— Уберите это убожество с центрального стола! Сейчас же!
Голос Анны Павловны перекрыл даже саксофон. Музыка споткнулась и затихла.
Я замерла с вазой в руках. Вода плеснула на манжет блузки, холодная, как взгляд моей свекрови.
В зале ресторана повисла та самая тишина, когда слышно, как звенит вилка, упавшая на паркет. Сорок пять человек. Родня, коллеги мужа, «нужные люди» из администрации. Все они сейчас смотрели на меня.
И на цветы.
— Анна Павловна, это же редкие сорта… — начала я, чувствуя, как горят щеки. — Я заказывала их через Голландию, специально под цвет вашего платья…
— Редкие? — она рассмеялась. Картинно, запрокинув голову, чтобы все видели её идеальную шею (подтяжка месяц назад, кредит на которую брал мой муж). — Милочка, это выглядит как веник, который приносят на могилу!
Гости зашушукались. Кто-то хихикнул — кажется, золовка. Она сидела в первом ряду, довольная, поправляя салфетку.
Я искала глазами мужа. Сергей стоял у барной стойки, крутил в руках бокал с виски. Он видел всё. Слышал каждое слово.
Он просто отвернулся.
— Мама, ну зачем так резко, — вяло подал голос свёкор, но тут же умолк под взглядом жены.
— Я сказала — убрать! — Анна Павловна выхватила у меня тяжелую хрустальную вазу.
Я не успела среагировать. Мои пальцы разжались.
Она размахнулась и с силой швырнула цветы в большую декоративную урну у входа в зал. Стебли хрустнули. Бутоны редких орхидей, над которыми я тряслась две недели, смялись в грязный ком.
Ваза, к счастью, не разбилась — упала на ковер с глухим стуком.
— Позорище, — громко, чеканя каждый слог, сказала она. — Флорист она у нас. Одно название. Даже букет собрать не может, чтобы людям не стыдно было показать.
В толпе гостей кто-то отчетливо произнес: — Да уж, невестка с причудами.
Я стояла посреди зала. Пустые руки дрожали. Мне тридцать два года. У меня своя небольшая студия, мои работы печатали в свадебных журналах. Но здесь, в этом пафосном зале с лепниной, я снова чувствовала себя первоклашкой, которую отчитывают за грязный передник.
— Сядь в угол и не отсвечивай, — бросила свекровь, вытирая руки влажной салфеткой, будто коснулась чего-то заразного. — И скажи спасибо, что я вообще тебя позвала. Ради Сереженьки терплю.
Сергей наконец подошел. Я ждала. Глупая, я всё ещё ждала, что он скажет: «Мама, ты перегибаешь». Или возьмет меня за руку.
Он подошел, взял меня за локоть — больно, до синяка — и прошипел на ухо: — Ты зачем маму расстроила? Знаешь же, у неё давление. Не могла розы купить, как все нормальные люди? Вечно ты выпендриваешься.
— Это не выпендрёж, Серёжа. Это…
— Заткнись, — так же тихо, с улыбкой на лице (для гостей), сказал он. — Иди сядь на место. И улыбайся. Тут нужные люди, мне контракт подписывать на неделе. Не смей портить вечер.
Он подтолкнул меня к самому дальнему столику, где сидели какие-то троюродные тетушки и дети.
Я села. Ноги были ватными. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Надо было встать и уйти. Прямо сейчас. Взять сумку, вызвать такси и уехать.
Но я сидела. Знаете это чувство? Когда унижение настолько сильное, что оно парализует. Ты вроде бы взрослая женщина, а тело не слушается. Страх скандала, страх «подвести» мужа, страх, что будет ещё хуже.
— А салатик передайте, — попросила полная женщина слева, не глядя на меня.
Я механически передала салатницу.
Анна Павловна сияла в центре зала. Ей несли букеты. Огромные, безвкусные охапки красных роз в целлофане, блестящие, шуршащие. Она принимала их как королева, складывая в гору.
— Вот это я понимаю — цветы! — громко комментировала она, косясь в мой угол. — Сразу видно — уважение! Не то что некоторые… сухие ветки тащат.
