Зима в тот год выдалась сложная и суровая. Мороз стоял густой, плотный, осязаемый. Он не просто щипал за щеки, а пробирался под тулуп, искал любую лазейку, чтобы коснуться теплого человеческого тела своим ледяным пальцем. Матвей, высокий, крепкий старик с бородой, в которой седина давно победила угольную черноту, вышел на крыльцо своей избы.
Деревянные ступени жалобно скрипнули под валенками. Он прищурился, глядя на термометр, прибитый к стене сруба. Столбик спирта упал так низко, что казалось, он хочет спрятаться в самом низу стеклянной трубки. Минус сорок два. Обычное дело для середины января в этих краях, где тайга тянется на сотни верст, не зная ни границ, ни хозяев, кроме самого Бога да дикого зверя.
Матвей жил здесь, на старой, давно списанной с балансов метеостанции, уже седьмой год. Когда-то, в прошлой жизни, он носил белый халат, пах лекарствами и больничным хлором, спасал людей, слушал их жалобы и надежды. Но та жизнь осталась далеко, словно на другом берегу широкой, незамерзающей реки памяти. Здесь же, среди молчаливых елей и глубоких снегов, он нашел то, чего ему так не хватало в мире людей — честность.
Тайга не лжет. Если ты слаб — она сломает, если глуп — запутает, но если ты уважаешь её законы, она укроет и накормит. Местные жители из деревни, что находилась в пятидесяти километрах отсюда, считали его чудаком, а то и колдуном. Они побаивались его сурового взгляда из-под кустистых бровей и того, как он молчаливо, но твердо отказывал в приеме всем, кто пытался добраться до него с человеческими болячками. «Зверей лечу, — отрезал он однажды, когда к нему привезли подвернувшего ногу лесоруба. — А у вас в районе фельдшер есть, к нему и езжайте». С тех пор людская тропа к нему заросла, и лишь редкие охотники да лесники знали, что дым из трубы на Заимке Ветров — так называли это место — все еще идет.
В то утро Матвей, как обычно, обходил свои владения. Снег под широкими охотничьими лыжами пел свою скрипучую песню. Старик шел легко, привычно отталкиваясь палками, и дыхание его вырывалось густыми облаками пара, тут же оседая инеем на усах и воротнике. Он проверял кормушки для косуль, которые сам же и смастерил прошлой осенью, наполняя их сеном и солью. Лес стоял тихий, словно зачарованный. Ни звука, ни шороха, только редкий стук дятла где-то в вышине нарушал это величественное безмолвие. Но вдруг слух Матвея, отточенный годами одиночества, уловил странный звук. Это был не крик птицы и не треск ветки. Это был жалобный, тонкий плач, похожий на скуление щенка.
Матвей свернул с привычной лыжни, пробираясь через бурелом. Звук вел его к старому оврагу, заваленному упавшими стволами. Там, среди нагромождения веток и снежных наносов, он увидел страшную картину. Огромная медведица лежала на боку, наполовину засыпанная снегом. Она была неподвижна, и снег на её шкуре не таял — верный признак того, что жизнь покинула это мощное тело уже несколько часов назад. Рядом с ней, уткнувшись носом в остывающий бок матери, копошился крошечный, не больше рукавицы, медвежонок. Он дрожал так сильно, что казалось, вибрирует сам воздух вокруг него. Его шерстка была покрыта инеем, а глазки, еще мутные, подернутые пленкой младенчества, смотрели в пустоту с безнадежной мольбой.
Сердце старого врача, которое он считал давно окаменевшим, дрогнуло. Он знал закон тайги: естественный отбор суров. Но тут была не природа, тут был злой рок. Матвей снял лыжи, с трудом пробрался к зверю. Рядом с медведицей он заметил ржавый, старый капкан, скрытый под снегом — дело рук браконьеров, которые ставили ловушки без разбора, не думая о последствиях. Медведица, видимо, попала в него еще осенью, вырвалась, но рана не дала ей залечь в спячку как следует, и мороз доделал свое дело. Старик вздохнул, снял с себя теплый овчинный тулуп, оставшись в одном толстом свитере, и осторожно, боясь испугать малыша, накрыл его. Медвежонок сначала зашипел, попытался укусить руку, но сил у него не было. Тепло овчины и запах человека — странный, но теплый — успокоили его. Матвей подхватил живой сверток, прижал к груди и, не чувствуя холода, поспешил обратно к дому.
