Артём предупреждал.
– Мам, она не такая, как ты думаешь.
– Да-да, – отмахнулась Ирина Павловна. – Все они «не такие».
А в голове уже крутилось: деревенщина. Приехала из какого-то Богом забытого посёлка ловить столичного мальчика. Ну-ну. Посмотрим.
Дверь открыла с той самой улыбкой – чуть растянутой, чуть презрительной.
– Ну что, показывай свою деревенщину, – бросила она сыну через плечо.
И замерла.
На пороге стояла девушка в простом сером пальто, с аккуратной прической, уложенной набок. Никакой показной роскоши. Спокойная. Светлая какая-то. И, что почему-то задело с таким взглядом, как будто видела насквозь.
– Здравствуйте, Ирина Павловна, – голос негромкий, ровный.
Мать на мгновение потеряла нить и примолкла, не зная, что сказать.
– Да. Проходите.
Вика разулась, сняла пальто – и тут Ирина Павловна успела взять себя в руки. «Не поддавайся. Это всё маски. Сейчас раскусим».
За ужином она старательно изображала гостеприимство – и столь же старательно изучала. Вика ела неторопливо, отвечала на вопросы просто, без заискивания. Рассказывала про работу бухгалтером, про родителей. Ни слова лишнего. Ни намёка на попытку произвести впечатление.
И это бесило. Потому что не за что было зацепиться.
Артём светился. Брал Вику за руку. Смотрел на нее так, как будто она божество какое-то.
– Раз уж ты из сельской местности, – вдруг сказала Ирина Павловна, отставляя чашку, – должно быть, хозяйка отличная?
Вика чуть наклонила голову.
– Готовить умею. Да.
– Вот и славно! – мать улыбнулась широко. – У меня завтра гости. Подруги. Ты же не откажешься помочь?
Артём напрягся – мать это уловила периферийным зрением.
А Вика просто кивнула:
– Конечно.
И улыбнулась. Спокойно.
Но что-то в этой улыбке кольнуло Ирину Павловну острее, чем любой скандал.
Утро началось с записки на холодильнике.
«Ушла по делам. Вернусь к шести. Меню на столе. Ирина».
Вика стояла на чужой кухне – глянцевой, холодной, пахнущей дорогим моющим средством – и читала список:
Холодец. Салат «Оливье». Салат с языком и грибами. Пирог с мясом. Запечённая рыба под сливочным соусом.
Пять блюд.
На восемь человек.
К шести вечера.
Она усмехнулась. Ну что ж. Экзамен так экзамен.
Открыла холодильник – и усмешка погасла.
Мясо для холодца лежало в мутноватом пакете, с жёлтым оттенком по краям. Сметана пахла кислятиной. Язык. Господи, когда его вообще купили? В морозилке рыба с ледяной коркой сантиметровой толщины и подозрительными бурыми пятнами. Мука – на донышке пакета, грамм триста от силы.
Вика достала телефон. Сфотографировала содержимое холодильника. Просто так. На всякий случай.
Потом медленно выдохнула.
Вот оно что.Подстава.
Она представила, как это должно было выглядеть: гости пробуют, морщатся. «Что-то странное». Ирина Павловна с сожалением: «Ох, Вика, милая, ну надо же было проверить продукты!» И всё – клеймо. Неумеха. Неряха. Деревенщина, которая даже свежесть не отличит.
Артём ещё спал – он работал допоздна, вымотался.
Будить? Устраивать разбор полётов?
Нет. Мы пойдем другим путем.
Вика взяла сумку, надела куртку и вышла.
Ближайший супермаркет. Мясной отдел.
– Девушка, вам для холодца что посоветовать? – продавщица приветливо.
– Голяшку говяжью. Килограмма полтора. И курицу – ножки, штук шесть.
Дальше – как по накатанной. Язык свежий. Рыба охлаждённая – не мороженная. Сметана, майонез, яйца, грибы маринованные. Мука, дрожжи, масло сливочное.
На кассе пробили почти восемь тысяч.
Вика приложила карту, не моргнув.
Вернулась на кухню – Артём сидел на табурете, растерянный, с запиской в руках.
– Ты куда ушла?
– За продуктами.
– Как за продуктами?! Мама же оставила.
– Твоя мама оставила испорченное мясо и кислую сметану, – спокойно сказала Вика, выкладывая пакеты на стол. – Я купила нормальные.
