Мать выбрала юбилей сестры вместо моей операции. А потом я узнала, кто из нас на самом деле чужая.
Когда врач сказал «онкология», я подумала не о смерти. Я подумала: «Как же мама испугается». Господи, какая же я дура. Пятьдесят два года жизни, и я всё ещё надеялась, что она меня любит.
Телефон дрожал в руке, когда я набирала её номер. «Мама, мне нужно лечь в больницу. Операция через неделю». Я ждала ужаса в её голосе, слёз, вопросов. Вместо этого — пауза. Долгая, холодная пауза.
«Ольга, у Светочки юбилей в субботу. Пятьдесят лет! Я не могу пропустить».
Я стояла в узком коридоре поликлиники, прижимая телефон к уху, и не верила своим ушам.
— Но мама, это серьёзно, — прошептала я. — Я боюсь...
— Перестань ныть, — оборвала она. — Света заказала ресторан, пригласила кучу людей. Я не испорчу ей праздник из-за твоих капризов.
Гудки. Она повесила трубку.
Я опустилась на потёртый подоконник. Мимо проходили люди — бабушки с анализами, молодые мамы с детьми. Никто не обращал внимания на женщину средних лет в застиранном халате, которая сидела и смотрела в телефон, как будто ждала, что он сейчас зазвонит снова. Что мама одумается. Перезвонит. Скажет: «Прости, дочка, я сейчас приеду».
Телефон молчал.
Я встала, поправила халат и вернулась в процедурный кабинет. Пахло спиртом и резиной от перчаток. Старый холодильник с вакцинами гудел в углу. Я надела новые перчатки, взяла шприц. Руки не дрожали — за двадцать пять лет работы я научилась не показывать, что происходит внутри.
— Следующий! — крикнула я в коридор.
Вечером я варила макароны на электроплитке в своей съёмной комнатке в коммуналке. Девять квадратных метров, продавленный диван, шкаф, стол. За стеной орала соседка на кого-то по телефону. Я помешивала макароны деревянной ложкой и думала, как странно устроена жизнь.
Мне пятьдесят два года. Я отработала в поликлинике двадцать пять лет. У меня нет мужа, нет детей, нет своей квартиры. Есть мать, которая меня не любит. Есть сестра, которая звонит, только когда нужны деньги.
Телефон пискнул — сообщение от Светы: «Оль, не забудь перевести мне 5 тысяч на платье, а то не успеваю».
Я уже перевела вчера. Последние деньги до зарплаты.
Набрала её номер. Она ответила не сразу, на фоне играла музыка, кто-то смеялся.
— Светик, привет... Я хотела сказать... у меня проблемы со здоровьем, мне страшно.
— Оль, я сейчас у косметолога, потом к стилисту, — раздражённо перебила она. — Давай потом поговорим? У меня юбилей через три дня, я вся на нервах!
— Конечно, извини, что отвлекла, — автоматически ответила я.
Она уже сбросила.
Я села на диван, положила телефон рядом. Посмотрела на свои руки — в мелких морщинах, натруженные, с потрескавшейся кожей от постоянного мытья. Эти руки бросили институт, чтобы ухаживать за больным отцом. Эти руки стирали бельё матери, мыли полы в её квартире, готовили обеды.
«Света учится, её нельзя отвлекать, ты старшая, ты должна», — сказала тогда мать.
Мне было девятнадцать. Я училась на третьем курсе медицинского. Встречалась с Андреем, высоким студентом с добрыми глазами, который читал мне стихи и говорил, что я красивая. Он хотел, чтобы я осталась. Но я выбрала семью.
«Семья — это святое», — повторяла мать.
Отец умер через два года. Я пошла работать медсестрой. Света закончила университет — я платила за её общежитие, за репетиторов, за курсы. Мать говорила: «Светочка способная, ей нужно дать образование». Про моё образование никто не вспоминал.
Потом была свадьба Светы — пышная, дорогая. Я отдала все свои сбережения на ресторан. Мать сказала: «Ты же старшая сестра, ты должна помочь».
Потом был развод Светы. Потом вторая свадьба. Потом новая квартира, которую помогали оплачивать — ипотеку взяла Света, но первый взнос внесла я.
А я так и жила в коммуналке. Ходила к матери убираться, готовить, возить её по врачам. «Света работает, у неё клиенты, она не может», — объясняла мать.
Я лежала в темноте и смотрела в потолок. По щекам текли слёзы — тихо, без всхлипов. Я плакала не от страха перед операцией. Я плакала от вопроса, который впервые за пятьдесят два года позволила себе задать:
«А меня хоть кто-нибудь любит?»