Следующие дни слились в одну бесконечную череду забот. Медвежонок, которого Матвей назвал Потапычем, оказался живучим, но требовательным. Старик соорудил ему лежанку из старого одеяла у самой печи, достал свои запасы сгущенного молока, разводил его теплой водой и кормил найдёныша из резиновой перчатки, в пальце которой проделал дырочку. Потапыч чмокал громко, жадно, захлебываясь и смешно дергая маленькими ушками. Матвей смотрел на это чудо природы, и суровые складки у его губ разглаживались. В доме появился живой звук, появилось дыхание, отличное от его собственного.
Неделю спустя погода начала портиться. Небо затянуло свинцовыми тучами, ветер переменился, подул с севера, неся с собой запах большой снежной бури. К вечеру разыгралась метель. Ветер выл в печной трубе, словно голодный волк, ставни дребезжали. Матвей сидел у стола, чинил старую упряжь, а Потапыч, наевшись, сопел в коробке. Вдруг сквозь вой ветра послышался другой звук — натужный рев мотора. Матвей насторожился. Кто мог решиться ехать в такую погоду? Рев приближался, потом затих, и в дверь гулко застучали.
Матвей открыл, впуская вместе с клубами морозного пара и снежной крупы высокую фигуру в милицейской форме. Это был участковый Степан, молодой еще мужик, честный и прямой, один из немногих, с кем Матвей поддерживал хоть какую-то связь. Степан стянул заснеженную ушанку, лицо его было красным от ветра, а в глазах стояла тревога.
— Матвей Ильич, выручай, — с порога выдохнул он, не тратя времени на приветствия. — Беда.
— Какая беда? — Матвей посторонился, пропуская гостя к теплу.
— Погорельцы у нас. В деревне, на краю, дом вспыхнул. Проводка старая, будь она неладна. Семья... в общем, никого не осталось. Только девчонка. Аня. Десять лет ей.
Матвей нахмурился. Он знал, к чему идет разговор, и внутри у него все сжалось в колючий комок сопротивления.
— И что?
— В райцентр её надо, в детдом. Но ты посмотри, что на улице творится! — Степан махнул рукой в сторону окна, где белая мгла уже скрыла лес. — Перевалы замело. Дорожники говорят, неделю чистить будут, а то и две, если буран не стихнет. У меня в участке холодно, условий нет, жена моя сама в больнице лежит в городе, я на службе сутками. Некуда мне её, Ильич. К соседям пробовали — не берут, у самих семеро по лавкам, да и девка... странная она теперь.
— Что значит странная? — спросил Матвей, хотя уже догадывался.
— Молчит. Как отрезало. Врачиха местная смотрела, говорит — шок. Психологическая травма. Ей покой нужен, тепло, и чтоб кто-то рядом был, кто понимает. Ты же врач, Ильич. Хоть и бывший, но врач. Возьми её. На пару дней, пока дорогу не пробьют. Христом Богом прошу. Пропадет она у меня в дежурке.
Матвей молчал. Он смотрел на огонь в печи, слушал сопение медвежонка в углу. Его мир, его выстраданная тишина, его крепость одиночества рушилась на глазах. Пустить человека? Ребенка? В его берлогу?
— Нет, Степан. Не могу. Я с людьми не лажу. Забыл я, как с ними обращаться.
— Ильич! — голос участкового дрогнул. — Это же ребенок. Живая душа. Куда мне её, в снег?
В этот момент дверь снова скрипнула. Степан вышел на крыльцо и через минуту вернулся, ведя за руку маленькую фигурку, закутанную в огромный, не по размеру, пуховик. Из-под вязаной шапки, натянутой до бровей, смотрели два огромных, серых, как осеннее небо, глаза. В них не было слез, не было страха, только бездонная, немая пустота. Девочка стояла и смотрела на Матвея, не мигая. И в этом взгляде он увидел то же самое, что видел неделю назад в глазах умирающего медвежонка — одиночество перед лицом огромного, холодного мира.
