После не так давно прочитанной и оставившей очень яркие впечатления "Обыкновенной истории" к морским наблюдениям русского классика.
В предисловии краткая биография писателя к моменту, когда сорокалетний кабинетный чиновник получает шанс поучаствовать в кругосветном плавании.
Начало с открытого письма о стереотипах и мотивации.
"Одна старушка всё грустно качала головой, глядя на меня, и упрашивала ехать "лучше сухим путем кругом света"".
Романтические мечты детства и юности.
"...хочу в Бразилию, в Индию, хочу туда, где солнце из камня вызывает жизнь и тут же рядом превращает в камень всё, чего коснется своим огнем; где человек, как праотец наш, рвет несеянный плод, где рыщет лев, пресмыкается змей, где царствует вечное лето, - туда, в светлые чертоги Божьего мира, где природа, как баядерка, дышит сладострастием, где душно, страшно и обаятельно жить, где обессиленная фантазия немеет перед готовым созданием, где глаза не устанут смотреть, а сердце биться".
Путешествие начинается за несколько лет до нападения на Россию сборной европейской сволочи.
Главный образ путешествия - назойливый английский купец.
Погружение в моряцкую логику: свистят всех наверх, это когда есть авральная работа, а авральная работа значит, что зовут всех наверх.
Первым командиром "Паллады" был Нахимов.
Завидное отсутствие морской болезни у автора, первые впечатления от похода.
"Такой ловкости и цепкости, какою обладает матрос вообще, а Фаддеев в особенности, встретишь разве в кошке".
Холодная и дождливая октябрьская погода.
"Фрегат, со скрипом и стоном, переваливался с волны на волну; берег, в виду которого шли мы, зарылся в туманах".
Приговор автора парусникам - сложность, ненадёжность, неконтролируемость, непредвиденеые риски и общая несопоставимость с паровыми судами.
Невозможность зайти в пролив дольше недели.
"Разве я не вечный путешественник, как и всякий, у кого нет семьи и постоянного угла, "домашнего очага", как говорили в старых романах? Тот уезжает, у кого есть всё это. А прочие век свой живут на станциях. Поэтому я только и выехал, а не уехал".
Впечатления об Англии: уродливая Темза, кишащая торговой активностью, всенародные до смешного помпезные похороны Веллингтона, наблюдения за горожанами, научные и художественные артефакты, роскошь магазинов, примитивная кухня, картина суеты и движения, колорит дыма, угля, пара и копоти.
А главное воспоминание почти домашнее, родное - тихая всенощная рождественская православная служба на фрегате.
Ироническое сравнение упорядоченного образа жизни английского джентльмена с неспешным бытом провинциального русского барина.
Январская Атлантика - холод, всё усиливающиеся волны, качка, невозможность удержаться в каюте, полёты по ней предметов и самого автора.
"Время идет медленно: его измеряешь не часами, а ровными, тяжелыми размахами судна и глухими ударами волн в бока и корму. Это не тихое чувство покорности, а чистая злоба, которая пожирает вас, портит кровь, печень, желудок, раздражает желчь. Во рту сухо, язык горит. Нет ни аппетита, ни сна; ешь, чтоб как-нибудь наполнить праздное время и пустой желудок. Не спишь, потому что не хочется спать, а забываешься от утомления в полудремоте...".
Неукротимые матросы ("младенец с исполинскими кулаками") и невозмутимые офицеры, томительные сутки шторма, несчастье тех, кого вдобавок к остальным страданиям, донимает морская болезнь.
Остров Мадейра - солнечный, ленивый, красочный. Паланкины, тропические фрукты, вездесущие англичане.
"Кажется, ни за что не умрешь в этом целебном, полном неги воздухе, в теплой атмосфере, то есть не умрешь от болезни, а от старости разве, и то когда заживешь чужой век".
Восторг вечного тропического лета и контрастом воспоминания о чухонском пейзаже, чужие звёзды.
"Выйдешь из каюты на полчаса дохнуть ночным воздухом и простоишь в онемении два - три часа, не отрывая глаз от неба, разве глаза невольно сами сомкнутся от усталости".
Впервые увиденное по-настоящему синее море, сонный быт выжженных солнцем островов Зелёного Мыса.
"Мулаты не совсем нравятся мне. Уж если быть черным, так черным как уголь, чтоб кожа лоснилась, как хорошо вычищенный сапог. В этом есть если не красота, так оригинальность".
Движение в штиль, пересечение экватора, знойная Масленица.
Несколько страниц пейзажных восторгов, подытоженные: "Берите же, любезный друг, свою лиру, свою палитру, свой роскошный, как эти небеса, язык, язык богов, которым только и можно говорить о здешней природе, и спешите сюда, - а я винюсь в своем бессилии и умолкаю".
Новый шторм, морские птицы и Капская колония - со следами вытеснения голландцев англичанами. Капштадт - запоминающиеся горы и ботанический сад. Английский доктор, жалующийся на системные алкоголизм и дебоши соотечественников в колониях.
""Да он жид, господа! - сказал вдруг один из наших товарищей. Жид - какая догадка!".
Обзор истории колонии с проанглийски расставленными акцентами, упоминаются организовавшие новую колонию, подальше от недругов, непокорившиеся голландцы - буры, нападения кафров на английские владения.