Больничная палата пахла хлоркой и лекарствами. Четыре койки, высокие потолки, за окном — берёзы и детская площадка. Я лежала у окна, смотрела на качели, на которых никто не качался — был будний день, дети в школе.
Соседки по палате болтали о внуках. Одну навещала целая толпа — дочь, зять, трое внуков. Они принесли фрукты, пирожки, цветы. Смеялись, шумели. Другую соседку навещал сын — приезжал каждый день после работы, сидел рядом, держал за руку.
Ко мне никто не пришёл.
Я достала телефон, написала матери: «Мама, операция завтра в 8 утра. Приедешь?»
Поставила телефон на тумбочку. Смотрела на экран. Час. Два. Ответ пришёл, когда в палате уже гасили свет:
«Занята».
Одно слово. Даже точки в конце не поставила.
Я набрала Марину. Мы не виделись лет пять — она уехала в Ржев, устроилась на завод, редко приезжала. Но когда-то мы вместе учились в медучилище, дружили, делились секретами.
— Маринка, прости, что беспокою... — голос дрожал. — Мне завтра операция, я боюсь.
— Какая операция?! Где ты?! — рявкнула она. — Я сейчас выезжаю!
— Не надо, у тебя работа, далеко ехать...
— Заткнись, — жёстко оборвала Марина. — Я буду через три часа. Жди.
Я заплакала в трубку — от облегчения, от благодарности. Хоть кому-то я была нужна.
На следующий день, часов в одиннадцать утра, дверь в палату распахнулась. Я лежала на кровати, смотрела в потолок. Подумала — Марина приехала.
Обернулась — и сердце подпрыгнуло.
На пороге стояла мать. Высокая, в пальто, с большой сумкой. Я вскочила с кровати так резко, что закружилась голова.
— Мама! Ты приехала!
Радость била ключом. Она приехала! Значит, любит! Значит, волнуется!
Тамара Ивановна прошла в палату, поставила сумку на пол. Посмотрела на меня холодным голубым взглядом.
— Где платье Светы? — спросила она. — Ты обещала привезти его из химчистки.
Я замерла.
— Платье...
— Да, платье! — нетерпеливо повторила мать. — Синее, для юбилея. Ты забрала его из химчистки неделю назад.
— Оно... в шкафу дома, — прошептала я. — Я забыла, прости, я думала только об операции...
Лицо матери стало жёстким.
— Всегда на тебя нельзя положиться, — поджала она губы. — Света просила тебя об одной вещи. Одной!
Я смотрела на неё и не могла поверить. Она приехала не ко мне. Она приехала за платьем.
— Мама, — голос дрожал, — мне завтра операцию делают. Я могу умереть. Неужели тебя это не волнует?
Тамара отвернулась к окну.
— Не драматизируй. С тобой всё будет в порядке.
Пауза. Долгая. Я видела её спину — прямую, жёсткую.
— Ты всегда была обузой, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Всегда портила всё своим нытьём.
Что-то внутри меня треснуло.
— Я всю жизнь отдала вам, — выдавила я.
Мать обернулась. В её глазах был лёд.
— Никто тебя не просил.
Я встала с кровати, шатаясь.
— Почему ты меня так ненавидишь? Что я сделала?
Тамара смотрела на меня долгим взглядом. В этом взгляде было такое отвращение, что я отступила назад, споткнулась о край кровати.
— Ты... — мать сделала паузу, — ты просто есть. И это уже слишком.
Тишина. Соседки по палате притихли, делали вид, что спят.
Тамара взяла сумку.
— Света ждёт платье. Я поеду к тебе, заберу его сама. Ключи дай.
Я достала из тумбочки ключи. Протянула трясущейся рукой. Мать взяла их, не касаясь моих пальцев.
У двери она остановилась. Не обернулась. Сказала в пустоту:
— И не звони мне больше со своими проблемами. Ты мне больше не дочь.
Дверь закрылась.
Я стояла посреди палаты. Ноги подкашивались. Я медленно опустилась на кровать, обхватила голову руками.
Не плакала. Слишком большой был шок. Просто сидела, покачиваясь, и повторяла про себя эти слова:
«Ты мне больше не дочь».
«Ты мне больше не дочь».
«Ты мне больше не дочь».
Марина влетела в палату как ураган — растрёпанная, в куртке нараспашку, с огромной сумкой. Села рядом, обняла так крепко, что я наконец разрыдалась.
— Всё, Олька, я здесь, — шептала она, гладя меня по голове. — Рассказывай.
Я рассказала. Сквозь слёзы, путаясь в словах. Про диагноз, про мать, про платье, про последние слова.
Лицо Марины каменело с каждым словом.
— Собирайся, — сказала она, когда я замолчала. — Едем ко мне. Тебе нельзя здесь оставаться.
— Но операция...