Матвей крякнул, потер переносицу грубой ладонью.
— Ладно, — буркнул он, стараясь не смотреть на девочку. — Оставляй. Но только пока дорогу не расчистят. Как грейдер пройдет — сразу забирай.
Степан просиял, засуетился, выгружая из багажника снегохода сумку с нехитрыми пожитками девочки и мешок с крупой и тушенкой.
— Спасибо, Ильич! Век не забуду! Я по рации свяжусь, как проезд будет.
Через пять минут рев снегохода растаял в ночи, и в избе воцарилась тишина. Но теперь это была другая тишина. Тяжелая, напряженная.
Аня стояла посреди комнаты и не двигалась. Матвей вздохнул, подошел к ней, неловко стянул с неё шапку. Русые волосы, давно не чесанные, рассыпались по плечам.
— Ну, давай раздевайся, что ли, — проворчал он. — Чай будем пить.
Девочка послушно, как кукла, сняла куртку, валенки. Она была худенькой, почти прозрачной. Матвей налил ей кружку горячего чая с травами — душицей и зверобоем, поставил на стол миску с медом. Она села, обхватив кружку двумя ладонями, грея пальцы. Молчала. Смотрела в одну точку.
— Я Матвей, — представился он, чувствуя себя глупо. — Жить пока тут будешь. Кровать вон там, за занавеской.
Аня кивнула, не поднимая глаз.
Вдруг из-за печки послышалось ворчание, и на свет, неуклюже переваливаясь на кривых лапках, вылез Потапыч. Он почуял нового человека и, движимый любопытством, решил проверить гостя. Аня вздрогнула, сжалась в комок, глаза её расширились от ужаса.
— Не бойся, — поспешно сказал Матвей. — Это Потапыч. Он маленький. Сам сирота.
Медвежонок подошел к ноге девочки, обнюхал валенок, чихнул и смешно завалился на бок, задрав лапы. Аня замерла. Потом медленно, очень осторожно, протянула руку вниз. Потапыч ухватил её палец мягкими губами и начал сосать, приняв за соску. На лице девочки, застывшем маской горя, дрогнул уголок губ. Это была не улыбка, нет, лишь тень воспоминания о ней, но лед тронулся.
Так началась их жизнь втроем. Дни шли за днями, а буран все не утихал. Снег валил стеной, засыпая метеостанцию по самую крышу. Матвею приходилось каждое утро по часу откапывать дверь, чтобы выйти за дровами. Изоляция затянулась. Сначала Матвей тяготился присутствием ребенка. Он привык жить один, привык к своим мыслям, к своему ритму. Девочка мешала ему просто тем, что была. Ему казалось, что она постоянно смотрит на него осуждающе, хотя Аня была тише воды. Она часами сидела у окна, глядя на снежную круговерть, или наблюдала за огнем в печи.
Но постепенно, незаметно для самого себя, Матвей начал втягиваться в новую роль. Он заметил, что Аня совершенно не приспособлена к жизни. Она не умела даже правильно держать ложку, боялась темноты, вздрагивала от треска поленьев. Она была как тепличный цветок, выброшенный на мороз. И Матвей, всю жизнь лечивший тела, начал интуитивно лечить душу.
— Смотри, Нюра, — говорил он, раскатывая тесто для лепешек. — Муку надо сыпать понемногу, чтобы тесто дышало. Вот так. Попробуй.
Аня робко опускала руки в белое облако муки. Ей нравилось ощущение мягкости и тепла. Матвей не требовал от неё ответов, он просто говорил, заполняя пустоту словами, спокойными и размеренными, как тиканье ходиков на стене.
