Холодный неоновый свет операционной заливал кафельные стены, отражаясь в хромированных поверхностях приборов. Ритмичный, почти гипнотический писк кардиомонитора ускорял свой темп, но руки профессора Виктора Николаевича Рогова двигались с пугающим, машинным спокойствием.
— Зажим. Коагулятор. Шьем, — бросал он короткие, рубленые фразы сквозь маску.
Ему было пятьдесят пять, и в операционной он чувствовал себя абсолютным, непререкаемым божеством. Только что он закончил сложнейшую пластику митрального клапана, которую во всем краевом центре, кроме него, рискнули бы сделать от силы два хирурга. И оба, скорее всего, отправили бы пациента на тот свет. А Рогов — вытащил. Как вытаскивал сотни других.
Он вышел в предоперационную, стянул с лица влажную маску, бросил в пластиковый контейнер окровавленные перчатки. Тщательно, до скрипа вымыл руки с дезраствором. Вытерев их жестким бумажным полотенцем, Виктор привычным жестом застегнул на левом запястье тяжелые швейцарские часы. Холодный металл приятно остудил кожу. Эти часы стоили как хорошая однокомнатная квартира на окраине города — скромное напоминание о том, что он больше не тот нищий ординатор из девяностых, который перебивался макаронами.
По пути в свой кабинет он наткнулся на женщину. Она дежурила под дверями ординаторской, кажется, вторые сутки. Помятая одежда, красные, опухшие от бессонницы и слез глаза. Увидев Рогова, она бросилась к нему, хватая за рукав белоснежного халата.
— Виктор Николаевич! Умоляю вас! Посмотрите снимки Антошки еще раз! Ну должна же быть квота, вы же сами говорили, что шанс есть, если в Москву… Умоляю!
Рогов аккуратно, но непреклонно отцепил ее пальцы от дорогой ткани. Его лицо не дрогнуло. Ни единым мускулом. За долгие годы в кардиохирургии он научился выжигать в себе эмпатию каленым железом. Эмоции за операционным столом — это дрогнувший скальпель. Дрогнувший скальпель — это тpyп.
— Мария Васильевна, — голос Рогова звучал ровно, как зачитанный приговор. — Я хирург, а не Господь Бог. Я не творю чудеса, я оперирую физиологию. У вашего сына легочная гипертензия несовместимой с хирургическим вмешательством стадии. Статистика против нас. Транспортировку в Москву он не перенесет. Мы оказываем всю необходимую поддерживающую терапию. Пожалуйста, идите в палату, ему сейчас нужно спокойствие, а не ваши истерики.
Он прошел мимо, оставив женщину беззвучно оседать на больничную банкетку. Внутри у него ничего не шевельнулось. Это была просто работа. Закон больших чисел.
В своем кабинете — просторном, с панорамным окном и мебелью из темного дерева — Рогов подошел к кофемашине. Жужжание перемалываемых зерен совпало с вибрацией мобильного телефона на столе. Виктор нажал кнопку громкой связи.
— Виктор Николаевич? Приветствую. Это Зимин, Минздрав.
Рогов мгновенно cобрался и выпрямился, хотя в кабинете никого не было. Зимин был человеком, решающим судьбы федеральных медицинских центров.
— Добрый день, Аркадий Петрович.
— Буду краток, Витя. Твоя кандидатура утверждена на самом верху. Через месяц ждем тебя в Москве. Завотделением в центре Бакулева. Приказ на подписи у министра. Ключи от служебной квартиры на Кутузовском уже у меня в сейфе. Готовь преемника и пакуй чемоданы. Поздравляю.
— Спасибо, Аркадий Петрович. Не подведу.
Связь оборвалась. Виктор оперся руками о столешницу, тяжело выдохнул и закрыл глаза. Вот оно. Вершина. Олимп. Он шел к этому всю жизнь, карабкаясь по чужим костям, по собственным нервам, по разрушенным отношениям. Он доказал всем. Доказал себе.
Через десять минут идиллию прервал стук в дверь. В кабинет без спроса ввалился его друг, Олег Сафонов — тучный, вечно потеющий чиновник, с которым Виктор когда-то учился на одном курсе. Сафонов медицину давно забросил, зато виртуозно жонглировал бюджетами, тендерами и статистикой.
— Витюша, сидишь? Празднуешь уже, поди? — Сафонов плюхнулся в кожаное кресло для посетителей, вытирая багровый лоб платком. — Слышал, слышал. Москва тебя забирает. Рад за тебя, брат, искренне. Но у меня к тебе маленькая, так сказать, дембельская просьба.