Иррациональная неприязнь автора к чаепитию с сахаром-песком.
"Зрелые девы, перестав мечтать, сосредоточивают потребность любить - на кошках...".
Ущелья и тюрьмы, каторжники, строящие дороги и мосты, готтентоты.
""И это мой брат, ближний!" - думал я, болезненно наблюдая какое-то недосозданное, жалкое существо".
Об африканских войнах, в которых автор безусловно симпатизирует британцам: "Их победят не порохом, а комфортом. Эти войны имеют, кажется, один характер с нашими войнами на Кавказе".
Поход к Яве, Индийский океан и новый шторм, смерчи вблизи острова, вечернее тропическое чаепитие.
"Природа - нежная артистка здесь. Много любви потратила она на этот, может быть самый роскошный, уголок мира".
Волшебные тихие ночи, звёздное небо, Сингапур, несмолкающая суета мешанины народов, опиумокурильни, нестерпимая жара.
Немного морализаторства о различии роскоши и комфорта, ода цивилизации и прогрессу.
Жаркий Гонконг - английское бельмо на глазу китайского правительства.
Новый ураганный шторм при переходе в Тихий океан - разорванные паруса, едва не сломанная мачта, мёртвый штиль.
Острова Бонин.
"Я хотел перешагнуть в одном месте через ручей, ухватился за куст, он изменил, и я ступил в воду, не без ропота, к удовольствию товарищей".
Прибытие в Японию, нагасакский рейд.
"...многочисленная кучка человеческого семейства, которая ловко убегает от ферулы цивилизации, осмеливаясь жить своим умом, своими уставами, которая упрямо отвергает дружбу, религию и торговлю чужеземцев, смеется над нашими попытками просветить её и внутренние, произвольные законы своего муравейника противоставит и естественному, и народному, и всяким европейским правам...".
Местные славятся искусством ловко распарывать себе брюхо, вся остальная культура пришла к ним от китайцев.
Первые контакты со сверхформализованными японцами, двухмесячное ожидание на рейде, долгое согласование церемонии встречи.
Автор полагает, что с Нагасаки он управился бы лучше японцев, размышляет о неизбежности прекращения их самоизоляции - не русскими, так американцами. Взгляд на японцев несколько высокомерный, но не пренебрежительный, и внимательный, автор называет их азиатскими французами (а китайцев - немцами).
Приём у губернатора, новая волокита и внезапная смерть сёгуна, ещё какое-то время на препирательства, поход в Китай.
Вялая китайская гражданская война, новости о начале войны России с турками, поездка в Шанхай, рассуждения о культурах чаепития у разных народов - иронично и пренебрежительно обо всех, помимо русской.
Скотское обращение англичан с китайцами и беззастенчивый опиумный бизнес.
"Не знаю, кто из них кого мог цивилизовать: не китайцы ли англичан своею вежливостью, кротостью, да и умением торговать тоже".
Новости о начале Крымской войны, возвращение в Японию.
"Немного холодно, как у нас в сентябрьский день с солнцем, но тихо. Нагасакский ковш синеет, как само небо; вода чуть-чуть плещется. Холмы те же, да не те: бурые, будто выжженные солнцем".
Вывод о том, что добровольно японцы из изоляции не выйдут. Торжественный приём.
"Глядя на фигуру стоящего в полной форме японца, с несколько поникшей головой, в этой мантии, с коробочкой на лбу и в бесконечных панталонах, поневоле подумаешь, что какой-нибудь проказник когда-то задал себе задачу одеть человека как можно неудобнее...".
Ощущения сказочного сна, торжественный обед странными японскими блюдами, частые и разнообразные встречи с японцами.
Несколько японских вельмож, высоко оцененных автором, многочисленные обмены подарками.
Впечатлившие автора острова Рюкю, неспешный переход в штиль к Маниле.
Филиппинские пейзажи и лица - испанцы, метисы, тагалы, китайцы.
Спорт - маска скудоумия или неспособности употребить себя лучше.
"...говорят, что беспечность в характере русского человека: полноте, она в характере - просто человека".
Впечатления от табачной фабрики, аляповато украшенных католических храмов, петушиные бои.
"Чудесен и голубой залив, и зелёный берег, дальние горы, и все эти пальмы, бананы, кедры, бамбуки, чёрное, красное, коричневое деревья, эти ручьи, островки, дачи - всё так ярко, так обворожительно, фантастически прекрасно!.. И при всем том ни за что не остался бы я жить среди этой природы!".
Путь домой, подготовка к возможному бою с англичанами, корейский порт.
Критические размышления о перспективах азиатских народов, с наибольшим пренебрежением о корейцах.
""Хуже литвы!" - слышу я, говорит один матрос. "Чего литвы: хуже черкес! - возразил другой...".
Манчжурия, холод Татарского пролива, новости войны, прощание с "Палладой".
Отличная книга внимательного, сквозь некоторое высокомерие, ироничного и талантливого путешественника, бессмысленно сравнивать её с его романами, но прочиталось влёт, хорошо, что не в юности, когда она стала бы лишним аргументом задуматься о море; хватает и ярких высказываний, не связанных с путевыми впечатлениями, вполне актуальных и сегодня.
Очень яркие впечатления, превосходно в целом и буду продолжать возвращаться к книгам Ивана Александровича