— Ты опять всё решил без меня, да? — Галина даже не пыталась сделать голос спокойным. Он сам сорвался на металлический, как ложка по эмалированной кружке. — Я тебе русским языком говорила: мы продаём дом. Мы. Не «ты с Вадиком на крыльце прикинули», а мы — семья.
Семён стоял у кухонного стола и смотрел куда-то в район мойки, будто там, среди губок и капель, пряталась инструкция: как прожить жизнь и не поссориться ни с кем. На нём был растянутый свитер — тот самый, в котором он когда-то «переезжал на дачу на пару недель», а в итоге — на десять лет.
— Галь, ну что ты сразу… — пробормотал он, не поднимая глаз. — Мы просто поговорили.
— «Поговорили». — Она усмехнулась, коротко и без радости. — И как обычно, разговор у вас заканчивается решением. А я — как обычно, узнаю постфактум.
Дом был большой, двухэтажный, старый — не «родовое гнездо», а, скорее, музей чужих привычек. Фасад облез, сени проваливались, в углах пахло нафталином и сухими яблоками, будто старые шкафы сами вырабатывали этот аромат, чтобы напоминать: «Здесь всё было до тебя и будет после». Галина в этом доме жила как квартирантка, которая почему-то ещё и ремонтирует.
— Вадик предложил… — Семён наконец решился и повернул голову. — Ну, чтобы всё было по-честному. Дом пополам. Он — наверху, мы — внизу.
— По-честному? — Галина опёрлась ладонью о дверной косяк, будто проверяла, выдержит ли он ещё один год семейной «честности». — По-честному — это когда ты ночью не шепчешься с братом в прихожей, а днём не делаешь вид, что «само так получилось».
Семён вздохнул. У него было это фирменное выражение лица: смесь усталости и надежды, что сейчас всё само рассосётся. Как пятно на обоях: если смотреть под другим углом, его почти не видно.
— Галь, да дом… ну, мамин дом.
— Вот именно. Мам… — она не закончила, проглотила слово и продолжила жёстче: — Этот дом, в котором я десять лет подтираю, чиню, таскаю, договариваюсь с мастерами и слушаю, как твой брат приезжает «проверить, всё ли в порядке», а уезжает с пакетами, будто он тут на складе выдачи.
Семён хотел что-то сказать, но она подняла руку — не театрально, просто как человек, который больше не хочет слушать объяснения, похожие на рыхлый снег: много объёма, мало смысла.
— Ты же обещал. Помнишь? «Поживём немного, потом продадим и купим квартиру поменьше». Я не хочу «верх-низ» и вечную коммунальную геометрию. Я хочу закрыть эту главу.
Он сглотнул.
— Вадик… он тоже не чужой.
— Он тебе кто — брат или вечный ребёнок, за которого все должны отвечать? — Галина говорила быстро, но чётко, без истерики. — Семён, я не против твоей родни. Я против того, что родня считает меня мебелью. И ты — молчишь.
Он наконец поднял глаза, и в них было то самое: «Я хороший, просто мне трудно».
— Ну а что ты предлагаешь? — спросил он тихо, почти по-детски, как будто Галина не десять лет предлагала, а впервые открыла рот.
— Продать дом. Купить две квартиры. Или… — она задержала паузу, чтобы слова упали ровно. — Или я продаю свою часть любому желающему. Хоть под офис, хоть под хостел.
— Но у тебя нет части, — машинально сказал Семён и тут же понял, что сказал лишнее.
Галина медленно выпрямилась.
— А вот сейчас… — сказала она спокойно. — Сейчас мы переходим из «семейного разговора» в «реальность». И в реальности, Семён, я всё равно не останусь здесь жить по чужим правилам.
Он хотел что-то возразить, но с улицы хлопнула калитка, и в прихожей раздался знакомый бодрый голос:
— Ну что, родные мои! Я приехал!
Вадим вошёл как хозяин: куртку — на стул, ботинки — не до конца разул, телефон — на стол. За ним скользнула Настя, его дочь: длинная, худая, с зелёной прядью и взглядом человека, который уже решил, что взрослые — это скучный сериал, но иногда в нём попадаются смешные сцены.
— О, Галя! — протянула Настя, делая вид, что не замечает, как у Галины дёрнулся уголок рта.