Главным связующим звеном стал Потапыч. Медвежонок рос не по дням, а по часам. Он был озорным, ласковым и совершенно неугомонным. Аня взяла на себя заботу о нем. Она кормила его из бутылочки, вытирала ему мордочку тряпкой, когда он пачкался в каше, расчесывала его густую шерстку старым гребнем. Матвей с удивлением наблюдал, как девочка меняется, когда занимается зверем. В её движениях появлялась уверенность, в глазах — осмысленный свет. Потапыч платил ей безграничной любовью. Он ходил за ней хвостиком, спал у её ног, а когда она сидела грустная, тыкался мокрым носом ей в ладонь, требуя ласки.
Однажды вечером, когда за окном выла вьюга особенно люто, в доме погас свет — ветер оборвал провода где-то на линии. Матвей зажег керосиновую лампу. Желтый, уютный свет озарил бревенчатые стены, пучки сушеных трав под потолком, старые корешки книг на полке.
— Ну что, темнота — друг молодежи, — пошутил Матвей, ставя лампу на стол.
Аня сидела на своей кровати, поджав ноги. Глаза её были полны страха. Тени по углам казались ей чудовищами. Матвей заметил это. Он подошел к полке, достал потрепанный томик Пришвина.
— Не бойся. Темнота в лесу не злая. Она для отдыха. Вот послушай.
Он сел в кресло-качалку и начал читать вслух. У него был приятный, глубокий бас. Он читал о лесе, о зверях, о том, как природа засыпает зимой, чтобы проснуться весной. Аня слушала, затаив дыхание. Ритм его голоса успокаивал, прогонял страхи. Потапыч устроился на коврике, довольно посапывая. Матвей читал долго, пока не заметил, что девочка уснула, положив голову на подушку. Он осторожно укрыл её одеялом, поправил фитиль в лампе. Впервые за много лет он почувствовал в сердце странное, давно забытое тепло. Это не было тепло печи, это было тепло нужности.
На следующий день Матвей полез на чердак. Там, в старом сундуке, хранились вещи из его прошлой жизни, которые он не решался выбросить. Он искал конкретную вещь. И нашел. Это была деревянная игрушка — резной медведь, который дергает лапами, если потянуть за веревочку. Он вырезал его много лет назад, когда узнал, что станет дедушкой. Но внук так и не родился, дочь погибла… Матвей смахнул пыль с игрушки, провел пальцем по гладкому дереву. Боль потери, обычно острая, сейчас притупилась. Он спустился вниз и молча положил игрушку на подушку Ани.
Когда девочка проснулась и увидела подарок, она долго вертела его в руках. Потом посмотрела на Матвея. В её взгляде было столько благодарности, что старику пришлось отвернуться и закашляться, делая вид, что поперхнулся дымом.
В конце февраля пришла оттепель. Солнце стало ярче, снег осел, стал плотным и серым. Днем с крыши капала звонкая капель, а по ночам лужицы снова затягивало тонким ледком. Дороги, наконец, расчистили. Приехал Степан на своем «УАЗике».
— Ну, Ильич, принимай благодарность! — радостно крикнул он, входя в дом. — Документы в порядке, место в интернате выбили хорошее, областное. Собирай девчонку.
Матвей стоял посреди комнаты, чувствуя, как внутри все обрывается. Аня, услышав разговор, замерла у стола, выронив тряпку, которой протирала посуду. Потапыч, почувствовав тревогу людей, заворчал.
— Степан, — медленно начал Матвей. — А может... может, не надо в интернат?
Участковый удивленно поднял брови.
— А куда ж её? Родни нет.
— Пусть здесь останется.
— Ильич, ты чего? — Степан снял шапку, почесал затылок. — Ты ж сам говорил — на пару дней. Ты старик, она дитя. Ей школа нужна, общение. Да и опека не разрешит. У тебя условия какие? Метеостанция аварийная, удобства во дворе. Не дадут тебе её.
— А если я дом в порядок приведу? — Матвей шагнул вперед, в глазах его загорелся упрямый огонек. — Если условия создам? Я врач, пенсия у меня хорошая, северная. Справлюсь. Она же... она же отогрелась тут. Ты посмотри на неё.
Степан посмотрел на Аню. Девочка подошла к Матвею и крепко прижалась к его боку, схватив за руку. В этом жесте было все: и страх потерять вновь обретенный дом, и доверие, и любовь.
Участковый вздохнул, махнул рукой.