Гости смеялись. Им было весело. Бесплатное шоу.
Я опустила глаза в тарелку. На белой скатерти лежала крошка хлеба. Я начала катать её пальцем. Вперед-назад. Вперед-назад. Лишь бы не заплакать. Если заплачу — она победит окончательно.
Вдруг рядом кто-то кашлянул.
Я не сразу подняла голову. Это был официант. Молодой парень, совсем мальчишка, с перепуганными глазами. Он убирал грязную посуду.
— Простите, — шепнул он, наклоняясь ко мне, якобы забирая бокал. — Вы же Елена? Из студии «Флора»?
Я кивнула, не в силах говорить.
— Я подписан на вас в соцсетях, — он говорил быстро, косясь на администратора в другом конце зала. — У вас крутые работы. Правда. А эта женщина… она просто не понимает.
— Спасибо, — выдавила я. Голос был хриплым.
— Вы не расстраивайтесь, — он замешкался. — Тут просто… В общем, хозяин ресторана сейчас приедет. Он камеры смотрел из кабинета. Видел, как она ваш букет швырнула.
— И что? — тупо спросила я. Какая разница, кто что видел?
— Ничего, — парень быстро выпрямился, потому что к нашему столику направлялась золовка. — Просто… подождите минут десять.
Золовка, Ира, плюхнулась на стул рядом. От неё пахло тяжелыми сладкими духами и вином.
— Ну что, опозорилась? — весело спросила она, накладывая себе заливное. — Говорила я Сереге, что ты не впишешься. У нас приличная семья, а ты со своими вениками… Кстати, мама сказала, чтобы ты счёт оплатила за разбитый бокал. Вон тот, у входа.
— Я ничего не разбивала.
— Ой, да не начинай! — она махнула вилкой. — Мама сказала — ты, значит ты. У Сережи сейчас с деньгами туго, не грузи его.
Она отвернулась к соседке и начала громко обсуждать чью-то неудачную пластику.
Я посмотрела на часы. Прошло две минуты с тех пор, как отошел официант.
В зале снова заиграла музыка. Анна Павловна вышла танцевать. Она двигалась уверенно, по-хозяйски, зная, что сегодня ей позволено всё. Мужчины кружились вокруг неё, говоря тосты. Сергей стоял рядом, подобострастно улыбаясь.
Смотреть на это было физически больно. Не из-за цветов. Цветы — ерунда. Из-за того, что я вдруг отчетливо увидела: это навсегда.
Через год будет то же самое. Через пять лет. Через десять. Я всегда буду сидеть в углу, глотать обиды и оплачивать счета, которых не создавала. Потому что «у мамы давление», а у Сергея «важный контракт».
Я достала телефон, чтобы вызвать такси. К чёрту приличия.
И тут музыка снова оборвалась. Резко. На середине ноты.
В дверях зала появился мужчина. Невысокий, плотный, в дорогом костюме, который сидел на нём как влитой. За ним семенил тот самый администратор с каменным лицом.
Мужчина не смотрел на гостей. Он смотрел прямо на Анну Павловну, которая застыла в танце с поднятой рукой.
В зале стало тихо. Еще тише, чем когда летел мой букет.
— Добрый вечер, — сказал мужчина. Голос был негромким, но его услышал каждый из сорока пяти человек. — Прошу прощения, что прерываю веселье.
Анна Павловна расплылась в улыбке. Она обожала внимание. — О, ничего страшного! Вы, наверное, хотите поздравить именинницу? Я Анна Павловна, хозяйка вечера!
Мужчина медленно подошел к центру зала. Посмотрел на гору роз. Потом перевел взгляд на урну, из которой торчали сломанные стебли моих орхидей.
— Нет, — сказал он. — Я не поздравлять пришел. Я владелец этого заведения.
Сергей тут же подскочил, протягивая руку: — О, очень приятно! Сергей, сын именинницы. У вас прекрасная кухня, мы обязательно…
Владелец не пожал руку. Он даже не посмотрел на Сергея. Он смотрел на Анну Павловну.
— У меня правило, — произнес он, и в его голосе звякнул металл. — В моем доме не оскорбляют мастеров. Никогда.
