— Убери это немедленно и закрой сумку! — голос матери хлестнул по ушам, как мокрое полотенце.
Она стояла в дверях кухни, прямая и неестественно бледная, сжимая в руках пачку поминальных свечей так, будто это были патроны.
— Посмотри на неё, мам, — я намеренно ткнула пальцем в светящийся экран дешевого смартфона, найденного в двойном дне папиного портфеля.
— Посмотри на этот ситцевый халат, на эти немытые чашки на заднем плане. Это она, та самая «сверхнормативная работа», из-за которой он не пришел на мой юбилей?
— Не смей, — прошипела она, подходя ближе. От неё пахло ладаном и дорогим кремом для лица. — Твой отец был святым человеком. А это... это просто чья-то злая шутка. Грязь, которую ты сама хочешь найти.
— Грязь? — я нервно рассмеялась, чувствуя, как под ногти забивается пыль из распотрошенного кожаного нутра портфеля.
— Тут сотни снимков. Он снимал, как она спит, как она развешивает его рубашки. Он хранил здесь мои рисунки, которые ты «случайно» выбросила десять лет назад. Он носил их к ней, мам! В ту квартиру, где его не заставляли носить галстук и пить витамины по расписанию.
Я коснулась холодного стекла. На фото девочка лет десяти с папиным упрямым подбородком прижимала к себе облезлого кота. В её взгляде было столько спокойного права на этого мужчину, сколько у меня не было с самого детства.
Старый портфель на столе пах табаком «Капитан Блэк» и чем-то кислым, архивным. Папа перестал дышать в большой комнате всего несколько часов назад, но его присутствие здесь, на кухне, стало невыносимым именно сейчас, когда я вскрыла этот цифровой нарыв.
— Я знала, Лена, — вдруг тихо сказала мать, и её плечи, обтянутые безупречным черным шелком, внезапно опали. — Я всё знала. С того самого дня, когда нашла в его кармане чек из магазина игрушек. Он купил тогда розового медведя, а ты в тот год просила велосипед.
— И ты молчала? — я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Ты ела с ним один хлеб, спала в одной постели и делала вид, что мы идеальная семья из рекламы майонеза? Сколько стоило твоё благородство?
— Оно стоило мне жизни, — мама медленно села на стул, методично разглаживая скатерть ладонью. — Ты строила из него памятник, а я фасад. Мы обе не давали ему дышать. А та, в халате... она просто давала ему быть слабым. Неудачником. Человеком, у которого может болеть голова или не быть денег.
В дверь позвонили. Коротко, неуверенно. На пороге стояла женщина из телефона. В черном пальто, которое жало ей в пройме, с лицом, серым от невыплаканных слез. Пахло от неё дождем и дешевым кондиционером для белья.
— Я пришла за телефоном, — её голос треснул, как старая пластинка. — Он просил, чтобы я забрала его сразу. Чтобы вы не нашли. Чтобы не было больно.
— Больно? — я шагнула вперед, загораживая проход. — Вы опоздали. Мы уже вскрыли его «смету на ремонт». Скажите, а каково это делить мужчину по графику? Ждать, когда законная жена отпустит его к вам «на совещание»?
Гостья посмотрела на меня, не с вызовом, а с какой-то изматывающей жалостью.
— Крошки с вашего стола были слаще всего вашего пирога, Леночка. Он хранил ваши рисунки у меня, потому что вы бы их сочли «хламом». Он включал мне записи ваших разговоров. Я знала, когда ты вышла замуж, когда плакала в трубку после развода. Он переживал за вас каждую минуту, которую проводил со мной.
— Уходите, — мама поднялась, её голос снова стал стальным. — Забирайте этот кусок пластика и исчезните.
Женщина взяла смартфон, бережно спрятала его в сумку и обернулась уже у лифта:
— Он всегда говорил, что у тебя, Лена, его характер. Такой же слепой в своей правоте. Ему было страшно, что ты его проклянешь. А он просто хотел, чтобы его любили любым, а не только «главой семьи» с безупречной репутацией.
Она ушла, а тишина в коридоре стала густой, как кисель. Я вернулась на кухню. На столе стояла папина любимая чашка. С отбитой ручкой, со старой трещиной, в которой застрял темный налет.
Он никогда не разрешал её выбрасывать. Говорил: «Трещина это знак того, что вещь жила, Ленок. Целые вещи — они мертвые, они для витрин».
Я села на пол, прижавшись спиной к холодному холодильнику, и впервые за этот бесконечный вечер зарыдала. Не по отцу, которого больше нет. А по тому человеку, которого я, оказывается, никогда не знала.
Снег за окном укрывал город ровным белым слоем. Под ним не было видно ни грязи, ни разбитого асфальта, ни чужих тайн. Всё казалось чистым и правильным.
Но я знала, что там, внизу, под этой белизной, пульсирует настоящая, исковерканная жизнь. И в ней гораздо больше правды, чем в любом самом красивом покое.
А вы бы смогли смотреть в глаза человеку, зная, что всё ваше «счастливое детство» было лишь спектаклем, который он играл ради вашего спокойствия?🤔
Здесь Вы можете поддержать автора чашечкой кофе.☺️