— Ты хоть понимаешь, что ты дрянь? Не просто воровка, а падальщица, Надя?
Катя стояла в дверях кухни, сжимая в руке мокрую тряпку. С неё капало на ламинат. Кап. Кап. Кап. Этот звук бесил меня больше, чем её оскорбления. Катя всегда была такой: даже скандал она умудрялась превратить в бытовую неопрятность.
— Дрянь это та, кто держит мужика на привязи из чувства долга и пресных котлет, — я медленно размешивала сахар в чашке. Ложечка тонко звенела о фарфор.
— Ты посмотри на него, Кать. Он же у тебя молью проеден. Я не мужа у тебя увела, я спасла человека из формалина.
— Спасительница? — сестра хрипло рассмеялась, и в этом смехе было столько яда, что, казалось, комнатные растения на подоконнике должны были мгновенно пожелтеть.
— Ты всегда донашивала за мной вещи. Платья, туфли, теперь вот теперь и мужа решила примерить. Тебе не жмёт в плечах, дорогая?
Я посмотрела на свои ногти. Безупречный красный лак. У Кати руки были красными от вечной стирки и чистки этой проклятой квартиры.
— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты думаешь, что верность — это отсутствие выбора. А Вадим выбрал. Просто не тебя.
Вадим в это время стоял в коридоре, в тени. Он был похож на старую мебель, которую выставили на лестничную клетку: вроде ещё крепкий, но уже никому не нужный, кроме старьёвщика.
— Вадим, скажи ей, — Катя повернулась к нему, и в её голосе звякнула надежда. Самая жалкая вещь на свете. — Скажи, что это просто бес попутал. Что ты просто устал.
Он молчал. Я видела, как ходят желваки на его лице. Он смотрел на трещину на плитке в коридоре, которую обещал замазать ещё три года назад.
— Я ухожу, Кать, — выдавил он. Голос был тусклым, как нечищеное серебро. — Вещи заберу завтра.
— Вещи? — Катя сорвалась на визг. — Забирай всё! Забирай свои дырявые носки, забирай свою импотенцию в постели и в жизни! Надя, ты ведь не знаешь, да? Что он плачет в туалете, когда у него на работе проблемы? Что он за десять лет не подарил мне ни одного цветка, который бы не был куплен по акции в «Пятёрочке»?
Я улыбнулась. Это был удар ниже пояса, но я знала, что за этим стоит.
— Мне не нужны его цветы, Катя. Мне нужен он сам. А плакать он будет на моей груди. И поверь, я найду способ сделать так, чтобы у него были поводы только для гордости.
Катя швырнула тряпку. Она попала в раковину, издав противный хлюпающий звук.
— На чужом несчастье, сестрёнка... — она осеклась, захлебнувшись собственной горечью. — Ты ведь знаешь, чем это кончается. Ты будешь ждать каждого звонка, ты будешь искать запах моих духов в его волосах. Ты будешь жрать эту вину на завтрак, обед и ужин.
— Чувство вины — это приправа для слабых, — отрезала я. — А я предпочитаю чистый вкус жизни.
Когда дверь за ней захлопнулась, в квартире стало оглушительно тихо. Вадим зашёл на кухню, сел на её стул. Он выглядел так, будто из него выкачали весь воздух.
Я подошла к нему. От него пахло старым домом, унынием и немного — коньяком, который он втихаря пригубил в ванной.
— Ну вот и всё, — сказала я, запуская пальцы в его редеющие волосы. — Теперь мы можем дышать.
Он не ответил. Он смотрел на чашку, из которой пила Катя. На ободке остался след от её гигиенической помады — блёклый, почти невидимый шрам на лице нашей новой жизни.
***
Прошёл месяц. Жизнь на руинах оказалась удивительно уютной. Я выбросила всё, что напоминало о сестре. Старые занавески с дурацким цветочным принтом отправились в помойку первыми.
За ними последовали кулинарные книги, наборы полотенец «неделька» и та самая вазочка для мелочи.