— Найдём твоего врача. Перенесём. Ты в таком состоянии на стол не ляжешь.
Она нашла моего лечащего врача в ординаторской. Я шла за ней по коридору, шатаясь. Дверь открылась — и я замерла.
За столом сидел Андрей.
Тот самый Андрей. Из института. С добрыми глазами и стихами.
Он поднял голову, узнал меня. Побледнел.
— Оленька? Господи... Сколько лет...
Марина жёстко объяснила ситуацию. Андрей слушал, не сводя с меня глаз.
— Конечно перенесём, — сказал он тихо. — Неделя на восстановление. Но потом обязательно нужно оперироваться. Обещаешь?
Я кивнула, не поднимая глаз.
Мы ехали в машине Марины в Ржев. За окном мелькали серые пейзажи — поля, деревни, леса. Я молчала, смотрела в окно. Марина несколько раз пыталась заговорить, но потом просто положила руку мне на плечо.
— Знаешь, что я тебе скажу? — произнесла она наконец. — Твоя мать — чудовище. И я рада, что ты наконец это увидела.
Я вздрогнула, но не стала спорить.
Квартира Марины встретила запахом свежезаваренного чая и какой-то домашней теплотой. Маленькая однушка, яркие занавески в цветочек, фиалки на подоконнике. Марина усадила меня на диван, укутала пледом.
— Лежи, отдыхай. Я сейчас борща наварю.
Я сидела, обхватив чашку с чаем, и впервые за много дней чувствовала что-то похожее на покой. Смотрела на фиалки, на фотографии на серванте. Марина возилась на кухне, напевала что-то.
— Маринка, спасибо тебе...
— Да брось. Для чего подруги.
Вечером Марина принесла старую картонную коробку.
— Вот, хотела тебе давно отдать, — сказала она. — Это вещи твоего отца. Когда он умер, твоя мать хотела всё выбросить. Я забрала на память, думала, тебе пригодится.
Я открыла коробку. Старые фотографии — отец молодой, с матерью, с маленькой мной на руках. Документы. Письма.
В самом низу лежал конверт с надписью «Тамаре». Почерк отца — ровный, красивый.
Руки задрожали, когда я открывала конверт.
«Тамара,
Я знаю про Свету. Знаю, что она не моя. Андрей Соколов сказал мне всё перед отъездом в Москву. Он попросил прощения, но я не его должен прощать.
Я люблю тебя. Несмотря ни на что. И я прощаю. Света — невинный ребёнок, и я буду любить её как свою. Но прошу тебя об одном: не вини Олю за то, что она родилась. Она ни в чём не виновата. Она наша дочь, моя дочь. Не наказывай её за свою боль.
Сергей.»
Письмо выпало из рук.
— Марина, — прошептала я. — Света... Света не его дочь?
Марина смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
Я лихорадочно рылась в коробке. Нашла свидетельство о рождении Светы. Развернула дрожащими руками.
Светлана Андреевна Комарова.
Андреевна.
Отец: Андрей Павлович Соколов.
Мать: Тамара Ивановна Комарова.
Дата рождения: 15 марта 1974 года.
Я смотрела на документ и не понимала. Света родилась в 74-м? Но мы всегда праздновали её день рождения 8 июня 1978 года. Она на четыре года младше меня...
— Олька, — тихо сказала Марина, — а помнишь, твоя мать говорила, что Свету взяли из детдома? Что она приёмная?
Я кивнула.
— Но если здесь написано, что Тамара — её мать... — Марина взяла свидетельство, вчиталась. — Господи. Ольга. Твоя мать родила Свету от любовника. Потом отдала в детдом, чтобы скрыть измену. А через несколько лет забрала обратно, под видом «приёмной дочери».
Я смотрела на Марину и не могла вымолвить ни слова.
— Света... родная дочь матери, — продолжала Марина. — А ты... — она замолчала.
А я была дочерью отца. Дочерью нелюбимого мужа. Напоминанием о «тюрьме брака».
Вот почему мать меня ненавидела.
Вот почему Света всегда была любимицей.
Вот почему я всю жизнь была обузой.
Я закрыла лицо руками и наконец дала себе волю плакать.
Мы сидели на кухне до утра. Я рассказывала Марине всё — как бросила институт, как отдавала деньги, как терпела холод матери, как надеялась заслужить любовь.
Марина плакала от ярости.
— Она использовала тебя! Всю жизнь! А ты... господи, Оль, ты отдала ей всё!
Я качала головой.
— Я думала, если я буду хорошей дочерью, она меня полюбит. Но я никогда не была её дочерью. Света — вот её дочь. Настоящая. А я... я просто была. И это было слишком.