— Простите? — улыбка свекрови дрогнула. — Каких мастеров? О чем вы?
Владелец щелкнул пальцами. Администратор шагнул вперед и протянул ему планшет.
— Одиннадцать минут назад, — сказал владелец, глядя на экран. — Вы уничтожили работу человека, которого я пытаюсь переманить к себе уже полгода.
Он поднял глаза и нашел взглядом меня. В углу. За детским столиком.
— Елена Викторовна, — громко сказал он. — Я же просил вас оформить витрину. А вы сказали, что заняты семейным торжеством.
Все головы — все сорок пять пар глаз — резко повернулись в мою сторону.
— Я… — я попыталась встать, но ноги запутались в скатерти.
— Это она-то мастер? — взвизгнула золовка, не выдержав. — Да она веники вяжет!
Владелец перевел на неё тяжелый взгляд. — Администратор, — сказал он.
— Да, Аркадий Борисович.
— Пересчитайте счет за банкет. Без скидки. И добавьте химчистку ковра.
— Какой ковер? — растерялась свекровь. — Мы ничего не проливали!
— Вы намусорили, — спокойно ответил он, кивнув на урну с орхидеями. — А теперь, дамы и господа, у вас есть ровно десять минут, чтобы освободить зал.
— Что?! — Анна Павловна побагровела. Пятна пошли по шее, поднимаясь к лицу. — Вы не имеете права! У нас бронь! У нас гости! Сережа, сделай что-нибудь!
Сергей стоял бледный, открывая и закрывая рот, как рыба. Он знал, кто такой Аркадий Борисович. В нашем городе с ним не спорили.
— Я вызову полицию! — закричала свекровь, переходя на ультразвук. — Это беспредел! Я заплатила деньги!
Аркадий Борисович усмехнулся. Очень неприятно усмехнулся. — Деньги вам вернут. За вычетом неустойки за хамство. А полицию вызывать не советую. На видеозаписи отлично видно, как вы портите чужое имущество. Это хулиганство, статья 213. Хотите протокол в день рождения?
Он повернулся ко мне. — Елена, идемте. У меня в кабинете кофе. Настоящий, а не то, что здесь наливают.
И протянул мне руку.
Я посмотрела на мужа. Сергей смотрел на меня. В его глазах был страх. Животный страх перед влиятельным человеком и злость на меня за то, что я стала причиной этого страха. — Лена, — прошипел он одними губами. — Сделай что-нибудь. Извинись перед ним. Улади это.
Извиниться? Я должна извиниться за то, что меня унизили?
Я посмотрела на свекровь. Она хватала ртом воздух, держась за сердце (на этот раз, кажется, не притворялась). Посмотрела на золовку, которая судорожно доедала заливное, понимая, что банкет окончен.
Я встала. Взяла свою сумочку.
— Лена! — крикнул муж уже в голос. — Ты куда?!
Я прошла мимо него. Мимо свекрови. Мимо их гостей, которые сидели тихо, как мыши.
Подошла к Аркадию Борисовичу. — Я не буду кофе, — сказала я. Голос дрожал, но я старалась держать спину. — Я хочу домой.
— Я вас отвезу, — просто сказал он. — Моя машина у входа.
— ЛЕНА! — заорал Сергей. — Если ты сейчас уйдешь с ним, домой можешь не возвращаться!
Я остановилась в дверях. Обернулась. Странно. Впервые за семь лет брака я видела его таким жалким. Не грозным, не властным, а просто маленьким, напуганным человечком, у которого отобрали игрушку.
— Хорошо, — сказала я.
И вышла.
В салоне его машины пахло дорогой кожей и чем-то неуловимо горьким — полынью или дорогим табаком.
Мы ехали молча. Я смотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали, сжимая ремешок сумочки так, что побелели костяшки. В голове крутилась одна мысль: «Что я наделала?»
Знаете это чувство, когда адреналин отпускает, и накрывает липкий, холодный страх? Пять минут назад я была героиней, хлопнувшей дверью. Сейчас я была женщиной без ключей от квартиры, без денег (карта привязана к счету мужа) и в тонкой блузке.