— Что стряслось, Олег? — Рогов отпил эспрессо, поморщившись от горечи.
— Да геморрой у нас тут нарисовался по линии опеки. Привезли по скорой из детдома девочку. Шесть лет. Врожденный порок, полная декомпенсация, там букет такой, что читать страшно. Девочка сирота. Опека уже на ушах, трясут бумажками.
— И в чем проблема? Переводите в кардиореанимацию, готовьте протокол, — сухо ответил Виктор.
— Проблема в том, Витя, что она... практически тpyп, — Сафонов подался вперед, понизив голос. — Не сегодня, так завтра. И если она откинется у нас в реанимации, да еще и сирота — это прокурорская проверка, это комиссия из Минздрава. Мне перед концом квартала детская смертность в статистике, как серпом по одному месту. А тебе, перед самым твоим переводом в столицу, тем более скандалы не нужны. Одно пятно — и Зимин твой приказ в шредер пустит.
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты, как наш главный светило и непререкаемый авторитет, спустился сейчас в интенсивную терапию, посмотрел ее для проформы и официально, своей железобетонной подписью, закрыл вопрос. Пишешь в карте: «Неоперабельна. Риск летальности 99%. Рекомендована исключительно паллиативная помощь». Опека бумагу заберет, мы переведем ее в хоспис, и пусть она там тихонько, без порчи наших показателей... ну, ты понял. Сделаешь?
Виктор посмотрел на свои дорогие часы. Он только что заказал столик в хорошем ресторане — нужно было отметить новость из Москвы.
— Ладно, — бросил он, накидывая халат. — Пошли твою опеку в пятую палату. Гляну и подпишу.
Коридоры отделения интенсивной терапии пахли кварцем, хлоркой и человеческим страхом. Рогов шел привычным, размашистым шагом. У дверей пятой палаты переминалась с ноги на ногу уставшая, серая женщина лет пятидесяти в дешевом пуховике — социальный работник. В руках она нервно теребила пухлую пластиковую папку с надписью «Личное дело».
— Вы к Смирновой? — спросила она, заискивающе заглядывая в глаза хирургу. — Виктор Николаевич, я из опеки. Нам бы бумагу от вас... Детдом не может ее держать с таким диагнозом, а хоспис без вашего заключения не берет.
Она поспешила следом за хирургом в палату. Аппараты искусственной вентиляции легко шипели. На огромной для нее взрослой больничной койке лежала маленькая, истощенная девочка. Кожа отдавала синевой — классический цианоз. Губы почти черные от нехватки кислорода. Она спала под действием седативных препаратов, ее маленькая грудная клетка вздымалась с тяжелым, прерывистым усилием.
Женщина-соцработник тяжело вздохнула, глядя на спящего ребенка, и заговорила тихим, надломленным голосом:
— Жалко ее до слез, Виктор Николаевич... Она ведь у нас с самого младенчества. Всегда слабенькая была, болезненная. Детки на прогулке носятся, в догонялки играют, а она пробежит два метра — и вся синяя станет, дышит как рыбка на берегу. Сядет на скамеечку и просто смотрит на остальных. Воспитатели с ней как с хрустальной вазой носились, таблетками по часам кормили. Но она, знаете, такая терпеливая и светлая девочка. Сидит себе в уголочке, рисует или книжки листает, никогда не плачет. Мы все поражались, как она вообще с таким страшным диагнозом живет и за жизнь цепляется. Вроде даже окрепла немного в последний год, щечки появились...
Женщина шмыгнула носом, нервно комкая в руках край своей дешевой куртки.
— А три недели назад подхватила вирус. Обычная простуда, казалось бы, полгруппы переболело и забыло. А у нее дало тяжелейшее осложнение на легкие. Для ее измученного сердечка это стало последней каплей. Сначала просто задыхаться стала сильно, потом в обморок упала прямо в столовой. Скорая забрала, и всё — с тех пор она уже не вставала. Угасает на глазах, бедненькая. Местные врачи сказали, что предел настал, декомпенсация. Вот теперь только в хоспис, доживать...
Рогов слушал эту сентиментальную тираду с привычным, глухим раздражением. За годы практики он выработал непробиваемый иммунитет к чужим слезам и трагедиям. Ему не нужны были эти слезливые истории сирот, ему нужна была только сухая физиология, цифры и снимки. Лирика лишь отнимала драгоценное время.
