Моя мама. Она далеко живёт, мы редко видимся. Но она тебя очень любит.
— А почему бабушка Галя нас не любит?
Ольга прикусила губу.
— Бабушка Галя любит по-другому. Она больше любит дядю Андрея. Это не значит, что ты плохая. Просто люди устроены сложно.
— А дядя Андрей почему злой?
— Потому что ему никто никогда не говорил «нет». И он не научился справляться, когда что-то идёт не по его.
Алиса подумала, кивнула и ушла рисовать.
Ольга посмотрела ей вслед. Девочка рисовала дом, дерево, солнце. Обычный детский рисунок.
В ипотеку они вносили досрочные платежи каждый месяц, как только приходила аренда. Сумма кредита таяла. Юра сменил работу — нашёл место логиста на небольшом предприятии, платили чуть больше, чем на складе, и график удобнее. Ольга прошла курсы повышения квалификации, получила надбавку.
По вечерам они сидели на кухне, пили чай и планировали будущее.
— Через два года ипотеку закроем, — говорил Юра. — И купим тебе машину.
— Мне не нужна машина. Давай Алисе на образование отложим.
— И образование, и машину. Всё будет.
Ольга верила.
В декабре позвонила Галина Степановна. Юра долго смотрел на экран, прежде чем ответить.
— Мама.
— Юра, — голос дрожал. — У Андрюши беда.
Что именно случилось, Ольга поняла из обрывков разговора. Долги. Микрозаймы. Не платил полгода, коллекторы звонят матери, угрожают. Андрей скрывается, не отвечает на звонки. Галина Степановна продала дачу, чтобы покрыть часть, но не хватает.
— Юрочка, ты же можешь помочь? У вас ведь квартира сдаётся, деньги есть. Дай в долг, Андрюша отдаст.
Юра молчал.
— Я на коленях прошу! — Галина Степановна всхлипнула. — Он же пропадёт! Он мой сын!
— А я, мама? — голос Юры был спокоен, почти безразличен. — Я не твой сын?
— Ты всегда был сильным, ты справишься. А он слабый, он без меня не может.
— Он без тебя не может, потому что ты всю жизнь решала за него проблемы. Ты платила за его жильё, покупала машины, закрывала кредиты. А я — сильный. Я должен сам.
— Ну пожалуйста! Это последний раз, честное слово!
— Мама. Я не дам денег.
Галина Степановна задохнулась.
— Ты… ты не имеешь права. Это твой брат!
— Я не отказываюсь от брата. Я отказываюсь от того, чтобы платить за его безответственность. Пусть идёт работать. Пусть объявляет себя банкротом. Пусть разбирается сам.
— Ты убиваешь меня! У меня сердце…
— Выпей таблетки. — Юра нажал отбой.
Ольга стояла в дверях, сжимая кружку с остывшим чаем.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально. — он посмотрел на неё, и в глазах была такая усталость, будто он нёс неподъёмный груз всю жизнь и только сейчас позволил себе поставить его на землю. — Знаешь, я ведь ей верил. Думал: сейчас она увидит, что я тоже живой человек, что мне тоже больно. А она видит только его.
— Я знаю.
— Может, я правда бессердечный? Может, надо было помочь?
— Ты помогаешь нам. Нашей семье. И ты имеешь право не помогать тем, кто тебя использовал.
Юра кивнул, медленно, будто уговаривал сам себя.
— Пойду к Алисе. Она просила почитать.
Он вышел из кухни. Ольга осталась одна, смотрела на тёмное окно, за которым падал редкий декабрьский снег.
Прошёл год.
Ипотеку они закрыли на три года раньше срока. В день последнего платежа Юра принёс шампанское, настоящее, в стеклянной бутылке. Они сидели на той же кухне, где четыре года назад пили из пластиковых стаканчиков, и молчали.
— Слышишь? — вдруг спросила Алиса. — Тишина.
— Какая тишина? — не понял Юра.
— Никому ничего не должны. Ни банку, ни бабушке, ни дяде. Никому.
Ольга посмотрела на мужа. Он улыбался, но по щеке текла слеза.
— Это я от шампанского, — сказал он шёпотом. — Щиплет глаза.
— Конечно, от шампанского, — кивнула Ольга.
Алиса чокнулась с родителями пластиковым стаканчиком, допила сок и ушла в свою комнату — доделывать макет солнечной системы.
На столе остались недопитая бутылка, тарелка с бутербродами.
В марте позвонила Вероника.
— Привет, — голос у неё был бодрый, почти весёлый. — Я замуж вышла.
— Поздравляю.
— Спасибо. Нормальный мужик, автослесарь. Снимаем двушку на Ленинском. — она помолчала. — Ты знаешь, я ведь тебе благодарна.
— За что?
— За то, что не пустила нас тогда. Если бы ты согласилась, я бы, наверное, так и жила с Андреем. Терпела, ждала, что изменится. А когда он остался без халявы, сразу всё встало на свои места. Кому он нужен, кроме матери?
— Как он?