— Куда едем? — спросил Аркадий Борисович, не поворачивая головы.
— Я… я не знаю, — честно ответила я. — Домой нельзя. Сергей сказал…
— Что сказал Сергей, я слышал. У вас есть где переночевать? Подруга? Мама?
Мама жила в Воронеже. Подруги… Большинство моих подруг были жёнами друзей Сергея. Пойти к ним — всё равно что вернуться в ту клетку.
— В студию, — решилась я. — Улица Ленина, 14. Там есть диванчик в подсобке.
Он кивнул. Без лишних вопросов, без жалости. Просто повернул руль.
— Вы хороший флорист, Елена, — сказал он вдруг, когда мы остановились на светофоре. — Я не шутил про витрину. Моему ресторану нужен стиль, а не те веники, что мне возят сейчас.
— Вы поэтому меня вытащили? — горько усмехнулась я. — Ради витрины?
— И поэтому тоже. И потому что ненавижу, когда при мне унижают профессионалов. Это дурной тон. Хуже, чем есть рыбу ножом.
Мы подъехали к моей маленькой цветочной студии «Флора». Витрина темнела в сумерках. Я вышла, неловко пробормотав «спасибо».
— Елена, — он опустил стекло. — Если ваш муж… будет создавать проблемы. Позвоните.
Он протянул визитку. Плотную, черную, с золотым тиснением. Я взяла её. Машина бесшумно отъехала.
Оставшись одна на улице, я вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не тот, что в ресторане, от обиды. А от ужаса. Я одна. Ночью. У закрытой двери своего магазина.
Телефон в сумке завибрировал.
Снова. И снова. И снова.
Я достала его. 47 пропущенных. 20 от Сергея. 15 от свекрови. 12 от золовки. И сообщения. Они сыпались одно за другим, всплывая на экране ядовитыми пузырями.
«Ты что устроила, тва**?!» «Маме скорую вызвали! Убийца!» «Вернись немедленно и валяйся в ногах!» «Ты мне жизнь сломала! Аркадий разорвал контракт с моей фирмой!»
Я замерла. Контракт? Ах да. Сергей поставляет продукты в сеть ресторанов города. В том числе — в рестораны Аркадия. Значит, возмездие настигло его быстрее, чем я думала.
Я открыла дверь студии, заперлась на два оборота, потом еще на щеколду. Вдохнула запах свежесрезанных стеблей и влажной земли. Здесь было безопасно. Здесь был мой мир.
Я легла на узкий диванчик в подсобке, укрылась рабочим пледом и попыталась уснуть. Но сон не шел. Перед глазами стояло перекошенное лицо свекрови и летящий в урну букет. Мои орхидеи. Мой труд. Моя любовь.
Всё, что я любила, они превращали в мусор.
Утро началось не с кофе. Оно началось с грохота.
Кто-то колотил в стеклянную дверь студии так, что витрина вибрировала.
Я подскочила, сердце ухнуло в пятки. На часах было 8:15. Мы открываемся в десять.
За стеклом стоял Сергей. Он выглядел ужасно. Мятая рубашка (та самая, вчерашняя, праздничная), лицо серое, глаза красные. Он увидел меня и снова ударил кулаком по стеклу.
— Открывай! Я знаю, что ты там!
Я подошла к двери. Руки тряслись, но я спрятала их в карманы кардигана. Открыла замок.
Он влетел внутрь, как ураган, принеся с собой запах перегара и холодного утреннего воздуха.
— Ты… — он ткнул в меня пальцем. Палец дрожал. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?!
— Я? — мой голос прозвучал на удивление спокойно. Наверное, это был шок. — Я просто подарила цветы, Сережа.
— Цветы?! — он заорал так, что с полки упал секатор. — Ты опозорила мать! Ты устроила истерику перед Аркадием! Он сегодня утром позвонил моему шефу и сказал, что больше не работает с нами! Знаешь, на сколько я попал?! На полмиллиона в месяц!
Он наступал на меня. Я пятилась, пока не уперлась спиной в холодильник с розами.