— Давайте ваши документы, — сухо процедил Рогов, обрывая женщину на полуслове, и требовательно протянул руку.
Он взял из рук соцработника пухлую пластиковую папку и открыл медицинскую карту.
Диагноз: Комплекс Эйзенменгера. Дефект межжелудочковой перегородки с тяжелой легочной гипертензией.
Виктор хмыкнул. Случай действительно был дрянной. Порок, запущенный до такой степени, что сосуды легких уже склерозировались. В Европе за такое, может, и взялись бы с прицелом на пересадку комплекса «сердце-легкие», но здесь, в России, без родных, без сумасшедших денег... Сафонов был прав. Это паллиатив. Без вариантов.
Он машинально перевернул страницу, чтобы найти бланк согласия. Взгляд скользнул по копиям документов из личного дела сироты. Рогов собирался уже закрыть папку, как вдруг его пальцы замерли. Взгляд зацепился за несколько строчек на дешевой ксерокопии.
В груди у великого хирурга внезапно стало холодно, словно туда плеснули жидкого азота. Дыхание перехватило. Стерильный белый свет реанимационной палаты вдруг померк, превратившись в узкий, пульсирующий туннель.
Папка выскользнула из его ослабевших рук и с глухим шлепком упала на больничный линолеум. Листы рассыпались веером.
— Виктор Николаевич? Вам плохо? — Голос соцработницы прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Она испуганно суетилась на полу, торопливо собирая рассыпанные бумаги.
Рогов тяжело осел на край пустующей соседней койки. Грудь сдавило так, будто на нее положили бетонную плиту. Он почувствовал, как начинает мелко, предательски подрагивать левое веко, а по спине катится холодная капля пота.
— Дайте... дайте сюда, — хрипло, не своим голосом скомандовал он.
Виктор буквально вырвал пластиковый скоросшиватель из рук опешившей женщины. Он лихорадочно начал перебирать листы. Вчитывался в медицинские заключения, в даты, в сухие протоколы. С каждой новой прочитанной строчкой его лицо становилось все белее, приобретая цвет медицинского халата.
Монитор рядом с койкой девочки жалобно пискнул, фиксируя очередное падение сатурации кислорода в ее слабеющей крови. Но Рогов смотрел только в бумаги.
— Доктор... — Соцработница робко переступила с ноги на ногу. — Мне сказали, вы должны подписать отказ от хирургического вмешательства. О переводе на паллиатив. Вы будете подписывать?
Виктор медленно поднял на нее глаза. В них плескался первобытный, животный ужас. Он посмотрел на задыхающуюся на огромной койке девочку. Затем перевел взгляд на свои руки — руки хирурга от Бога, спасшие тысячи жизней. Эти руки сейчас дрожали.
В голове, словно заезженная пластинка, крутилась спасительная мантра, которую он вдалбливал себе десятилетиями: «Ты хирург. Ты ученый. Эмоции убивают. Закон больших чисел: пожертвуй одним безнадежным, чтобы завтра в Москве спасти сотни перспективных».
Он глубоко вдохнул стерильный больничный воздух. Сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном.
— Давайте ручку, — глухо произнес он.
Взял бланк. Размашисто, стараясь не смотреть на тяжело дышащую пациентку, вывел свой фирменный, непререкаемый росчерк. Рядом припечатал:
«Хирургическое вмешательство нецелесообразно. Риск интраоперационной летальности 99%. Показана паллиативная терапия».
Соцработница с облегчением выдохнула, словно сбросила с плеч мешок с цементом.
— Спасибо вам, Виктор Николаевич. А то детдом с нас живых не слезает... Завтра утром организуем перевозку в хоспис. Пусть ангелочек хоть уйдет без боли.
Рогов ничего не ответил. Он развернулся на каблуках дорогих итальянских туфель и вышел из палаты, шагая так, словно его вели на расстрел.
На улице стоял злой, кусачий январский мороз. Ветер швырял в лицо ледяную крошку, но Рогов не чувствовал холода. Он подошел к своему черному глянцевому внедорожнику. Салон встретил его запахом дорогой кожи и мягким теплом — мотор, запущенный заранее с брелока, благородно урчал.
На приборной панели высветилось время: 20:15. Через сорок минут его ждал столик в ресторане премиум-класса.