— Ох, Ильич... Не положено это. Но... документы в детдом задержались. Бюрократия, сам знаешь. Печати какой-то не хватает. Неделю, может, две еще провозятся. Пусть пока побудет. А там... там видно будет. Но с опекой сам будешь бодаться, я тут не помощник.
Когда машина уехала, Матвей посмотрел на Аню.
— Ну что, стрекоза. Остаешься. Но работы будет много. Некогда нам раскисать.
С этого дня началась большая стройка. Матвей понимал: чтобы оставить Аню, ему нужно доказать комиссии, что девочке здесь будет лучше, чем в казенном доме. И он взялся за дело с яростью человека, который борется за свою семью. Старая метеостанция преображалась. Матвей перекрыл крышу, заменил гнилые венцы, утеплил пол. Аня помогала ему во всем. Она подавала гвозди, носила стружку, училась красить рамы. Молча, сосредоточенно, но с явным удовольствием. Труд лечил её лучше любых таблеток. Она видела результат своих усилий, видела, как хаос превращается в порядок, и это давало ей чувство опоры.
Потапыч тоже не остался в стороне. Медведь вымахал уже с крупную собаку. Он таскал бревна, которые были ему по силам, смешно ворча от натуги. Для него Матвей решил построить отдельный вольер — просторный, крепкий, с навесом и бассейном. «Заповедник» — так они назвали свой дом.
Пришла весна, настоящая, бурная. Река вскрылась с грохотом, ломая лед. Вода поднялась, но до станции не достала. Лес зазеленел, наполнился птичьим гомоном. Матвей и Аня вскопали огород, посадили картошку, морковь, лук. Вечерами они сидели на новом, пахнущем свежей сосной крыльце, пили чай и смотрели на закат.
— Знаешь, Аня, — сказал однажды Матвей. — Я всю жизнь думал, что счастье — это когда тебя никто не трогает. А оказалось, счастье — это когда есть о ком заботиться.
Аня посмотрела на него и улыбнулась. Впервые открыто, широко, показав ямочки на щеках. Она не сказала ни слова, но Матвей понял её без слов.
Лето выдалось жарким и сухим. Дождей не было уже месяц. Мох в лесу хрустел под ногами как сухари. Воздух дрожал от зноя. Матвей с тревогой поглядывал на горизонт. Он знал, что такое лесной пожар. Это страшная сила, которую невозможно остановить, можно только убежать. Он проверял пожарный ров вокруг станции, держал наготове бочки с водой.
Беда пришла в августе. Сначала появился запах гари — горький, тревожный. Потом небо затянуло бурой пеленой, через которую солнце смотрело зловещим красным глазом. Птицы замолчали, звери потянулись прочь из леса.
— Собирайся, Аня, — скомандовал Матвей, входя в дом. Голос его был спокоен, но руки дрожали. — Быстро. Документы, теплые вещи, воду. Уходим.
Пожар шел стеной. Ветер гнал огонь прямо на метеостанцию. Матвей понял, что отстоять дом не удастся. Главное — спастись самим. Он выпустил Потапыча из вольера. Медведь, уже подросток, чувствовал опасность. Он встал на дыбы, нюхая воздух, и глухо зарычал.
— Веди, брат, веди к воде! — крикнул ему Матвей.
Они побежали через лес. Дым ел глаза, дышать было нечем. Жар обжигал лицо. Огонь уже гудел совсем рядом, слышался треск падающих деревьев. Аня бежала, спотыкаясь, держа Матвея за руку. Потапыч мчался впереди, оглядываясь, подгоняя их рыком. Он знал тайные тропы, знал, где земля еще влажная.
Вдруг путь им преградила горящая сосна. Она рухнула прямо перед ними, подняв сноп искр. Матвей успел оттолкнуть Аню, но сам замешкался. Тяжелая ветка ударила его по ноге. Он вскрикнул и упал. Боль пронзила все тело. Он попытался встать, но нога не слушалась.
— Беги, Аня! — хрипел он. — Беги за медведем! К реке!