— Это твоя вина, — сказал он, понизив голос до шипения. — Твоя гордыня. Твой идиотский характер. Мама лежит с давлением 180. Ира плачет, потому что её мужа тоже могут уволить — они же в одной связке! Ты уничтожила всю семью за один вечер!
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот мужчина, за которого я выходила замуж? Который дарил мне ромашки и говорил, что я талант? Когда он превратился в это?
— А ты ничего не хочешь мне сказать? — спросила я тихо.
— Что? — он опешил.
— Твоя мать выкинула мой подарок в мусорку. При всех. Назвала меня ничтожеством. А ты стоял и молчал. Ты даже не подошел.
— Ой, да брось! — он отмахнулся, как от назойливой мухи. — Мама старый человек! У неё характер! Ну погорячилась, ну выпила лишнего! Ты что, умнее быть не могла? Промолчала бы, улыбнулась! Нет, тебе надо было сцену устроить!
Вот оно. Классика. Отрицание. «Ничего страшного не было». Обвинение. «Ты сама виновата».
— Я не вернусь, — сказала я. Слова вылетели сами собой, прежде чем я успела испугаться.
Сергей замер. Потом медленно, некрасиво улыбнулся.
— Не вернешься? — переспросил он. — А куда ты пойдешь, Лена? Кому ты нужна?
— У меня есть работа. Эта студия.
— Эта студия? — он рассмеялся. Зло, лающе. — Ты, кажется, забыла, на кого оформлен договор аренды?
Внутри у меня всё похолодело. Два года назад, когда мы открывали «Флору», я была в декрете (который закончился выкидышем на нервной почве — спасибо свекрови). Оформлением занимался Сергей. Он сказал: «Так проще, у меня ИП уже открыто, меньше налогов».
Я верила. Я всегда ему верила.
— Договор на мне, — сказал он, наслаждаясь моим страхом. — И оборудование на мне. И касса. Юридически, дорогая моя, ты здесь — никто. Просто продавщица.
— Ты не сделаешь этого, — прошептала я. — Это мой труд. Мои клиенты.
— Сделаю, — он шагнул вплотную. — Если ты сейчас же не пойдешь в машину, не поедешь к маме и не извинишься. На коленях, Лена. Ты должна вымолить у неё прощение. И у меня.
Он протянул руку и схватил меня за запястье. — Поехали. Хватит ломать комедию.
В этот момент дверь студии снова открылась. Звякнул колокольчик — весело, по-утреннему, совершенно неуместно в этом аду.
— Доброе утро! — раздался звонкий женский голос. — Леночка, а вы уже открыты? Мне нужен букет для учителя, срочно!
Это была Наталья Сергеевна, завуч из соседней школы. Моя постоянная клиентка.
Сергей дернулся, но руку не отпустил. Он просто сжал её сильнее, улыбаясь покупательнице через плечо. — Извините, у нас санитарный день. Семейные обстоятельства.
— Отпусти, — сказала я тихо.
— Пошла в машину, — процедил он сквозь зубы, больно выкручивая мне руку. Для Натальи Сергеевны это выглядело, наверное, как страстный жест мужа.
Но Наталья Сергеевна была педагогом с тридцатилетним стажем. Она видела людей насквозь.
Она поставила сумку на прилавок. Медленно. — Молодой человек, — сказала она ледяным тоном, от которого у школьников стыла кровь. — Отпустите руку Елены. Сейчас же.
— Это не ваше дело, — огрызнулся Сергей. — Мы женаты.
— А мне плевать, — она достала телефон. — У меня сын в Росгвардии. Наряд будет здесь через две минуты. Лена, он тебе угрожает?
Сергей разжал пальцы. На моем запястье остались красные пятна.
— Вы все больные, — выплюнул он. — Психопатки. Ладно, Лена. Ладно. Хочешь войны? Будет тебе война.
Он попятился к двери. — Запомни этот день. Завтра ты приползешь ко мне голодная. Но я дверь не открою. Я заберу у тебя всё. Студию я закрываю. Срок аренды расторгаю сегодня же. У тебя сутки, чтобы вывезти свои веники.
Он хлопнул дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Я сползла по холодильнику на пол. Наталья Сергеевна тут же оказалась рядом, обнимая меня за плечи. От неё пахло мелом и ванилью.