Галина терпеть не могла это «Галя». Она была Галина Валерьевна — не по паспорту, по внутреннему ощущению. Особенно в этом доме, где её много лет называли то «невестушка», то «умница наша», то «ну ты же понимаешь».
Вадим сел за стол так, будто приехал не в гости, а на планёрку.
— Значит так, — начал он бодро. — Мы с Семёном уже всё прикинули. Ты не кипятись. Первый этаж — вам, второй — мне. И всем хорошо.
Галина посмотрела на Семёна. Тот разглядывал столешницу.
— Я не кипячусь, Вадим, — сказала она. — Я уточняю: кто дал тебе право говорить «мы прикинули», когда это касается моего дома и моей жизни?
— Твоего? — Вадим усмехнулся. — Дом мамин. А теперь — наш.
— «Наш» — это когда вы платите и чините, — отрезала Галина. — А когда «наш» — это только в словах, а в делах — «Галина, ну ты же хозяйственная», то это не «наш». Это эксплуатация с семейным лицом.
Настя, прислонившись к холодильнику, уже тыкала в экран. Палец у неё работал быстрее, чем у многих взрослых мозг.
— Ой, вы опять… — буркнула она. — Можно я пойду наверх? Там вай-фай ловит лучше.
— Иди, — махнул Вадим. — Только не включай ничего громко.
Галина усмехнулась:
— У нас в этом доме всё громко. Даже молчание.
Вадим наклонился вперёд.
— Галь, ну честно. Ты чего упёрлась? Тебе что, квартира нужна? Ну так ты внизу живи. Внизу удобнее.
— Мне нужна не «внизу». Мне нужна жизнь, где я не просыпаюсь с мыслью: «А что сегодня опять потечёт?» — сказала Галина. — Мне нужна нормальная квартира. В городе. С нормальными коммуникациями. Без вечного ремонта и чужих визитов «на минутку».
— А я что, мешаю? — Вадим сделал круглые глаза. — Я тихий.
— Ты тихий, пока тебе не скажут «нет».
Семён наконец поднял голову:
— Галь, ну правда… может, не будем при Насте?
— При Насте как раз полезно, — спокойно сказала Галина. — Пусть видит, что взрослые тоже умеют говорить прямо.
Вадим хлопнул ладонью по столу:
— Да ты вообще кто тут? Дом не на тебя оформлен! Ты — при муже!
И вот тут кухня стала маленькой. Воздух — плотным. Даже чайник, кажется, перестал щёлкать, чтобы не мешать.
Галина медленно улыбнулась. Не доброй улыбкой — такой, которой улыбаются кассиру, когда он говорит: «У вас не проходит карта», а ты точно знаешь, что проходит, просто кассир решил повыпендриваться.
— Отлично, Вадим, — сказала она. — Тогда давай без семейных кружев. Ты сейчас сказал ключевое. А я тебе отвечу ключевым.
Семён напрягся:
— Галь…
— Нет, Семён, — отрезала она. — Я уже десять лет «Галь». Хватит.
И она достала из ящика стола папку. Ту самую, которую держала не для красоты. В ней лежали квитанции, договоры с мастерами, гарантийные талоны, листочки с телефонами и аккуратные записки: «поменять смеситель», «вызвать сантехника», «не забыть оплатить».
А сверху — один документ, который менял тон любому разговору.
— Вот. — Она положила бумагу перед Вадимом. — Договор дарения.
Вадим моргнул.
— Что это?
— Это означает, что твоя мама, пока была в здравом уме и твёрдой памяти, оформила дом на Семёна. Полностью. Не «пополам», не «как вы там прикинули». Полностью.
Семён побледнел:
— Подожди… — выдохнул он. — Мама… когда?
— Два года назад, — спокойно сказала Галина. — Когда она сказала: «Я устала от ваших разборок. Пусть будет так, как правильно». И попросила меня помочь с бумагами.
Вадим вскочил так резко, что стул скрипнул, будто тоже возмутился.
— Ты… ты это подстроила!
— Я ничего не «подстраивала», — сказала Галина. — Я сделала так, как просила твоя мама. И знаешь почему? Потому что кроме разговоров про «семью» от тебя было — ноль. А от меня было — всё: быт, деньги, организация, ремонт, забота.
— Да как ты смеешь…
— Очень просто, — перебила Галина. — Я устала быть удобной.