Он побледнел.
– Вика, я...
– Тёма. – Она развернулась, посмотрела прямо. – Не надо. Я не обижаюсь. Просто делаю, а ты не мешаешь. Хорошо?
Он кивнул.
А Вика засучила рукава.
Холодец – это медитация. Три часа на медленном огне, пенку снимать, морковь, лук, лавровый. Пока варится – можно язык отварить. Пока язык – пирог замесить. Тесто в тепло, пусть подходит. Рыбу почистить, замариновать в лимоне и травах.
Готовила и вспоминала.
Бабушкина кухня. Печка. Запах укропа и чеснока. «Викуль, смотри – холодец не терпит суеты. Он как жизнь: торопиться нельзя, но и прозевать момент – тоже».
К трём часам на кухне пахло так, что Артём заглядывал каждые полчаса.
– Может, я помогу?
– Можешь стол накрыть. Скатерть белая у мамы где?
– В шкафу.
К шести всё было готово.
Холодец в формах – прозрачный, янтарный, с ровными ломтиками моркови. Салаты в хрустальных салатниках. Пирог – румяный, пухлый, с золотистой корочкой. Рыба под сливочным соусом, с укропом и лимоном.
Стол – как с обложки журнала.
Ровно в шесть щёлкнул замок.
Ирина Павловна вошла, огляделась, и на долю секунды Вика увидела растерянность.
Потом мать улыбнулась.
– Ой, как постаралась! Молодец.
Голос – мёд. Но глаза – холодные.
– Сейчас гости придут. Посмотрим, оценят ли они.
И Вика поняла:
Игра только начинается.
Гости начали съезжаться ровно в семь.
Три подруги Ирины Павловны – все при полном параде, в украшениях, с безупречным макияжем. И соседка Галина Марковна, которая, как шепнул Артём, «знает про всех всё и сразу всем рассказывает».
– Ириша, ты что, повара наняла? – восхитилась одна, глядя на стол. – Красота же!
– Да какой повар! – Ирина Павловна сияла. – Это всё Вика. Невеста Артёма. Она у нас из деревни, настоящая хозяюшка!
Слово «деревня» прозвучало с особой интонацией. Не оскорбление – нет. Хуже. Снисхождение.
Вика стояла у стола и молчала.
– Ой, как интересно! – защебетала соседка. – А где вы познакомились?
– На конференции, – ответил Артём. – Вика работает главным бухгалтером в строительной компании.
– Главным? Надо же! – Галина Марковна изобразила удивление. – А я думала, в деревнях только коров доят.
Смешок.
Вика подняла глаза. Посмотрела на неё спокойно, долго, пока та не отвела взгляд.
– Коров я тоже доила, – сказала Вика негромко. – В детстве. Это полезный навык – учит терпению.
Тишина на секунду повисла неловкая.
Ирина Павловна поспешила перевести тему:
– Ну что, девочки, садимся! Пробуйте. Всё Вика готовила. Проверим, чему в деревне учат!
Опять это слово. Как клеймо.
Гости накладывали салаты, отрезали пирог. Жевали. Переглядывались.
– Господи, какой холодец! – выдохнула одна. – Прозрачный, как слеза! Ириш, где ты такую невестку откопала?
– Язык просто тает во рту, – поддакнула другая. – Вика, а рецепт дадите?
Вика улыбнулась:
– Конечно. Никакого секрета.
И тут Ирина Павловна наклонилась вперёд, с улыбкой – широкой, сладкой, ядовитой:
– Надеюсь, продукты были свежие? Я-то не проверяла совсем. Думала, Вика сама разберётся, что можно использовать, а что нет.
Она произнесла это небрежно. Легко. Но каждое слово било точно в цель.
Прямой, грязный намёк на то, что еда может быть опасной. Что можно отравиться. Что Вика безответственная дура, которая сунула гостям всё подряд, не глядя.
Подруги замерли с вилками на весу.
Галина Марковна недоверчиво посмотрела на свою тарелку.
Артём побелел. А Вика медленно отложила салфетку. Встала и достала телефон.
– Ирина Павловна, – сказала она негромко, – я действительно не стала использовать те продукты, что были в холодильнике.
Она открыла фотографию – протянула телефон через стол.
На экране: мутное мясо, жёлтая сметана, обледеневшая рыба с бурыми разводами.