— Ну всё, всё, — приговаривала она, гладя меня по голове, как маленькую. — Ушёл. Не бойся.
— Он заберет студию, — рыдала я, размазывая тушь. — Это всё, что у меня есть. Он заберет аренду. Я никто.
— Так, стоп, — она встряхнула меня. — Слезами горю не поможешь. Аренда — это бумажка. Клиенты ходят не к бумажке, а к мастеру.
Она подала мне салфетку. — А теперь вытирай сопли. У тебя есть сутки? Отлично. Значит, мы всё вывезем.
— Куда?
— Ко мне в гараж. Он тёплый, пустой. А потом разберемся. Ты же флорист, Лена. Ты из навоза красоту делаешь. Неужели из этой ямы не выберешься?
Я посмотрела на свои красные руки. На сломанный секатор на полу. Внутри меня, где-то очень глубоко, под слоями страха и боли, начала подниматься злость. Холодная, острая, как шип розы.
Он хочет войны? Он хочет забрать моё дело? Он забыл одну вещь. Флористы работают с ножами каждый день. Мы умеем срезать лишнее.
— Наталья Сергеевна, — сказала я, вставая. — Вам какой букет нужен?
Весь день я работала как проклятая. Мы с Натальей Сергеевной (которая отменила свои уроки, сказав, что заболела) паковали вазы, ленты, инструменты. Я обзвонила поставщиков. Я написала пост в соцсетях: «Временно переезжаем, работаем на доставку».
Сергей больше не появлялся. Он думал, я сижу и плачу. Он думал, я сломалась.
Но вечером, когда мы грузили последние коробки в «Газель» (нашла через знакомых), к студии подъехала машина. Не Сергея. Это был черный внедорожник Аркадия Борисовича.
Стекло опустилось. — Я смотрю, вы решили проблему радикально, — усмехнулся он, глядя на пустую витрину.
— Я не буду работать на того, кто меня уничтожает, — ответила я. — Даже если это мой муж. Особенно если это он.
Аркадий вышел из машины. В руках у него была папка.
— Похвально. Я навел справки, Елена. Ваш муж — идиот. Юридически он, конечно, может расторгнуть аренду. Но он забыл, что в договоре есть пункт о неустойке.
— Какой неустойке?
— Я знаю владельца этого здания. Мы с ним… скажем так, партнеры. Сергей расторг договор досрочно? Отлично. Значит, он должен выплатить аренду за три месяца вперед. Это прописано мелким шрифтом.
Я уставилась на него.
— А еще, — он протянул мне папку. — Я тут подумал. Зачем мне просто витрина? У меня в ресторане пустует зимний сад. Стеклянная пристройка, вход с улицы. Отдельный, кстати. Аренда… ну, скажем, за процент от выручки. Согласны?
Я открыла папку. Там был договор субаренды. На моё имя.
Это было слишком хорошо. Так не бывает. — В чем подвох? — спросила я. — Вы хотите, чтобы я была вашей…
— Любовницей? — он расхохотался. Громко, искренне. — Боже упаси. У меня жена — чемпионка мира по кикбоксингу. Я жить хочу. Нет, Елена. Это бизнес. Чистый бизнес. Вы приводите ко мне своих клиентов, они пьют мой кофе, пока ждут букеты. Я получаю красивый сад и декор. Вы — крышу над головой и защиту от… бывших родственников.
Он посерьезнел. — И еще. Ваш муж… он ведь не просто так контракт потерял. Он сегодня утром пытался продать мне партию просроченных деликатесов. Под видом свежих. Я давно хотел его слить, а тут такой повод. Так что не вините себя. Он сам вырыл себе яму.
Я стояла с папкой в руках. Ветер трепал волосы. За один день я потеряла семью, дом и бизнес. И за тот же день я обрела союзника, гараж и надежду.
— Я согласна, — сказала я.
— Вот и славно, — кивнул он. — Переезжайте завтра. А сейчас… вам лучше включить телефон. Кажется, там начинается вторая серия марлезонского балета.