Настя сверху что-то громко уронила и крикнула:
— Пап, вы там орёте как на стриме!
— Молчи! — рявкнул Вадим и повернулся к брату. — Семён! Ты знал?
Семён сидел, вцепившись пальцами в край стола.
— Я… нет. — Он поднял глаза на Галину. — Ты мне не сказала.
— Я пыталась, — сказала она. — Но ты всегда был занят тем, чтобы никого не обидеть. А знаешь, кого ты обижал этим каждый день? Меня.
Вадим уже не слушал. Он ходил по кухне кругами, как заводная игрушка.
— Это незаконно! Это нечестно! Это… это…
— Это бумага, — спокойно сказала Галина. — С печатью. С регистрацией. И если ты хочешь — иди к юристам, в суд, куда угодно. Только имей в виду: я теперь не буду молчать.
Вадим резко остановился, посмотрел на неё мутным взглядом — злым и растерянным одновременно.
— Ты разрушила семью.
— Семью разрушает не тот, кто говорит правду, — ответила Галина. — Семью разрушает тот, кто считает, что ему все должны.
Он хлопнул дверью и ушёл. Настя, не особо понимая, что происходит, но отлично чувствуя атмосферу, вылетела следом — в наушниках, с видом «мне это всё не надо, но я потом всем расскажу».
Семён остался сидеть. Он смотрел на документ, как на чужую жизнь.
— Почему ты так сделала? — спросил он наконец. — Почему скрыла?
Галина устало опустилась на табурет.
— Потому что знала: если скажу, ты побежишь к брату. И начнётся балаган. А мне хотелось хоть раз сделать что-то тихо и правильно.
— А я… я что, совсем… — он замялся.
— Ты хороший, Семён, — сказала Галина и сама удивилась, что это прозвучало честно. — Но ты слабый там, где надо быть взрослым.
Он сидел молча. И это молчание было хуже любого крика.
На следующее утро Галина проснулась не от будильника — от ощущения, что в доме кто-то ходит. Старые дома всегда так: то доска скрипнет, то труба вздохнёт, и ты не знаешь, это дом живёт или кто-то подкрался к твоей жизни.
Снизу раздался голос Вадима — громкий, нервный.
— Да, да, я серьёзно. Там какой-то договор. Она говорит, что дом теперь Семёну. Полностью. Мне надо понять, можно ли это оспорить. Да. Срочно.
Галина стояла на лестнице, держась за перила, и слушала так, как слушают прогноз погоды перед поездкой: вроде уже всё решено, но хочется знать, где именно накроет.
Семён в этот момент сидел в гостиной с газетой. Газета была старая, но он делал вид, что читает новости. У него всегда так: когда он нервничал, он хватался за предметы, которые можно держать.
— Ты слышал? — спросила Галина.
Он кивнул, не отрываясь от газеты.
— Он злится.
— Он не просто злится. Он собирается воевать, — сказала она. — А ты что собираешься делать?
Семён медленно сложил газету.
— Я не хочу войны.
— Война уже началась, Семён. Просто ты ещё не в курсе, — сказала Галина. И добавила тише: — Ты опять хочешь спрятаться за словами. А я больше не могу за тебя жить.
К обеду позвонили в дверь. На пороге стояла женщина лет сорока в строгом костюме и с таким выражением лица, будто ей платят за отсутствие эмоций.
— Галина Валерьевна? — спросила она. — Анна Артемьева. Представляю интересы Вадима Николаевича.
— Проходите, — сказала Галина. — Только у нас обувь снимают. У нас, знаете ли, всё ещё принято уважать чужой дом.
Юристка чуть заметно скривилась, но разулась.
— Я ненадолго. Мой доверитель считает, что договор дарения мог быть оформлен под давлением. Мы направим претензию и, вероятно, иск.
— Под давлением чего? — спокойно уточнила Галина. — Моей швабры? Моей улыбки? Моей способности уговаривать мастеров прийти не через три недели, а через три дня?
Анна Артемьева не улыбнулась. Она достала бумаги.
— Вадим Николаевич утверждает, что мать находилась в зависимом положении.
— Она находилась в положении взрослого человека, который устал от сыновей-романтиков, — сказала Галина. — И который хотел, чтобы дом не стал вечной причиной скандалов.