Я купила шёлк. Холодный, скользкий, цвета ночного неба. Вадим сначала ворчал, что неудобно, что одеяло сползает. А потом привык. Мужчины ко всему привыкают, если их вовремя погладить по голове и налить правильный виски.
Но иногда, по вечерам, когда город затихает, я слышу скрип половицы в коридоре. Тот самый скрип, который Катя обещала «устранить», если Вадим купит какой-то специальный клей.
Он так и не купил. И теперь этот звук напоминает мне о ней.
Вчера мы столкнулись в торговом центре. Она выглядела... странно. Похорошела? Нет, скорее, просто стала другой. В глазах появилось что-то острое, как осколок стекла. Она была не одна. Какой-то мужчина придерживал её за локоть — осторожно, почтительно.
— О, Надя, — она остановилась, и я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось. — Как там наш «пупс»? Всё ещё ломается?
Я посмотрела на её спутника. Ухоженный, в хорошем пальто. Рядом с ним мой Вадим, в своей вечной куртке, купленной ещё в эпоху их брака, казался персонажем из чёрно-белого кино, случайно попавшим в цветной кадр.
— У нас всё прекрасно, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы счастливы.
— Счастье это такая субстанция, Надя... — Катя улыбнулась. Теперь в её улыбке не было трещин. Только холодная, дистиллированная жалость.
— Оно как песок. Чем сильнее сжимаешь кулак, тем быстрее оно уходит сквозь пальцы. Кстати, Вадим всё ещё хранит ту фотографию, где мы втроём на море? Ну, ту, где я в красном купальнике, а ты на заднем фоне ешь мороженое?
Я промолчала. Я знала об этой фотографии. Она лежала в его старом кошельке, в самом дальнем отделении. Я нашла её, когда искала мелочь на такси.
— Хранит, — ответила я. — Как память о своей самой большой ошибке.
— Ошибка это думать, что человек меняется вместе с декорациями, — бросила она через плечо, уходя.
Вечером дома я устроила скандал. Бессмысленный, шумный, с битьём той самой темно-синей тарелки, которую купила взамен Катиных.
— Ты всё ещё думаешь о ней? — кричала я, глядя, как Вадим пытается собрать осколки. — Ты всё ещё сравниваешь меня с этой святошей?
Он поднял на меня глаза. В них не было гнева. Только бесконечная, серая усталость.
— Знаешь, Надя... Она никогда не била посуду. Она просто молчала. И это молчание было страшнее твоего крика.
Он встал, отряхнул колени и ушёл в спальню. А я осталась стоять среди осколков. На одном из них сохранился кусочек синей глазури — яркий, как ложь о том, что можно начать всё с чистого листа.
Я поняла: я не просто увела мужа. Я заняла её место в декорациях, которые сама же презирала. Я стала той, кто ждёт, кто ревнует к прошлому, кто вглядывается в морщинки у его глаз, пытаясь понять — это старость или тоска по той, кто знала его «настоящим»?
Я подошла к шкафу и открыла его. Там, на вешалке, висел его старый пиджак. Я прижалась к нему лицом. Пахло табаком, дождём и чем-то ещё. Тем самым приторно-цветочным запахом Катиных духов.
Он не выветрился. Он впитался в подкладку, в швы, в саму ткань его жизни.
Я села на пол и закрыла глаза. Кран на кухне всё так же ритмично капал. Кап. Кап. Кап.
На чужом несчастье счастье построить можно. Только это счастье всегда будет с привкусом чужих слёз и запахом чужого прошлого, которое невозможно выстирать даже самым дорогим порошком.
Мы спим в одной постели, но между нами всегда лежит невидимая Катя. Она улыбается, она молчит, она побеждает. Потому что уйти это значит остаться легендой. А остаться это значит стать бытом.
Я смотрю на Вадима и понимаю: я его получила. Весь этот набор из усталости, привычек и мелкого вранья. И теперь это — моя ноша. Мой трофей. Мой крест.
А вы когда-нибудь задумывались, что, выигрывая войну за чужого мужчину, вы на самом деле получаете не героя, а дезертира, который при первой же возможности предаст и ваши общие идеалы?🤔
Здесь вы можете поддержать автора чашечкой кофе.☺️