— Нормально. Работает курьером, платит по кредитам. Мать всё ещё доит, но уже меньше. Взрослеет, видимо. Поздно, но лучше поздно, чем никогда.
— Ты не жалеешь?
— О чём? — Вероника удивилась. — О том, что ушла? Нет. Я жалею, что сразу не ушла. Думала, любовь, семья, стыдно разводиться. А стыдно должно быть тому, кто не тянет.
Они попрощались.
Ольга выключила телефон и посмотрела в окно. Там, на детской площадке, Юра учил Алису кататься на велосипеде. Девочка смеялась, крутила педали, чуть не падала. Юра поддерживал, бежал рядом, не отпускал.
— Держись, доча! Не бойся!
— Я не боюсь! Я умею!
Ольга прижалась лбом к холодному стеклу.
Семья — это не те, кому ты должен по праву рождения. Семья — это те, кто бежит за твоим велосипедом, когда ты учишься держать равновесие. Кто не просит, а даёт. Кто не обвиняет, а понимает.
Бабушкина квартира всё ещё сдавалась. Жильцы сменились — Иван с Натальей купили свою квартиру, переехали, на их место пришла молодая пара с ребёнком. Платили исправно, не шумели, сервант не тронули.
Ольга заезжала туда раз в полгода — проверить счётчики, сменить батарейки в пожарной сигнализации.
Пахло уже не бабушкой — другими людьми, другой жизнью. Но запах герани и ванили всё ещё чудился, когда Ольга закрывала глаза.
— Я справилась, ба, — шептала она. — Мы справились.
В мае Галина Степановна попала в больницу.
Инсульт. Не тяжёлый, но говорить стало трудно, рука не слушалась. Андрей приезжал редко, ссылался на работу. Юра ездил каждую неделю.
Ольга не спрашивала, зачем он это делает. Просто наливала суп в термос, покупала фрукты, собирала передачу.
— Она даже спасибо не сказала, — вернувшись, говорил Юра.
— Не важно.
— Важно. Но я не для неё езжу, а для себя. Чтобы потом не мучиться.
— Я понимаю.
Он садился рядом, клал голову ей на колени, как уставший ребёнок.
— Ты злишься, что я езжу?
— Нет. Это твоя мама. Я не имею права запрещать.
— А если она опять начнёт просить за Андрея?
— Тогда ты сам решишь.
Юра молчал.
Когда Галину Степановну выписали, Андрей забрал её к себе — жить было негде. Как оказалось, дачу продали, квартиру тоже. Снимали комнату на двоих, тесную, неуютную.
— Мама плачет, — рассказывал Юра после очередного визита. — Говорит, Андрей её не кормит, уходит с утра, возвращается поздно. Я ей передачку отнёс, она разрыдалась.
Ольга молча резала овощи для супа. Нож мерно стучал по разделочной доске.
— Ты хочешь, чтобы я сказала: «Забирай ее к нам»? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нет. Я ничего не хочу.
— Тогда к чему этот разговор?
Юра потёр переносицу. В последнее время он опять осунулся, под глазами залегли тени.
— Она моя мать, Оль. Я не могу сделать вид, что её не существует.
— Я тебя и не прошу делать вид. Я прошу не перекладывать её на мои плечи.
— Я не перекладываю.
— Перекладываешь. Каждый раз, когда ты приходишь и рассказываешь мне, как ей плохо, ты ждёшь, что я скажу: «Бедная, давай поможем». Но я не скажу.
Юра поднял руки.
— Всё, хватит. Я понял.
— Ты ничего не понял. — Ольга отложила нож, вытерла руки полотенцем. — Я не злюсь на твою мать. Я не злюсь на Андрея. Мне их даже жаль, если честно. Но я не позволю, чтобы наша семья снова жила в режиме экономии ради того, чтобы покрывать чужие ошибки. Мы это уже проходили. У меня дочь, у неё выпускной через четыре года. Я хочу, чтобы у неё было платье, а не чувство вины за то, что она потратила лишнюю тысячу.
— У Алисы всё будет.
— Будет, если мы не взвалим на себя твою мать и брата.
Юра промолчал.
Он продолжал ездить к матери, но перестал рассказывать жене о ее жалобах. Ольга видела, как он уходит, возвращается, молча раздевается и идёт в душ. Иногда она слышала ночью, как он ворочается, не может уснуть. Она не спрашивала, а он не рассказывал.
Так они прожили ещё полгода.
В мае позвонил Андрей.
— Юра, мать совсем плоха. Врачи говорят, второй инсульт. Я не справляюсь, мне на работу надо, а она лежачая. Помоги.
Юра молчал так долго, что Андрей не выдержал:
— Ты слышишь меня? Совесть у тебя есть?
— Совесть есть, — ответил Юра. — Я приеду завтра.
Он положил трубку и посмотрел на Ольгу.
— Я не прошу тебя ехать со мной. Я сам.
— Ты хочешь забрать её к нам?
— Нет. Я хочу найти ей нормальный пансионат. И оплачивать его.
— На какие деньги?
— На наши. У нас есть сбережения.
— Это сбережения на Алису.