— Вы понимаете, что ваш муж может занять нейтральную позицию? — спросила юристка, внимательно глядя на Галину. — Тогда вам придётся…
— Мне придётся что? — Галина чуть наклонила голову. — Перестать быть женой? Так я уже почти перестала, когда поняла, что для моего мужа важнее «никого не обидеть», чем жить честно со мной.
Семён стоял в дверях и слушал. У него было лицо человека, которого внезапно позвали на экзамен, к которому он не готовился.
Юристка кивнула, будто сделала пометку в голове.
— Мы вас уведомим.
— Уведомляйте. И передайте Вадиму: если он будет приходить сюда и устраивать сцены, я буду фиксировать всё официально. Я устала от театра.
Юристка ушла, оставив после себя запах дорогих духов и холодной уверенности.
— Зачем ты с ней так? — спросил Семён вечером, когда они остались одни.
— А как надо? — устало спросила Галина. — Погладить по голове и сказать: «бедненький Вадим, ему хочется наверху»?
— Он мой брат…
— А я твоя жена, — сказала она. — Или уже нет?
Семён молчал слишком долго. Это «слишком» Галина чувствовала кожей.
— Значит, так, — сказала она наконец. — Я даю тебе выбор. Не потому что люблю драму. А потому что иначе я исчезну в этом доме окончательно. Ты со мной — мы продаём дом. Мы делаем всё по правилам, спокойно, законно. Или ты с братом — тогда живи с ним. С его обидами, его планами, его претензиями.
Семён тихо сел на край кровати.
— Я не хочу терять тебя, — сказал он.
— Тогда перестань терять меня каждый день, — ответила она.
Вадим появился через два дня. Не как гость — как проверяющий.
— Я тут буду жить, — заявил он с порога. — Пока вы не продали. И вообще, у меня права.
— Какие права? — спокойно спросила Галина.
— Моральные! — выкрикнул он. — Я здесь вырос! Я здесь…
— Ты здесь вырос, — перебила она. — А я здесь выжила. Есть разница.
Семён стоял рядом, молчал, как всегда. Но что-то в нём было другое: не привычная растерянность, а будто он уже понял, что «переждать» не получится.
— Вадь, — сказал он наконец. — Ты не будешь здесь жить.
Вадим уставился на него так, будто брат внезапно заговорил на иностранном языке.
— Что?
— Я сказал: не будешь. Мы продаём дом.
— Да ты… ты… — Вадим задохнулся от возмущения. — Это она тебе сказала! Это она тебя настроила!
— Меня никто не «настраивал», — тихо сказал Семён. — Просто я устал.
Галина посмотрела на мужа и почувствовала странное: не счастье, нет. Скорее — удивление. Будто он впервые за много лет сделал шаг без подсказки.
— Ты даже не представляешь, как это выглядит со стороны, Вадим, — сказала она. — Ты взрослый мужчина. И ты требуешь дом, потому что «морально». А мораль — это когда ты не приходишь раз в месяц, чтобы забрать пакеты, а приходишь, чтобы помочь.
— Я помогал! — вспыхнул Вадим. — Я… я…
— Ты рассказывал, как бы помогал, если бы жил тут, — уточнила Галина. — Это другое.
Настя, сидевшая в гостиной, вдруг громко сказала:
— Пап, ну ты реально… ну…
— Молчи! — рявкнул он.
И Галина вдруг поняла: вот это и есть правда. Дети всегда говорят простыми словами то, что взрослые прячут под конструкциями.
Вадим ушёл, хлопнув дверью. Но не ушёл из жизни. Он начал звонить, писать, говорить соседям, что его «обокрали». Соседка Света, женщина с вечной сеткой на голове и редким талантом знать всё раньше всех, позвонила Галине вечером:
— Галь, ты осторожнее. Он тут ходит, рассказывает, что «всё решит».
— Что значит «решит»? — спросила Галина, хотя уже знала, что услышит.
Света понизила голос:
— Ну… он намекал, что дом старый. Много проводов. Мало ли что…
Галина молча села на табурет. В голове сразу всплыли детали: щиток, старые автоматы, проводка, которую «потом поменяем».
— Спасибо, Свет, — сказала она тихо. — Я поняла.
В ту же ночь они с Семёном проверили всё, что могли. Вызвали электрика на утро, поменяли автоматы, поставили датчики дыма, купили нормальные замки. Галина действовала так, как действуют люди, которые перестали ждать милости.