Принято, братик! Логичное замечание. Московскому чиновнику из министерства вообще не с руки звонить по поводу какой-то региональной сироты — это чисто местная возня главврача Олега Сафонова, который трясется за свою статистику. И подтверждение встречи добавит реализма: они только планируют пересечься.
Вот переработанный фрагмент:
Телефон в кармане пальто завибрировал. На экране высветилось: «Олег Сафонов».
Виктор нажал кнопку ответа по громкой связи.
— Витюша, ну что? — раздался из динамиков бодрый, с легкой одышкой голос главврача. — Мне из опеки только что отзвонились, сказали, бумагу ты им отдал. Спасибо, брат, удружил. Снял камень с души, а то мне эта статистика перед концом квартала поперек горла стояла.
— Да. Подписал, — выдавил из себя Рогов. Его голос звучал так, будто он наглотался битого стекла.
— Эй, ты чего голос такой похоронный сделал? Случилось чего? — тон Сафонова слегка напрягся.
— Нет. Ничего не случилось.
— Да ладно тебе, Вить, не парься! — хмыкнул Олег. — Жалко, понятно, но это же безнадега, детдомовка. Система, брат, всех не спасешь. Ты о живых думай, о будущем, о Москве своей! Ладно, я чего звоню-то — обмывать то будем. Ресторан в силе?
— В силе, — глухо ответил Виктор.
— Ну вот и отлично. Подтягивайся к девяти, обмоем твой приказ и переезд! Давай, до встречи.
— Хорошо, — коротко бросил Виктор и сбросил вызов.
В машине повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь мерным шуршанием «дворников», смахивающих мокрый снег с лобового стекла. Рогов сидел неподвижно, вцепившись побелевшими пальцами в руль.
Именно здесь, в спасительной тишине теплого салона, дамбу, которую он выстроил в своем сознании, окончательно прорвало. То, что он прочитал в палате, обрушилось на него лавиной, затапливая салон.
Виктор открыл глаза. Дышать было невыносимо тяжело.
— Я всё сделал правильно!!! — вдруг закричал он, обращаясь к пустому пассажирскому сиденью. Голос дрожал. — Я всё сделал правильно...
Он решительно перевел селектор коробки передач в положение «Drive». Мощный внедорожник плавно тронулся с места, выезжая с парковки клиники на заснеженный проспект...
Оставшись наедине с собой в глухой тишине теплого салона, он никак не мог выкинуть из головы то, что только что увидел в реанимации — личное дело сироты и сухие анкетные данные её покойной матери.
Он закрыл глаза, и перед ним снова вспыхнули строчки из той дешевой ксерокопии.
«Смирнова А.В., инвалидность с детства. Диагноз: Комплекс Эйзенменгера. Дефект межжелудочковой перегородки».
Все размеры дефекта, которые он машинально просканировал в медкарте, совпадали до миллиметра с тем самым диагнозом, который он знал наизусть. Вопреки всем медицинским прогнозам и безжалостной системе детдомов, эта женщина с таким тяжелейшим пороком сердца как-то цеплялась за жизнь и выросла.
Но самым страшным было другое. Копия обменной карты беременной. Поперек листа стояла жирная красная печать консилиума:
«Пролонгирование беременности категорически противопоказано. Риск материнской смертности 100%». А прямо под ней, синей ручкой, кривым, но твердым почерком пациентки было написано: «От прерывания беременности по медицинским показаниям отказываюсь. О последствиях предупреждена».
Она знала. Врачи пугали ее неминуемой смертью, умоляли сделать аборт, но она пошла до конца.
А затем перед глазами Рогова всплыл 1988 год.
Запутанные коридоры обшарпанного роддома. Лицо его жены, Лены, белое как мел, залитое слезами.
За окном мела колючая, злая апрельская пурга. В тесной ординаторской воняло дешевым табаком и спиртом. Виктору был тридцать один год. Он не спал третьи сутки, его глаза покраснели от недосыпа, а в кармане халата лежала ровно одна смятая купюра, которой едва хватило бы на пачку сигарет и буханку хлеба.
Напротив него, скорчившись на продавленном диване, сидела его жена, Лена. Ей было двадцать три. Она прижимала к груди туго спеленутый, крошечный сверток, из которого доносилось слабое, хриплое дыхание. Лицо Лены было белым как мел, по щекам текли беззвучные слезы, оставляя мокрые дорожки на коже.
— Витя... Витенька, ну как же так? — шептала она, раскачиваясь из стороны в сторону. — Заведующая сказала... порок. Сказала, нужна операция, квоты ждать годами... Витя, ты же врач, ты же кардиолог! Скажи, что они ошибаются!