Утро встретило нас тишиной. Я сидела у окна, смотрела на рассвет. Внутри было странно пусто. Не больно. Не обидно. Просто пусто.
Марина принесла кофе, села рядом.
— Что будешь делать?
Я повернулась к ней.
— Я возвращаюсь. Иду на операцию. А потом... — я сделала паузу, — я начну жить для себя. Впервые за пятьдесят два года.
Марина обняла меня.
— Вот это правильно. И я буду рядом.
— Знаешь, что странно? — сказала я. — Мне даже не больно. Просто... она мне больше не мать. И я ей больше не дочь. Она сама так сказала. И она была права.
Я вернулась в больницу через три дня. Андрей встретил меня в коридоре.
— Ольга, я хотел поговорить... Если не возражаешь.
Мы сидели в ординаторской за чашкой чая. Андрей смотрел на меня с какой-то болью в глазах.
— Я узнал, что произошло. Мне жаль.
— Не надо жалеть, — усмехнулась я. — Я просто наконец открыла глаза.
— Помнишь, ты бросила институт тогда? — тихо спросил он. — Я ждал тебя. Целый год ждал. Но ты сказала — семья важнее.
Я кивнула.
— Да. Семья. Которой не было.
— Я так и не женился, — неожиданно сказал Андрей. — Был брак, но... Разошлись через пять лет. Детей нет.
Он протянул руку, накрыл мою.
— Может, нам дадут второй шанс?
Я посмотрела на его руку. Тёплую, спокойную.
— Может быть, — прошептала я. — Если я выживу.
— Выживешь, — твёрдо сказал он. — Я не отпущу тебя во второй раз.
Перед операцией я лежала на каталке в предоперационной. Телефон разрывался — пятнадцать пропущенных от Светы, пять от матери.
Я выключила телефон.
Анестезиолог склонился надо мной:
— Родственники не приедут?
Я улыбнулась.
— У меня нет родственников. Но есть подруга. Она ждёт в коридоре. Этого достаточно.
Закрыла глаза. Внутри была тишина. И покой.
Прошло полгода.
Я стояла у плиты в своей маленькой однокомнатной квартире и помешивала суп. На подоконнике цвели фиалки — такие же, как у Марины. За окном шёл снег. Я сменила работу — теперь в частной клинике, с хорошей зарплатой и уважением. Врачи здоровались со мной по имени, спрашивали, как дела.
Звонок в дверь. Я вытерла руки, открыла.
На пороге стоял Андрей с букетом белых роз.
— Я не опоздал? — улыбнулся он.
— Нет, — ответила я. — Как раз вовремя.
Он вошёл, поцеловал меня в щёку. Мы накрывали на стол вдвоём, и я думала о том, как странно устроена жизнь. Иногда нужно потерять всё, чтобы найти себя.
Через неделю я шла из магазина с продуктами. Впереди, у остановки, стояла высокая фигура в знакомом пальто.
Мать.
Тамара Ивановна увидела меня, замерла. Побледнела.
— Ольга... — прошептала она. — Дочка...
Я остановилась в нескольких шагах.
— Вы ошибаетесь, — спокойно сказала я. — У вас только одна дочь. Светлана.
Тамара шагнула ко мне, протянула руку:
— Ольга, прости, я не то хотела сказать тогда... Я волновалась, Света... у неё проблемы, развод опять, ей нужны деньги...
— Обратитесь к своей дочери, — перебила я. — Я вам больше не дочь. Вы сами так сказали. И знаете что? Вы были правы.
— Оля, пожалуйста... — голос матери дрожал. Впервые за всю мою жизнь я слышала, как она меня так зовёт. — Я старая, я одна...
— Света с вами, — сказала я. — Ваша настоящая дочь. Та, ради которой вы отдали в детдом, а потом вернули. Та, которую любили всю жизнь. Живите с ней. А я больше не хочу быть вашей «обузой».
Тамара схватила меня за руку. Я высвобождалась, не грубо, но твёрдо.
— Вы сделали выбор много лет назад, — сказала я. — Когда ненавидели меня за то, что я родилась. Когда забрали Свету из детдома и любили её той любовью, которую должны были дарить мне. Когда выбрали её юбилей вместо моей операции. Это были ваши решения. Теперь живите с ними.
Я отступила на шаг.
— Прощайте, Тамара Ивановна.
Развернулась и пошла прочь. Не оглядывалась. Шаги были лёгкими, спина прямой. Внутри — тишина и свобода.
Впервые за пятьдесят два года я была свободна.
Не все родственники — семья, и не вся кровь делает людей родными. Настоящая любовь не требует жертв, а жертвенность без любви — это не добродетель, а медленное самоуничтожение.
А вы смогли бы простить родную мать за такое предательство? Или есть вещи, которые прощению не подлежат?