Семён смотрел на неё и вдруг сказал:
— Ты всегда всё умеешь.
— Потому что кто-то должен, — ответила она. И добавила, не глядя: — Мне бы хотелось иногда быть не «кто-то», а просто женой.
Иск пришёл быстро. Вадим требовал признать договор недействительным. Приложил «показания» двух соседей, которые «слышали, как мать переживала». Приложил распечатки каких-то сообщений. Приложил эмоции. Эмоций было больше всего.
Суд назначили на апрель. В коридоре суда пахло пылью, дешёвым кофе и чужими ожиданиями. Люди сидели на лавках, как в поликлинике, только здесь не жаловались на погоду — жаловались на родственников.
Галина пришла с юристом — молодым парнем, который выглядел так, будто ещё вчера сдавал сессию, но говорил уверенно. Семён пришёл сам, без поддержки. Вадим пришёл с Анной Артемьевой — той самой, с холодными глазами.
Настя не пришла. И Галина почему-то подумала: может, девочка наконец решила не участвовать в папиных спектаклях.
Судья смотрела на бумаги, не поднимая головы, и говорила ровно:
— Стороны, изложите позицию.
Анна Артемьева начала красиво: про семейные отношения, про «возможное влияние», про «этическую сторону».
Галина слушала и думала: вот удивительно устроен мир. Когда тебе что-то нужно, ты говоришь про мораль. Когда ты морально неправ, ты тоже говоришь про мораль — просто другим голосом.
Её юрист поднялся и спокойно перечислил факты: регистрация договора, подписи, нотариус, даты. Никаких «возможно». Только «есть».
Семён встал и сказал коротко:
— Мама приняла решение сама. Я тогда не вмешивался. И сейчас не буду.
Вадим вскочил:
— Ты предатель! — выкрикнул он. — Это она тебя купила!
Судья подняла голову:
— Гражданин, держите себя в руках.
Вадим сел, но продолжал дышать громко, как человек, который уверен: ему все должны сочувствовать.
Когда слово дали Галине, она встала и сказала спокойно, без надрыва:
— Я не прошу у суда любви. Я прошу закона. Дом — это имущество. Имущество оформлено. Всё остальное — семейные эмоции, которые Вадим Николаевич привык перекладывать на других.
Судья кивнула, записала что-то, и через час вынесла решение: в иске отказать.
Вадим стоял в коридоре, белый от злости.
— Ну всё, — прошипел он. — Вы ещё пожалеете.
Галина посмотрела на него и вдруг сказала с усталой иронией:
— Вадим, вы мне уже столько лет обещаете, что я пожалею. А я всё никак. Может, вы просто плохо планируете?
Он дернулся, будто хотел ответить, но рядом была юристка, и он сдержался. Это была его единственная дисциплина — дисциплина на публике.
После суда Семён предложил зайти в кафе. Они сели у окна. Семён заказал чай — без сахара, как любила Галина. И это было так непривычно, что у неё защипало в глазах не от сантиментов — от злости на себя: почему такие мелочи становятся событиями?
— Ты правда со мной? — спросила она, глядя на чай.
— Да, — сказал Семён. — Я понял, что если дальше буду молчать, то останусь один. И это будет честно, но поздно.
— Хорошо, — сказала Галина. — Тогда давай делать дальше.
Дом выставили на продажу. Покупатели были разные: кто-то приходил и сразу кривился, кто-то делал вид, что «всё отлично, мы тут сделаем конфетку», а потом исчезал. Галина смотрела на это и думала: дом как родственник — всем нужен, пока на картинке, и никому не нужен, когда с ним надо жить.
Вадим продолжал мешать. Он приезжал без предупреждения, пытался «поговорить по-человечески», а разговор у него всегда сводился к одному: «Вы обязаны».
Однажды он пришёл вечером, когда уже темнело. Семён открыл дверь, и Вадим вошёл с таким видом, будто снова хозяин.
— Слушай, Семён, — сказал он низким голосом. — Ну ты же понимаешь… она тебя крутит.
Галина стояла в коридоре, скрестив руки.
— Он сам уже крутится, Вадим, — сказала она. — Просто не вокруг тебя.
Вадим резко повернулся к ней:
— Ты довольна? Ты добилась?