Я включила телефон, который вырубила днем. Экран взорвался сообщениями. Но последнее было не от Сергея. Оно было от свекрови.
«Леночка, доченька, возьми трубку! Сережу арестовали! Помоги!»
Арестовали? Я посмотрела на Аркадия. Он пожал плечами: — Я же говорил. Статья 213. Хулиганство. Заявление от ресторана подается автоматически при ущербе выше пяти тысяч. А букет ваш стоил, кажется, пятнадцать? Плюс химчистка. Плюс моральный ущерб гостям…
Он улыбнулся. — Ну что, поедем спасать мужа? Или пусть посидит до утра, подумает о флористике?
В отделении полиции пахло хлоркой, дешёвым табаком и безысходностью. Тот самый запах, который въедается в одежду и не выветривается неделями.
Я приехала туда не спасать мужа. Я приехала поставить точку.
Аркадий Борисович остался в машине. «Это твой бой, Лена, — сказал он. — Но если что — я здесь, за дверью».
В коридоре, на обшарпанной лавке, сидела Анна Павловна. От вчерашней королевы бала не осталось ничего. Укладка сбилась, тушь потекла, дорогое платье было помято. Она выглядела не на свои ухоженные шестьдесят, а на глубокие восемьдесят.
Увидев меня, она вскочила. Я думала, кинется с кулаками. Или с проклятиями.
Но она кинулась мне в ноги.
— Леночка! — завыла она, хватая меня за подол пальто. — Спаси его! Они его закрыли! Они дело шьют! Этот твой… бандит! Он заявление написал!
Я отступила на шаг. Мне было неприятно. Не жалко, а именно брезгливо. Как будто я наступила в то самое «заливное», которое вчера ела золовка.
— Встаньте, Анна Павловна, — тихо сказала я. — Здесь люди.
— Какие люди?! — она ткнула пальцем в дежурного за стеклом. — Это менты, а не люди! Лена, слушай меня. Нужно пятьсот тысяч. Срочно. Аркадий этот сказал, что заберет заявление, если мы покроем ущерб. И еще неустойку за контракт.
Она лихорадочно рылась в сумочке.
— Я уже звонила Ире, у неё нет. У нас с отцом только пенсия и накопления на похороны, но этого мало. Лена, у тебя же есть машина? «Матиз» твой? Продай! И кредит возьми! Ты же работаешь! Тебе дадут!
Я смотрела на неё и не верила ушам. Сутки не прошли. Она смешала меня с грязью, уничтожила мой труд, унизила перед всем городом. А теперь я должна продать машину, чтобы спасти её сына от последствий её же истерики?
— Нет, — сказала я.
Анна Павловна замерла. Её рот приоткрылся.
— Что «нет»? — переспросила она шёпотом.
— Я не буду продавать машину. И кредит брать не буду.
— Ты… — её лицо начало наливаться знакомой багровой краской. — Ты жена ему или кто?! Ты в горе и в радости клялась! Он там сидит в клетке, а ты деньги считаешь?! Тварь неблагодарная! Мы тебя в семью приняли, из грязи достали!
Дверь кабинета следователя открылась. Оттуда вывели Сергея. В наручниках.
Он выглядел ещё хуже матери. Ссутулившийся, жалкий. Но увидев меня, он вдруг расправил плечи. В его глазах мелькнула надежда. Или злорадство.
— Пришла всё-таки, — хрипло сказал он. — Мам, скажи ей. Пусть идет к Аркадию. Пусть валяется у него в ногах. Это она виновата. Если бы она вчера не спровоцировала…
Следователь, усатый мужчина с усталыми глазами, толкнул его в плечо: — Двигай давай. Свидание окончено.
— Подождите, — сказала я.
Я подошла к мужу. Близко. Так, чтобы видеть лопнувшие сосудики в его глазах.
— Я пришла сказать тебе одну вещь, Серёжа. Я подала на развод. Сегодня утром.
В коридоре повисла тишина. Даже Анна Павловна заткнулась.
— Ты шутишь? — Сергей попытался улыбнуться, но губы дрожали. — Какой развод? Ты без меня никто. Ты сдохнешь под забором со своими вениками.