— Алиса не умрёт, если мы потратим часть. А мать может умереть.
Ольга сцепила пальцы в замок, так что побелели костяшки.
— Ты меня спрашиваешь или ставишь перед фактом?
— Я советуюсь.
— Это не совет. Это уже решение.
Юра не ответил.
Они не разговаривали три дня. Разминались в коридоре, ужинали в разное время, спали на разных краях кровати, стараясь не касаться друг друга. Алиса ходила на цыпочках и шепталась с кошкой.
На четвёртый день Оля сказала:
— Хорошо. Давай посмотрим пансионаты.
Юра поднял на неё удивленные глаза.
— Ты правда согласна?
— Я согласна на пансионат, а не на переезд к нам. И я не буду её навещать. Я не могу. Это выше моих сил.
— Я не прошу тебя навещать.
— Хорошо.
Галину Степановну устроили в пансионат за городом. Юра выбрал не самый дешёвый — с круглосуточным уходом, лечебной физкультурой, диетическим питанием. Платёж составлял ровно половину того, что они получали за аренду бабушкиной квартиры.
Оля не чувствовала злости. Только глухую усталость.
Андрей исчез.
После того как мать устроили в пансионат, он перестал звонить, отвечать на сообщения, появляться в поле зрения. Юра пытался найти его через соцсети, через бывших коллег — бесполезно. Человек просто растворился в воздухе.
— Может, уехал куда-нибудь, — предположила Ольга. — На вахту, например.
— Может быть.
— Или сидит в какой-нибудь общаге и боится, что ты попросишь скинуться на мать.
— Тоже возможно.
Юра говорил об этом спокойно, без горечи. Он вообще стал спокойнее в последние месяцы. Принимал решения, платил по счетам, ездил в пансионат каждую неделю, сидел у кровати матери, читал ей новости. Галина Степановна плохо говорила, но слушала жадно, не отпускала руку.
Однажды она отчётливо произнесла:
— Прости.
Юра замер.
— Прости меня. Я дура.
— Всё хорошо.
— Нет. Не хорошо. — слезы текли по её щекам, падали на подушку. — Ты хороший сын, а я плохая мать.
— Ты моя мать. Другой не будет.
— Я тебя не любила. Думала — успею. Не успела.
Юра сжал её пальцы.
— Я знаю. Я всё равно тебя простил.
Он не рассказал Ольге об этом разговоре. Приехал, молча разделся, молча сел ужинать. Но Ольга видела: что-то отпустило. Будто он долго держал камень на груди и наконец положил.
Осенью Галина Степановна умерла.
Это случилось быстро: повторный инсульт, кома, два дня реанимации. Юра успел попрощаться. Он стоял у палаты, смотрел на мать через стекло и не плакал. Ольга держала его за руку.
— Я позвоню Андрею, — сказал он. — Хотя бы сообщить.
Андрей не взял трубку. Юра оставил сообщение, потом написал в мессенджере. Ответа не было.
Похороны организовывал Юра. Сам выбрал венки, сам заказал автобус, сам договорился с церковью. Ольга помогала молча — носила, подавала, раскладывала.
На поминки пришло семь человек. Бывшая соседка Галины Степановны, дальняя родственница из Подмосковья, две старушки из пансионата, которые дружили с покойной. Андрей не приехал.
— Может, заболел, — неуверенно сказала соседка.
— Может быть, — кивнул Юра.
Никто не поверил.
Вечером они сидели на кухне. Алиса была у подруги, в квартире стояла непривычная тишина.
— Ты как? — спросила Ольга.
— Нормально. — Юра крутил в руках пустую чашку. — Знаешь, я думал, будет легче. А не легче.
— Горе не становится меньше. Просто привыкаешь.
— Я не о горе. Я о том, что я свободен. Всю жизнь я ждал, что она меня полюбит. Даже когда перестал ждать — всё равно надеялся. Глупо, да?
— Не глупо.
— А теперь надеяться не на что. Поздно. — он поставил чашку на стол. — Мне сорок один год, и я сирота. Как-то смешно.
Ольга обошла стол, села рядом, положила голову ему на плечо.
— У тебя есть мы.
— Знаю.
В декабре Ольга случайно встретила Веронику в торговом центре.
Они не виделись почти три года. Вероника изменилась — похудела, подстриглась коротко, выглядела моложе и спокойнее.
— Привет, — сказала она. — Как вы?
— Нормально. А ты?
— Хорошо. Я в декрете, мальчик родился.
— Поздравляю.
— Спасибо. — Вероника помялась. — Ты знаешь, Андрей в тюрьме.
Ольга замерла.
— За что?
— Кредиты. Несколько исков. Дадут, наверное, года два.
— Я не знала.
— Откуда тебе знать. Он же вас ненавидит. Но я подумала, ты должна знать.
— Спасибо.
Вероника кивнула, поправила сумку на плече.
— Я пойду, муж в машине ждёт. Вы держитесь.
— И ты.
Ольга смотрела, как она уходит — уверенная походка, прямая спина. Другая жизнь. Другие решения.