— Я добилась одного: чтобы в моей жизни решения принимались вместе со мной, — ответила Галина. — Это не победа над тобой. Это возвращение себе себя.
— А я? — выкрикнул он. — Я что, лишний?
Семён вдруг шагнул вперёд:
— Ты не лишний. Ты просто не главный. И никогда не был. Ты привык, что вокруг тебя ходят на цыпочках. Всё. Хватит.
Вадим смотрел на брата так, будто тот ударил его. Но удар был не в лицо — в привычку.
— Значит, так, — Вадим выдохнул. — Ладно. Я понял.
Он развернулся и ушёл. Не хлопнул дверью. Просто ушёл — и это было страшнее. Потому что когда человек перестаёт шуметь, значит, он что-то задумал.
На следующий день Света опять позвонила:
— Галь, он ночью тут ходил. Смотрел на ваш дом. Я из окна видела.
Галина почувствовала, как внутри поднимается холодная волна.
— Свет, если увидишь его ещё раз — звони сразу. И не мне. В службу.
— Поняла, — сказала Света. — Ты только держись.
Галина положила трубку и посмотрела на Семёна.
— Мы ускоряем продажу, — сказала она.
— Да, — ответил Семён. — И знаешь… спасибо, что не сдалась.
— Я не героиня, Семён, — усмехнулась Галина. — Я просто устала быть удобной.
Дом купили молодые. Они радовались, говорили: «Ой, тут всё можно сделать классно», фотографировали каждую трещинку, будто это архитектурная изюминка. Галина подписывала бумаги и чувствовала странное облегчение, как будто сняла тяжёлое пальто, которое носила не по погоде, а по привычке.
Деньги разделили честно. Вадиму перечислили его часть — не потому что «жалко», а потому что так проще: закрыть тему до конца.
Когда они с Семёном переезжали в новую квартиру, маленькую, светлую, в обычном спальном районе, Галина вдруг поймала себя на том, что улыбается. Не широко — так, уголком губ, как улыбаются люди, которые ещё не верят, что им стало легче.
Вечером, уже в новой кухне, Семён открыл коробку с посудой и сказал:
— Слушай… а ведь можно жить без этого дома. И ничего не рушится.
— Рушится только иллюзия, что терпение — это любовь, — ответила Галина. — А любовь — это когда тебя слышат.
Он кивнул и вдруг сказал:
— Я долго был как… ну… как мебель.
— Ты был как коврик у двери, — спокойно уточнила Галина. — На который все наступают, потому что он молчит.
Семён фыркнул — впервые за долгое время по-настоящему.
— Жёстко.
— Зато точно, — сказала Галина. — И смешно, если подумать.
В этот момент пришло сообщение от неизвестного номера. Галина открыла и прочитала вслух:
— «Ты думаешь, ты выиграла. Посмотрим».
Семён напрягся.
— Это он?
— Похоже, — сказала Галина спокойно. И вдруг почувствовала, что ей уже не страшно так, как раньше. — Знаешь, что самое смешное? Он всё ещё думает, что это игра. Что у кого-то можно что-то отнять. А я уже не про «выиграла». Я про то, что больше не буду жить чужим страхом.
Семён молча взял её руку.
— Мы поставим номер в блок, — сказал он. — И если что — действуем по закону.
Галина посмотрела на него внимательно.
— Ты правда это сказал?
— Да, — ответил он. — Я учусь. Поздно, но учусь.
Она кивнула и впервые за много лет почувствовала не эйфорию, а спокойную уверенность: драму они не отменили, но хотя бы перестали играть в ней роль статистов.
А Вадим… Вадим остался где-то в старом доме вместе с эхо собственных претензий. В новом месте его голос звучал уже не так грозно — как шум с улицы, который можно закрыть окном.
Галина поставила чайник, посмотрела на чистую плиту, на светлые стены, на коробки, которые ещё нужно разобрать, и сказала самой себе почти весело:
— Ну что, Галина Валерьевна. Пожили «ради семьи». Теперь поживём ради себя.
И в этом «ради себя» не было ни капли нежности из открыток. Было много работы, много новых привычек, много разговоров, которые они ещё научатся вести. Но главное — было ощущение, что жизнь наконец-то перестала быть чужим домом, где тебе постоянно напоминают, что ты тут «при муже».
Конец — не праздничный, не красивый. Просто честный. И от этого — хороший.