– Вот это было утром. – Голос спокойный, ровный. – Мясо с душком. Сметана прокисшая. Рыба – даже не знаю, сколько ей лет. Я подумала, вы просто не заметили. Или забыли проверить. Поэтому купила всё заново. За свои деньги.
Подруги уставились на Ирину Павловну.
Галина Марковна приоткрыла рот.
А Артём смотрел на мать. Впервые – не с растерянностью, не с попыткой сгладить углы.
С таким ледяным, жёстким выражением, что Ирина Павловна вдруг съёжилась.
– Мам, – сказал он тихо, отчётливо. – Ты специально оставила испорченные продукты?
– Я не специально, – она попыталась улыбнуться, – да что ты такое говоришь, Тёмочка! Просто я не успела проверить, я же предупреждала.
– Ты не предупреждала, – оборвал он. – Ты оставила записку с меню. И ушла. Зная, что в холодильнике гниль.
– Артём!
– Ты хотела, чтобы она опозорилась перед твоими подругами, – продолжал он, и голос становился всё жёстче. – Чтобы они отравились и обвинили её. Чтобы я увидел её «несостоятельной». Правильно я понимаю?
Ирина Павловна вскочила:
– Как ты смеешь?! Я же твоя мать!
– Вот потому мне и стыдно, – отрезал Артём.
Он встал. Подошёл к Вике. Взял её за руку.
– Собирайся. Мы уходим.
Гости сидели, не шелохнувшись. Галина Марковна смотрела на Ирину Павловну с плохо скрытым злорадством – вот будет что рассказать!
А Вика высвободила руку. Шагнула к столу. Посмотрела на женщин – спокойно, открыто:
– Приятного аппетита. Всё свежее. Проверено.
Развернулась. Взяла куртку.
И только у двери обернулась к Ирине Павловне:
– Я не сдавала экзамен. Я просто готовила ужин. Жаль, что вы этого не поняли.
Дверь закрылась тихо.
А в квартире повисла тишина.
Неделю Артём не звонил матери.
Неделю Ирина Павловна металась по квартире, хватала телефон – и откладывала. Гордость не пускала. Я же мать. Он должен первым.
Но он не звонил.
А Галина Марковна, встретив в подъезде, протянула ехидно:
– Ну что, Ириш, невестку не спугнула? Слышала, они заявление подали.
Она узнала последней.
Из случайного звонка Артёма сухого, формального:
– Мам, расписываемся послезавтра. В два часа. Приходить не стоит.
И отключился.
Она представляла: сын женится. Без неё. Потому что она сама вытолкнула его.
На четвёртый день Ирина Павловна надела пальто, купила торт – дорогой, с безе и ягодами и поехала по адресу, который когда-то выпытала у сына.
Дверь открыла Вика.
Без макияжа. В домашних штанах и свитере.
– Здравствуйте, Ирина Павловна.
– Я, – голос предательски дрогнул. – Я принесла торт.
Вика молча посторонилась, пропуская в прихожую.
На кухне Артём резал овощи для салата. Увидел мать – застыл с ножом в руке.
Ирина Павловна поставила коробку на стол. Стояла, теребя ремешок сумки.
– Я погорячилась, – выдавила она . – Тогда. С ужином.
Артём не ответил. Просто смотрел – ждал продолжения.
А Вика налила чай. Поставила три чашки.
– Я думала, – Ирина Павловна запнулась. – Я хотела лучшего для тебя, Тёма. Я боялась, что тебя используют. Обманут.
– Вы боялись, что я гонюсь за квартирой и статусом? – тихо спросила Вика.
Ирина Павловна сглотнула.
– Может, и так, – призналась она хрипло. – Я привыкла всё контролировать. Всех проверять. И не заметила, как сын вырос.
Артём выдохнул. Опустил нож.
– Мам. Вика теперь моя семья.
Ирина Павловна кивнула. Сжав губы, чтобы не расплакаться.
А Вика придвинула ей чашку:
– Я не держу зла. Но и оправдываться не буду. И сдавать тест на невестку.
Они пили чай молча – трое за столом, неловко, напряжённо.
И впервые за много лет Ирина Павловна поняла: контроль кончился.
Началось что-то другое. Что-то, чему ещё предстояло научиться.
Друзья, не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые публикации!
Рекомендую почитать еще: