«Хватит. Это конец», — отчётливо прозвучало у меня в голове. Голос был спокойным, даже будничным. Так объявляют остановку в трамвае.
Я стояла посреди душного зала МФЦ в Тольятти и смотрела на затылок своего мужа. Кирилл что-то нервно объяснял администратору на входе, активно жестикулируя.
— Девушка, я же сказал, у нас талон на 14:00! Почему мы должны ждать? — его голос срывался на визг.
Люди в очереди начали оборачиваться. Мне стало привычно стыдно. За последние полгода это чувство — жгучий стыд за мужа — стало моей второй кожей.
Я поправила лямку сумки. В ней лежал увесистый пакет документов. Договор купли-продажи, выписки со счетов, справки.
Всё это — результат моих трёх лет работы без отпусков. Я руководила проектами в крупной IT-компании, спала по пять часов, тащила на себе команду из двадцати мужиков.
И всё ради чего? Ради вот этой «двушки» с видом на Жигулёвские горы.
Кирилл вернулся ко мне, лицо красное, на лбу бисеринки пота.
— Бардак, Ленка! Просто бардак! — он громко выдохнул, так, чтобы слышали все вокруг. — Никто работать не хочет. Как и ты дома.
Я промолчала. Вступать с ним в перепалку здесь, при сотне людей, было глупо.
Мы сели на жёсткие металлические стулья. Рядом на табло мигали цифры, но нашего номера всё не было.
— Мама звонила? — спросил он, не глядя на меня. Он листал ленту в телефоне, зло тыкая пальцем в экран.
— Звонила, — сухо ответила я.
— Ты ей сказала, что мы оформляем долевую? Пятьдесят на пятьдесят?
Я сжала ручки сумки так, что побелели костяшки пальцев. Вот оно. Началось.
— Кирилл, мы это обсуждали. Квартиру я покупаю на свои деньги. На свои премии. Твоего вклада там — ноль рублей, ноль копеек.
Он резко повернулся ко мне. Глаза сузились. Это был тот самый взгляд, от которого у меня раньше холодело внутри. Теперь же внутри поднималась только глухая, тёмная злость.
— Ты опять начинаешь? — прошипел он. — Мы семья или кто? Что значит «твои деньги»? У нас всё общее!
— Общее — это когда вкладываются оба, — я старалась говорить тихо. — Ты полгода «ищешь себя». А я пашу.
— Я не ищу себя, я разрабатываю стартап! — его голос снова поднялся на октаву. Женщина с коляской по соседству неодобрительно покосилась на нас.
Кирилл заметил её взгляд и, казалось, это его только раззадорило. Ему всегда нужны были зрители.
— Ты меня вечно попрекаешь! — он уже не шептал. — Как же, великая начальница! Деньги она зарабатывает! А кто ты без меня? Кто?
— Тише, Кирилл, — процедила я. — На нас смотрят.
— Пусть смотрят! Пусть видят, с какой меркантильной... особой мне приходится жить!
Он вскочил и начал ходить взад-вперёд перед рядом стульев. Его распирало. Ему было тесно в его собственной несостоятельности, и он пытался заполнить собой всё пространство вокруг.
Я смотрела на него и видела не мужа, а капризного ребёнка, которому не купили игрушку. Только игрушка стоила пять миллионов, и заработала на неё я.
— Мама права была, — он резко остановился напротив меня. — Нельзя на тебя ничего оформлять. Ты же кинешь меня при первом удобном случае!
— Раиса Олеговна, конечно, эксперт по кидалову, — не удержалась я.
Это было ошибкой. Упоминание мамы для Кирилла всегда работало как красная тряпка.
— Не смей! Трогать! Мою! Мать! — он рубил слова ладонью воздух.
Зал МФЦ затих. Даже младенец в коляске перестал хныкать. Операционистки за стеклянными перегородками подняли головы от мониторов.
Я чувствовала на себе десятки взглядов. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то с любопытством, кто-то снимал на телефон.
Знаете, что самое странное в публичном унижении? Ты перестаешь быть человеком. Ты становишься экспонатом.
— Сядь, — сказала я твёрдо. Мой голос дрожал, но не от страха, а от адреналина. — Сядь и закрой рот.
Кирилл замер. Он не ожидал отпора. Обычно я сглаживала углы, успокаивала, «была мудрее», как учила мама.
Но сегодня что-то сломалось. Или наоборот — починилось.
— Что ты сказала? — он наклонился ко мне, нависая. От него пахло несвежим кофе и злой уверенностью в своей правоте. — Ты мне рот закрывать будешь? Мне, мужу?
— Да, — я встала. Мы оказались лицом к лицу. Я была на каблуках, поэтому наши глаза были на одном уровне. — Я плачу за эту квартиру. Я оформляю её на себя. Если тебе не нравится — дверь там.
Вокруг нас образовалась мёртвая зона. Люди отодвигались, но не уходили. Всем было интересно, чем закончится шоу.
Кирилл покраснел так, что казалось, у него сейчас пойдёт кровь из ушей.
— Ах, ты платишь... — протянул он зловеще. — Ты думаешь, раз у тебя бабки, ты тут королева?
Он схватил мою сумку. Я не успела среагировать. Он дёрнул её на себя, молния разошлась.
— Кирилл, не смей!
Он выхватил папку с документами. Мой паспорт, договор, чеки — всё было там.
— На себя оформишь? — заорал он на весь зал. — Хрен тебе!
И тут он сделал это.
Он с размаху швырнул папку мне в лицо.
Удар был не сильным — бумага всё-таки, не кирпич. Но унизительным до дрожи. Листы разлетелись веером по грязному кафельному полу. Мой паспорт шлёпнулся прямо в лужицу растаявшего снега у чьих-то ног.
— Ты здесь никто! — ревел он, брызгая слюной. — Пустое место! Кошелёк на ножках! Без меня ты бы сгнила в своей дыре!
В зале повисла та самая тишина. Плотная, ватная. Слышно было только, как гудит кулер с водой.
Я стояла, обсыпанная бумагами, как конфетти на самой грустной вечеринке в мире. Щека горела — угол папки всё-таки царапнул кожу.
Мне хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Раствориться.
Но вместо этого я медленно нагнулась и подняла паспорт. Отряхнула его.
Кирилл стоял, тяжело дыша, победно озираясь. Он ждал слёз. Ждал истерики. Ждал, что я побегу собирать бумажки, ползая у него в ногах.
Я выпрямилась. Посмотрела ему в глаза. И улыбнулась.
Это была не добрая улыбка. Это был оскал.
— Спасибо, Кирилл, — сказала я громко и чётко. — Ты только что сэкономил мне кучу времени и денег. Развода через ЗАГС не будет. Будет через суд. И ты не получишь ни копейки.
— Что?! — он опешил. — Да кто ты такая...
— Молодой человек, — раздался спокойный, властный голос у него за спиной.
Кирилл дёрнулся. Он был так увлечён своим выступлением, что не заметил, кто стоял в очереди прямо за нами.
Человек стоял там уже минут семь. С того самого момента, как Кирилл начал орать про «меркантильную особу».
— Вы уронили, — голос был женским, но с такими металлическими нотками, что даже охранник у входа вытянулся по стойке смирно.
Кирилл медленно обернулся.
— А вы, собственно, кто? — рявкнул Кирилл, поворачиваясь всем корпусом. — Адвокат дьявола? Или из очереди поглазеть?
Женщина не шелохнулась. Ей было лет пятьдесят. Дорогое кашемировое пальто песочного цвета, укладка «волосок к волоску» и взгляд, которым обычно смотрят на испорченный продукт в холодильнике.
Она держала в руках небольшую папку. Кожаную, не пластиковую, как у меня.
— Я та, кто только что передумал, — спокойно произнесла она. Голос был низким, уверенным. — Поднимите паспорт, молодой человек.
— Что? — Кирилл от удивления даже рот приоткрыл.
— Паспорт жены поднимите. Он в грязи лежит.
— Сама поднимет, не переломится, — фыркнул он и демонстративно отвернулся к окну оператора. — Девушка! У нас талон! Сколько можно ждать?
Я молча подняла паспорт. Руки тряслись, и я ненавидела эту дрожь. Не от страха — от бешенства. Хотелось ударить его этим паспортом. Размазать по лицу грязную обложку.
— Елена, верно? — женщина посмотрела на меня. В её глазах не было жалости, только холодный расчёт.
— Да, — хрипло ответила я, вытирая документ влажной салфеткой.
— Я Инга Борисовна. Владелица квартиры на улице Мира, которую вы сегодня собирались купить.
Кирилл замер. Его спина напряглась, как струна. Он медленно, очень медленно повернулся обратно.
На его лице сменилось сразу три выражения: от хамского превосходства через недоумение к липкому, заискивающему страху.
— Ой... — он растянул губы в улыбке, которая больше напоминала гримасу боли. — Инга Борисовна! А мы вас... не узнали. Богатой будете! Мы тут просто... ну, семейные разборки, знаете, бывает. Нервы, переезд, сами понимаете.
Он попытался взять меня за локоть. По-хозяйски так, уверенно. Словно минуту назад не орал на весь зал, что я «никто».
— Ленка, ну что ты стоишь? Поздоровайся с человеком! — он сжал мой локоть. — Извините её, Инга Борисовна, она сегодня сама не своя. Гормоны, наверное.
Я выдернула руку. Резко.
— Не трогай меня, — сказала я тихо.
— Видите? — Кирилл развёл руками, обращаясь к женщине. — Истерит. Я ей слово — она мне десять. Но мы готовы! Деньги на аккредитиве, всё по плану. Давайте подписывать?
Он потянулся к стойке, доставая ручку. Он уже всё решил. В его мире ничего не изменилось: он наорал, я утерлась, жизнь продолжается. Квартира будет куплена, оформлена в браке, и половина — его.
Инга Борисовна медленно сняла очки. Протёрла их платком. Это длилось секунд десять, и всё это время Кирилл переминался с ноги на ногу, как школьник, которого поймали с сигаретой.
— Я стояла за вашей спиной ровно семь минут, — произнесла она. — С того момента, как вы начали кричать про деньги. Я слышала каждое слово.
— Ну... — Кирилл нервно хохотнул. — Это же просто слова! В сердцах! Мы любим друг друга, правда, Лена?
Он посмотрел на меня. В его глазах читалась паника и угроза: «Подтверди. Скажи, что всё нормально. Не смей портить сделку».
Я молчала. Вокруг нас уже собралась небольшая толпа. Охранник лениво поглядывал в нашу сторону, но не вмешивался — драки же нет.
— «Никто», — повторила Инга Борисовна. — «Пустое место». «Кошелёк на ножках». Интересные эпитеты для любимой жены.
— Это наше личное дело! — взвизгнул Кирилл. Его маска добродушия начала трещать. — Вы продавец! Ваше дело — продать и получить бабки! Какая вам разница, как мы живём?
— Большая разница, — она открыла свою папку. — Я эту квартиру любила. Я в ней детей вырастила. И я не хочу, чтобы в моих стенах жило вот это.
Она кивнула на Кирилла. Не как на человека, а как на пятно на ковре.
— В смысле? — он побагровел. — У нас договор! Задаток внесен! Вы не имеете права! Я вас засужу! Двойной задаток вернёте!
— Верну, — спокойно кивнула она. — Хоть тройной. Деньги у меня есть. А вот совести продавать жильё абьюзеру, который через год выгонит жену на улицу и будет делить её же метры... Нет, увольте. Сделки не будет.
Она захлопнула папку. Громко. Звук был как выстрел.
Зал ахнул. Кто-то сзади прошептал: «Во даёт тётка!».
Кирилла затрясло. Его план рушился. Его «законная половина» уплывала из рук. Пять миллионов, в которые он не вложил ни копейки, таяли в воздухе.
— Ты... — он шагнул к ней. — Да ты знаешь, кто я?! Я стартапер! У меня инвесторы в Москве! Я тебя уничтожу! Я отзывы такие напишу...
— Отойди, — я встала между ним и Ингой Борисовной. — Не смей к ней подходить.
— А ты заткнись! — он замахнулся.
Это был рефлекс. Он привык, что я пугаюсь. Что я сжимаюсь в комок. Что я отступаю.
Но я не отступила. Я смотрела прямо ему в переносицу.
— Ударь, — сказала я громко. — Давай. При камерах. При свидетелях. При полиции.
Я кивнула на вход. Охранник, наконец поняв, что дело пахнет жареным, уже шёл к нам, на ходу бубня что-то в рацию.
Кирилл опустил руку. Он был трусом. Все они трусы, когда на них смотрят не испуганные глаза жертвы, а объективы камер и крепкие плечи охраны.
— Ты мне всю жизнь испортила, — прошипел он мне в лицо. Слюна попала мне на щеку. — Тварь. Неблагодарная тварь. Я для тебя всё, а ты...
Он резко развернулся к Инге Борисовне:
— А вы... подавитесь своей халупой! Мы другую найдём! Лучше! И дешевле! Ленка, собирай макулатуру, пошли отсюда.
Он двинулся к выходу, уверенный, что я побегу следом. Как бегала всегда. Собирать его носки, его окурки, его проблемы.
Я осталась стоять.
Кирилл прошёл метров пять. Остановился. Обернулся.
— Ты оглохла? — крикнул он. — Я сказал — пошли! Мама уже ждёт, она пироги испекла, отмечать будем... ну, то есть, не будем...
— Я не пойду, — мой голос звучал странно. Чужим. Словно это говорила не я, а та, другая Лена, которая жила внутри и три года молчала.
— Что? — он не верил ушам.
— Я не пойду к твоей маме. Я не буду есть её пироги. И домой я сегодня не приду.
— Ты спятила? — он сделал шаг назад ко мне, но охранник преградил ему путь.
— Гражданин, покиньте помещение, — буркнул охранник.
— Это моя жена! — заорал Кирилл. — Она имеет право идти со мной! Ленка, не дури! Дома поговорим! Я прощу тебя, слышишь? Я прощу тебе эту выходку!
«Я прощу».
Эти два слова были последней каплей. Не мат. Не удар. А это великодушное обещание простить меня за то, что он меня унизил.
Я засмеялась. Нервно, коротко.
— Ключи, — сказала я.
— Что?
— Ключи от моей машины. Положи на стойку.
— Это наша машина!
— Она оформлена на меня. Куплена до брака. Ты ездишь по доверенности. Ключи. Сюда. Быстро.
Кирилл посмотрел на меня, потом на охранника, потом на Ингу Борисовну, которая скрестила руки на груди и наблюдала за ним с брезгливым интересом.
Он понял, что проиграл. Не сделку. А зрительный зал.
Он швырнул ключи на пол. Они зазвенели, прокатились по плитке и ударились о ботинок охранника.
— Подавись! — крикнул он. — Сама приползёшь! Кому ты нужна, разведёнка с прицепом... а, у нас же нет детей! Слава богу! Бесплодная!
Это был удар под дых. Мы три года пытались. Врачи говорили — здоровы оба. «Психосоматика».
— Вон отсюда! — гаркнул охранник и взял Кирилла под локоть.
Кирилл вырывался, орал про права человека, про беспредел, про то, что его мама позвонит куда надо. Его вытолкали через вращающуюся дверь.
Я стояла и смотрела, как он машет руками на улице, пиная урну.
Тишина в зале МФЦ стала другой. Не напряжённой, а сочувствующей. Какая-то бабушка протянула мне бумажный платочек.
— Возьми, дочка. Вытрись.
Я только сейчас поняла, что у меня течёт тушь. Я не плакала, нет. Глаза слезились от напряжения.
Я начала собирать рассыпанные документы. Руки всё ещё плохо слушались. Договор, выписка, копия паспорта Кирилла... Я скомкала копию и бросила в урну.
— Елена, — Инга Борисовна присела рядом. Не побрезговала своим дорогим пальто. Она подняла последний листок. — Вы как?
— Нормально, — соврала я. — Извините за этот цирк. Задаток... вы правда вернёте двойной? Мне не нужно двойной. Просто верните мои деньги.
Она внимательно посмотрела на меня.
— Я не просто так стояла семь минут, Лена. Я видела, как вы терпели. И я видела, как вы ответили.
Она достала из сумочки визитку. Простую, белую, без вензелей.
— Задаток я верну. Сегодня же. Сделки не будет.
Я кивнула. Мечта о квартире рухнула. Жить мне было негде — мы снимали, а возвращаться туда, где вещи Кирилла... Нет.
— Но, — продолжила Инга Борисовна, — у меня есть другое предложение.
— Какое? — я подняла на неё глаза.
— Эта квартира... я правда не хочу её продавать абы кому. Но вам я бы продала. Только вам. Одной.
— Я пока в браке, — горько усмехнулась я. — Всё, что я куплю сейчас, будет считаться общим. Он половину отсудит. Вы же слышали — он своего не упустит.
— Верно, — кивнула она. — Юридически вы уязвимы. Пока.
Она понизила голос:
— Но я не просто продавец квартиры. Я работаю в нотариальной палате уже тридцать лет. И я знаю одного человека... точнее, одну схему, абсолютно законную, как купить жильё так, чтобы ни один муж, ни одна свекровь не могли на него претендовать. Даже в браке.
Я замерла.
— Это возможно?
— Возможно всё, Лена, если знать законы лучше, чем их знают стартаперы.
Она улыбнулась. Впервые за всё время. Улыбка у неё оказалась тёплой, с морщинками в уголках глаз.
— Пойдёмте кофе выпьем? Тут рядом есть приличное место. И обсудим, как оставить вашего «инвестора» без дивидендов.
Я посмотрела на вращающуюся дверь, за которой всё ещё маячила фигура Кирилла. Он кому-то звонил. Скорее всего, маме. Жаловался, что его обидели злые тётки.
— Пойдёмте, — сказала я.
И впервые за три года я почувствовала, что дышу полной грудью.
Мы сидели в маленькой кофейне через дорогу от МФЦ. Инга Борисовна пила эспрессо — чёрный, без сахара, одним глотком, как лекарство. Я грела руки о большую чашку с капучино, но пить не могла.
Меня всё ещё трясло. Адреналин отпускал, и на смену ему приходила липкая, тошная слабость.
— Схема старая как мир, Лена, — сказала Инга Борисовна, отставляя чашку. — Но работает безотказно. Статья 36 Семейного кодекса РФ.
Она достала блокнот и начала рисовать.
— Имущество, полученное одним из супругов во время брака в дар, в порядке наследования или по иным безвозмездным сделкам, является его собственностью. Понимаете?
Я кивнула.
— То есть, если я куплю квартиру...
— Нет, — перебила она. — Если вы купите квартиру сейчас, пока штамп в паспорте, ваш Кирилл откусит ровно половину. Даже если деньги ваши. Суды будут долгие, нудные, и не факт, что вы докажете происхождение средств.
Она обвела ручкой слово «ДАР».
— Квартиру должна купить ваша мама. На своё имя. А на следующий день — подарить её вам. Договор дарения. Всё. С этого момента квартира только ваша. При разводе она не делится. Вообще.
— Но деньги... — я замялась. — Деньги на моём счете. Если я переведу их маме, Кирилл увидит. Скажет, что я вывела семейный бюджет.
— Снимайте наличные, — жёстко сказала Инга. — Сегодня же. Скажете, что потратили. Потеряли. У вас украли. Да что угодно. Главное — разорвать цепочку.
Я смотрела на эту женщину и не верила. Час назад мы были незнакомками. Сейчас она чертила план моего спасения на салфетке.
— Почему вы мне помогаете? — спросила я. — Вы же теряете время. Вам проще найти другого покупателя.
Инга Борисовна помолчала. Посмотрела в окно, где по серому асфальту Тольятти ветер гонял обёртки.
— У меня дочь была, — тихо сказала она. — Такая же... терпеливая. «Мама, он исправится», «Мама, у нас любовь».
Она замолчала. Жёсткая складка у рта стала глубже.
— В общем, нет у меня больше дочери. И квартиры той нет — муж отсудил и пропил. Так что считайте это... моим личным счётом к мирозданию.
Домой я вернулась через два часа. Замки были те же, но квартира казалась чужой. В прихожей стоял запах валерьянки и дешёвых сигарет — свекровь курила «Приму», когда нервничала.
Они сидели на кухне. Кирилл и Раиса Олеговна. Как два коршуна на ветке.
— Явилась, — сказала свекровь, не поворачивая головы. Она мешала ложечкой чай, ритмично звякая о стенки чашки. Дзынь-дзынь-дзынь. Этот звук всегда действовал мне на нервы.
Кирилл сидел, опустив голову в руки. Увидев меня, он вскочил.
— Ты где была?! Я маме всё рассказал! Как ты опозорила нас! Как сорвала сделку!
— Сядь, — сказала я. Странно, но страха не было. Было только желание помыться. Смыть с себя этот день, этот запах, этот брак.
— Ты мне не указывай! — взвизгнул он. — Мама, ты слышишь, как она разговаривает?
— Слышу, сынок, — Раиса Олеговна повернулась. Её маленькие глазки буравили меня. — Ленка, ты не дури. Кирилл сказал, ты деньги хочешь зажать. Не выйдет. Ты в браке. Всё пополам.
Она ударила ладонью по столу. Сухая старческая рука, но силы в ней было неожиданно много.
— Завтра идёте и покупаете квартиру. Оформляете как положено. Иначе я в суд подам! На алименты! Я пенсионерка, имею право!
Я смотрела на них и думала: как я жила с этим три года? Почему не видела? Почему терпела?
А ведь видела. И про «пополам», когда я плачу за всё. И про «мама лучше знает». И про то, как он пинал нашу кошку, когда думал, что я не вижу.
— Денег нет, — сказала я просто.
— В смысле?! — Кирилл побледнел.
— Я их сняла и отдала долг.
— Какой долг?!
— Старый. Брала на лечение отца. Ты же не знал, ты тогда в «творческом поиске» был.
Это была ложь. Деньги лежали в банковской ячейке, арендованной час назад. Но они поверили. Потому что в их мире денег всегда не хватало, и они исчезали быстро.
Кирилл осел на стул.
— Ты... ты всё профукала? Пять миллионов?
— Это были мои миллионы, Кирилл.
— Тварь! — заорала свекровь. — Вон из моего дома! Чтобы духу твоего здесь не было!
— Это съёмная квартира, Раиса Олеговна, — напомнила я. — И плачу за неё я.
— Плевать! — она вскочила, опрокинув стул. — Кирилл, выкини её вещи! Пусть катится к своим родителям!
Кирилл метнулся ко мне. В его глазах было бешенство загнанной крысы. Он замахнулся.
И тут я сделала то, чего не делала никогда.
Я достала телефон.
— Я веду трансляцию, — сказала я, поднимая камеру. — Прямой эфир в Инстаграм. У меня там триста подписчиков, немного, но все — наши коллеги и друзья. Поздоровайся, Кирилл.
Он замер с поднятой рукой. Посмотрел на экран. Увидел значок «LIVE».
Его лицо перекосило. Он боялся публичности больше огня. Одно дело — бить жену на кухне, другое — стать героем интернета.
— Выключи, — просипел он.
— Уйди с дороги. Я соберу вещи и уйду. Сама.
Я прошла в спальню. Руки не тряслись. Я сбрасывала одежду в чемодан комьями — платья, джинсы, бельё. Ноутбук. Документы.
Всё это время они стояли в коридоре и молчали. Свекровь только тяжело дышала, как старый паровоз.
Когда я вышла с чемоданом, Кирилл стоял у двери.
— Ты пожалеешь, — сказал он тихо. — Ты приползёшь. Ты никому не нужна, старая, бесплодная...
— 32 года — это не старость, Кирилл. А насчёт бесплодия... — я улыбнулась. — Я проверилась ещё раз месяц назад. У другого врача. Я здорова. Проблема была в тебе. Всегда в тебе.
Я увидела, как его глаза расширились. Удар достиг цели.
Я открыла дверь и вышла в подъезд. Захлопнула её за собой. Навсегда.
Следующий месяц прошёл как в тумане. Я жила у подруги на раскладушке. Спала по три часа. Работала как проклятая.
Мы провернули схему с Ингой Борисовной. Моя мама приехала из Самары, с трясущимися руками подписала договор купли-продажи. Инга сделала скидку — ровно на сумму госпошлин.
Через три дня мама оформила дарственную на меня.
Я держала в руках выписку из ЕГРН. «Собственник: Елена Викторовна...». Моя. Только моя. Никаких «совместно нажитого».
Потом был суд.
Кирилл пришёл с адвокатом — каким-то скользким типом в дешёвом костюме. Сам Кирилл выглядел помятым, небритым. Играл роль «страдающего мужа, которого бросила жестокая жена».
— Ваша честь, — вещал его адвокат. — Истица скрыла от раздела совместно нажитое имущество! Нам стало известно, что в период брака ею была приобретена квартира по адресу улица Мира, дом 14...
Кирилл сидел, победно ухмыляясь. Он провёл «расследование». Он выследил меня. Он знал, что я живу там.
Судья, уставшая женщина с высокой причёской, посмотрела на меня поверх очков.
— Истица, поясните.
Я молча достала документы.
— Ваша честь, квартира действительно приобретена. Но не мной. Моей матерью. И подарена мне. Вот договор дарения. Статья 36 Семейного кодекса.
Адвокат Кирилла схватил бумаги. Его лицо вытянулось. Он начал судорожно листать страницы, ища подвох.
— Но... но деньги! — вскочил Кирилл. — Она купила её на наши деньги! Она украла их из семьи!
— У вас есть доказательства, что деньги были ваши? — спросила судья. — Выписки со счетов? Переводы?
Кирилл открыл рот и закрыл. У него ничего не было. Он никогда не контролировал бюджет, только тратил. У него даже карты своей толком не было — пользовался моей дополнительной.
— Но это несправедливо! — заорал он. — Я муж! Я имею право!
— Вы имеете право сесть и помолчать, — оборвала судья. — В иске о разделе имущества — отказать. Брак расторгнуть.
Стук молотка.
Этот звук был лучше любой музыки. Лучше Мендельсона.
Кирилл выбежал из зала, не глядя на меня. Адвокат семенил следом, на ходу пряча бумаги в портфель.
Я вышла на улицу. Шёл мокрый снег — обычная погода для ноября в Тольятти. Но мне казалось, что светит солнце.
У входа стояла Инга Борисовна. Она курила тонкую сигарету.
— Ну как? — спросила она.
— Всё, — выдохнула я. — Отказали.
Она кивнула, выбросила окурок в урну.
— Поздравляю с новосельем, Лена.
— Спасибо. Инга Борисовна... вы спасли мне жизнь.
— Я просто продала квартиру, — она улыбнулась уголками губ. — Живите. И замки смените. На всякий случай.
Вечер. Я сижу на полу в своей квартире. Мебели почти нет — только матрас и коробки.
За окном горят огни Автозаводского района. Где-то там, в одной из панелек, бесится Кирилл. Где-то там курит «Приму» Раиса Олеговна, проклиная «неблагодарную невестку».
А здесь — тишина.
Никто не орёт. Никто не требует отчёт. Никто не говорит, что я «никто».
Я налила себе вина в кружку (бокалов ещё нет).
Звонок. Телефон на полу засветился. «Кирилл».
Я смотрела на экран. 14 пропущенных за час. Потом пойдут смс с угрозами. Потом с мольбами. Потом снова угрозы.
Я знаю этот цикл наизусть.
Я взяла телефон. Нажала «Заблокировать». Потом зашла в настройки и сменила номер. Симку вынула и сломала пополам.
Щёлк.
Маленький кусочек пластика упал на ламинат.
Я сделала глоток вина. Оно было кислым, дешёвым, но вкуснее я ничего не пила.
В дверь позвонили. Я вздрогнула. Сердце по привычке ухнуло в пятки. Неужели он?
Я подошла к двери. Посмотрела в глазок.
Там стоял курьер с пиццей.
— Доставка! — крикнул он.
Я открыла. Расплатилась.
— Приятного аппетита! — улыбнулся парень.
— Спасибо, — сказала я.
Я закрыла дверь. Щёлкнул замок. Один оборот. Второй.
Я села на матрас, открыла коробку с пиццей. Горячая. С грибами, как я люблю. Кирилл грибы ненавидел, поэтому мы их никогда не заказывали.
Я откусила кусок.
В квартире было тихо. Пусто. Одиноко?
Нет.
Свободно.
Знаете, говорят, что счастье любит тишину. Не знаю насчёт счастья. Но свобода точно любит тишину. И закрытые двери. И свой собственный угол, где ты — хозяйка, а не «кошелёк на ножках».
Я доела пиццу, выключила свет и легла спать. Впервые за три года мне не снилось, что я бегу и не могу убежать.
Мне ничего не снилось. Я просто спала.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