Виктор стоял у окна, скрестив руки на груди. Он чувствовал не жалость, а глухое, липкое раздражение. И страх. Страх того, что его жизнь, которая только-только начала выруливать на взлетную полосу, сейчас рухнет в пропасть бесконечных больничных очередей, инвалидных колясок и ночных приступов удушья.
— Лена, прекрати истерику, — его голос звучал металлически жестко. Он сам поразился этой жесткости, но отступать было некуда. — Никто не ошибается. Я сам смотрел УЗИ и ЭХО. Там огромный дефект, легочная артерия уже перегружена. Это синдром Эйзенменгера.
— И что? Что это значит?! — Лена подняла на него глаза, полные дикой животной мольбы.
— Это значит, Лена, что она — не жилец. — Слова падали тяжело, как камни в пустой колодец. — Три года. Максимум пять. И эти пять лет она проведет в синеве, задыхаясь от каждого шага. Ты бросишь институт. Я работаю по тридцать шесть часов подряд в отделении! Если я буду приходить домой и слушать, как она синеет, у меня начнут дрожать руки! Я перестану оперировать, меня вышвырнут из хирургии. Мы сгнием в нищете, понимаешь?!
— Это наш ребенок, Витя! Наша Анечка! — Лена закричала, прижимая сверток крепче, словно пытаясь спрятать его от собственного отца.
Рогов шагнул к ней, нависая сверху. В его глазах был только голый, животный прагматизм.
— Это не ребенок, Лена. Это генетический брак. Ошибка природы. Если мы ее заберем, мы сломаем не одну жизнь, а три. Мы молодые. Мы родим здорового. Через год, через два. А сейчас мы пишем отказ. Государство о ней позаботится. Там есть специализированные дома ребенка, там врачи. Ей там будет лучше.
— Я не отдам ее... Я не подпишу... — мотала головой Лена, рыдая так, что ей не хватало воздуха.
Виктор схватил ее за плечи, больно сжав пальцы.
— Подпишешь. Или я уйду. Прямо сейчас. И останешься с ней одна, в своей общаге, без копейки денег.
Он наклонился к самому ее лицу, чеканя каждое слово:
— И слушай меня внимательно. Оформляешь всё как я кажу. Я уже договрился. Пишешь свою девичью фамилию — Смирнова. Моей фамилии в этих бумагах быть не должно. Мне этот крест в биографии не нужен. Поняла? Выбирай.
Лена посмотрела в его глаза и поняла — он уйдет. В нем не было ни капли любви в этот момент. Только холодный рассудок и животный страх за свою карьеру.
Она сломалась. Как ломается сухая ветка под сапогом. Взяла ручку, выданную дежурной медсестрой, и дрожащей рукой, оставляя кляксы от падающих слез, поставила подпись на бланке отказа.
В ту ночь Виктор Рогов навсегда убил в себе отца. И окончательно стал тем самым «Богом от хирургии». Здоровых детей они с Леной так и не родили. Через три года она начала пить, пытаясь заглушить сны, в которых плакала оставленная девочка. Еще через два они развелись. Рогов слышал, что Лена замерзла пьяная где-то на остановке в спальном районе. Он даже не поехал на похороны — у него был доклад на симпозиуме в Москве. Он вычеркнул этот эпизод из памяти, зацементировал его тысячами спасенных чужих жизней.
Виктор резко открыл глаза. Дышать в прогретом салоне внедорожника стало невыносимо тяжело.
Иллюзий больше не оставалось. Математика сошлась. Женщина из медицинской папки — Смирнова Анна Викторовна — героиня, расплатившаяся собственной кровью за право дать жизнь ребенку, была его дочерью. Той самой Анечкой, которую он вычеркнул из своей идеальной биографии.
Он заставил жену отказаться от нее ради своей карьеры. А теперь, спустя двадцать четыре года, своими же руками хладнокровно подписал смертный приговор ее девочке — своей единственной родной внучке. Расплатился ее жизнью за свою трусость во второй раз.
— Я всё сделал правильно!!! — вдруг закричал он, обращаясь к пустому пассажирскому сиденью. Голос сорвался, превратившись в жалкий хрип. — Я всё сделал правильно...
Он решительно перевел селектор коробки передач в положение «Drive». Мощный внедорожник плавно тронулся с места, выезжая с парковки клиники на заснеженный проспект.
Впереди ждал ресторан.