— Может быть, — согласилась я. — Но это будет мой забор.
Я достала из сумки ключи от нашей квартиры. Той самой, где я семь лет мыла полы, терпела его пьяные выходки и слушала нотации его мамы. И положила их на лавку рядом со свекровью.
— Забирайте. И сына своего забирайте. Вы же всегда хотели, чтобы он был только ваш. Мечты сбываются, Анна Павловна.
Я развернулась и пошла к выходу. В спину мне летели проклятия. Свекровь визжала что-то про бумеранг, про то, что я бесплодная пустоцветка, что Бог меня накажет. Сергей орал, что уничтожит меня.
Я вышла на улицу. Шёл дождь. Холодный, осенний, противный. Аркадий стоял у машины и курил. Он не стал ничего спрашивать. Просто открыл мне дверь.
— В суд? — спросил он.
— В студию, — сказала я. — Мне нужно работать. У меня заказ на свадьбу.
Вы думаете, это конец? Хэппи-энд, где злодеи наказаны, а героиня уезжает в закат на чёрном джипе спасителя?
Жизнь — не сериал на «Домашнем».
Развод длился семь месяцев. Семь кругов ада. Сергей нанял адвоката (на деньги, которые Анна Павловна всё-таки вытрясла из отца, продав их дачу). Они делили всё. Каждую вилку. Каждую вазу.
Они пытались отсудить у меня машину — старенький «Матиз», на котором я возила цветы. Они пытались доказать, что оборудование в студии куплено на деньги Сергея (хотя чеки были на моё имя, спасибо Наталье Сергеевне, которая заставила меня их сохранить).
Но самое страшное было не это. Самое страшное выяснилось в суде.
Кредиты. Оказалось, Сергей набрал кредитов на два миллиона. На «красивую жизнь». На ту самую пластику для мамы. На брендовые шмотки, чтобы пускать пыль в глаза партнерам. И так как кредиты были взяты в браке, и я не могла доказать, что деньги не пошли на семью…
Суд присудил мне выплачивать половину. Миллион рублей.
Плюс половина его долга перед рестораном Аркадия (как совместно нажитый долг, возникший в браке).
Я вышла из зала суда свободной женщиной. Свободной и с долгом в полтора миллиона.
Сергея не посадили. Ему дали условный срок за хулиганство и мошенничество (вскрылась история с продуктами). Но карьере его пришёл конец. В нашем городе слухи распространяются быстрее вируса. Никто не хотел работать с человеком, который кидает партнеров и чья мать устраивает дебоши на банкетах.
Он работает таксистом. Я видела его недавно. Постарел, осунулся. Живёт с мамой в той самой квартире, которую они так боялись потерять (и которую теперь, скорее всего, заберут за долги, потому что платить ипотеку ему нечем).
А что я?
Я живу в съёмной однушке на окраине. Мебели почти нет — сплю на матрасе. Каждый месяц я отдаю банку тридцать тысяч. Остаётся только на еду и аренду. Я не стала богатой бизнес-леди. Я не вышла замуж за Аркадия (у него прекрасная жена, мы дружим семьями, точнее — я дружу с ними).
Я работаю по 12 часов в сутки. Мои руки исколоты шипами, спина ноет, а маникюр я не делала уже полгода.
Иногда, по вечерам, когда я сижу в пустой кухне и пью дешёвый чай, мне становится страшно. Страшно от цифр в банковском приложении. Страшно от одиночества. Страшно, что я не справлюсь.
В такие моменты хочется позвонить. Попросить помощи. Но потом я вспоминаю тот вечер. Звон разбитого стекла. Летящий в урну букет. И глаза мужа, который отвернулся.
Я допиваю чай. Встаю. И иду собирать букеты.
Потому что теперь это МОИ цветы. МОИ долги. И МОЯ жизнь.
И знаете что? Оно того стоило.
Тишина в квартире, где никто не называет тебя ничтожеством, стоит дороже любого миллиона.
Жду ваши мысли в комментариях! Стоила ли свобода таких долгов? Или нужно было терпеть ради квартиры? Ставьте лайк, если считаете, что Лена поступила правильно!