Впереди ждала Москва, власть, успех и слава.
Впереди ждала идеальная жизнь.
Внедорожник набирал скорость, растворяясь в огнях вечернего города.
Прошел ровно год.
За панорамными окнами просторной светлой квартиры падал крупный, пушистый декабрьский снег. Квартира дышала уютом и спокойствием.
Виктор стоял у дорогой кофемашины, ожидая, пока в фарфоровую чашку нальется терпкий эспрессо. На нем был мягкий кашемировый кардиган. Лицо выглядело удивительно умиротворенным — исчезла та вечная, струнная напряженность в скулах, сопровождавшая его долгие годы. Он бросил взгляд на светящийся экран смартфона. Календарь показывал точную дату.
Ровно год. Ровно год назад он сидел в своем заведенном внедорожнике посреди замерзающего города и делал главный выбор в своей жизни.
Виктор взял чашку, сделал неспешный глоток горячего кофе и удовлетворенно прикрыл глаза.
«Да, я всё сделал правильно тогда, — пронеслась в голове спокойная, взвешенная мысль. — Это было единственно верное решение».
— Деда! — раздался звонкий, еще немного заспанный детский голос.
Из глубины коридора послышался быстрый топот босых ног по паркету.
В кухню влетела взлохмаченная девочка в уютной теплой пижаме. На щеках играл здоровый, яркий румянец. Она с разбегу бросилась Виктору на шею, уткнувшись теплым носом ему в плечо.
— Деда, а мы будем завтракать? Я так есть хочу! — затараторила она, крепко обнимая его руками.
В этот момент ворот ее пижамной кофточки слегка съехал в сторону. На детской груди, прямо по центру, виднелся ровный, бледнеющий вертикальный шрам от стернотомии.
Виктор крепко обнял ее, вдыхая мягкий запах сна и детского шампуня, и воспоминания сами накрыли его с головой.
Он помнил ту поездку в ресторан так отчетливо, словно это было вчера. Помнил, как гнал внедорожник по обледенелому проспекту. Как мерный стук «дворников» внезапно начал звучать в его голове как писк кардиомонитора той задыхающейся девочки. Помнил, как на подъезде к мосту его накрыло такой волной удушающей, черной вины, что он перестал видеть дорогу.
Он тогда ударил по тормозам так, что тяжелую машину занесло. Внедорожник юзом протащило по встречке, чудом никого не задев, и развернуло на сто восемьдесят градусов. Под оглушительный гудок встречной фуры Виктор до хруста вжал педаль газа в пол и полетел обратно к клинике, нарушая все мыслимые правила дорожного движения.
В тот вечер он ворвался в реанимацию как безумец. Своим авторитетом, угрозами и криком заставил бледного дежурного анестезиолога развернуть операционную. Он пошел на должностное преступление. Десять часов ада под слепящими лампами. Он выкраивал заплату на маленьком сердце, вырывая жизнь внучки у смерти на одних инстинктах и молитвах, в которые никогда раньше не верил.
Утром грянул скандал, равных которому край не видел. Никакого НИИ, никакой должности и служебной трешки на Кутузовском проспекте не случилось. Столичный чиновник просто заблокировал его номер. Сафонов рвал и метал, уволив Виктора по статье в двадцать четыре часа.
Лицензию на хирургию аннулировали навсегда...
Свою элитную квартиру в центре он продал, чтобы оплатить Анечке долгий курс реабилитации и лучшие иностранные препараты. А себе купил вот эту — просторную, хорошую квартиру в зеленом спальном районе, оформив опекунство.
— Моя ты умница, Анюта, — тепло улыбнулся он, возвращаясь в реальность. — Садись за стол. Я твои любимые сырники испек, сейчас чай с малиной налью.
Теперь бывший «хирургический бог» Виктор Николаевич Рогов работал простым кардиологом-диагностом в хорошем частном медцентре неподалеку от дома. Он больше не резал. Он делал УЗИ, назначал таблетки и получал зарплату, которая была в десять раз меньше его былых доходов.
Бывшие коллеги из «элиты» вычеркнули его из записных книжек. Он потерял успешный успех, статус небожителя и возможность войти в историю медицины.
Но сейчас, наливая чай своей внучке, глядя, как она счастливо болтает ногами под столом, Виктор снова сделал глоток кофе и улыбнулся. Он действительно всё сделал правильно. Впервые за пятьдесят пять лет он чувствовал себя по-настоящему свободным и живым человеком.