Девочка застыла. Огонь подступал с трех сторон. Потапыч вернулся, заревел, пытаясь отогнать дым лапами. Он схватил Матвея зубами за воротник, пытаясь тащить. Но сил у медведя не хватало, чтобы вытянуть тяжелого мужчину из-под завала веток.
Матвей чувствовал, как сознание уплывает. Жар становился невыносимым. «Вот и все, — подумал он. — Главное, чтобы она спаслась».
И тут сквозь гул пламени и треск деревьев он услышал крик. Это был не просто крик, это был голос, прорвавшийся сквозь плотину молчания, голос, полный отчаяния и любви.
— ДЕДА!!! ВСТАВАЙ!!! ДЕДА, ПОЖАЛУЙСТА!!!
Аня бросилась к нему, ухватила своими тонкими ручками, тянула изо всех сил. Её лицо было перемазано сажей, по щекам текли слезы.
— Вставай! Мы не уйдем без тебя!
Этот крик, это слово «Деда», которого он никогда не слышал, ударило Матвея током. Откуда взялись силы — неизвестно. Может, это была адреналиновая вспышка, может, помощь свыше. Он зарычал, превозмогая адскую боль, оперся на здоровую ногу и, ухватившись за загривок медведя, поднялся.
— Идем! — выдохнул он.
Они прорвались сквозь огненное кольцо. Потапыч вывел их к оврагу, по дну которого тек ручей, впадающий в реку. Там было сыро и меньше дыма. Они бежали, падали, ползли. И когда, наконец, перед ними блеснула широкая гладь реки, Матвей упал на песок, потеряв сознание. Последнее, что он видел — это катер МЧС с мигалками, идущий к берегу, и Аню, машущую руками.
Матвей пришел в себя в больничной палате. Белые стены, запах лекарств — все как в его прошлой жизни. Нога была в гипсе, голова гудела. Первой мыслью было: «Где Аня? Где дом?». Сердце сжалось от тоски. Дома больше нет. Все сгорело. Игрушки, книги, уют, который они создавали. Куда теперь? Кто отдаст ему, бездомному инвалиду, ребенка?
Дверь открылась, и в палату вошел Степан, а с ним — Аня. Чистая, в новом платьице, она бросилась к кровати, обняла Матвея.
— Деда! Ты живой!
Матвей гладил её по голове, и слезы, скупые мужские слезы, текли по его щекам.
— Живой, стрекоза. Живой. Только вот жить нам теперь негде.
Степан кашлянул, улыбаясь в усы.
— Это ты зря, Ильич, так думаешь. Ты новости-то не смотришь?
— Какие новости?
— Да про вас весь район гудит! Герои! История о том, как дед, внучка и медведь из огня выбирались. Люди такое не пропускают.
Степан выложил на тумбочку пачку писем и бумаг.
— Тут вот какое дело. Деревенские наши, как узнали, что ты погорел, сход собрали. Стыдно им стало, что они тебя бирюком считали. Скинулись всем миром. Леспромхоз сруб выделил, бесплатно. Мужики уже фундамент заливают на старом месте. Говорят, через месяц дом будет лучше прежнего. А насчет опеки... Губернатор лично звонил, сказал — такому деду грех внучку не доверить. Помогут с оформлением, не бойся.
Матвей слушал и не верил ушам. Мир, от которого он бежал, мир, который он считал жестоким и равнодушным, повернулся к нему своей светлой стороной. Оказалось, что доброта не исчезла, она просто ждала повода, чтобы проявиться.
Прошло два года.
Осень в тайге стояла золотая. Березы сыпали монетами в темную воду реки, воздух был прозрачен и чист. На месте старой метеостанции стоял крепкий, просторный пятистенок с резными наличниками. Дым из трубы поднимался ровным столбом в небо. Во дворе было чисто, убрано. Поленницы дров стояли ровными рядами, в огороде красовались оранжевые тыквы.
Матвей, заметно постаревший, но все еще крепкий, сидел на лавке у крыльца, чинил рыболовную сеть. Хромота осталась, но он привык управляться с тростью.
Калитка открылась, и во двор вбежала Аня. Она вытянулась, повзрослела, коса стала толстой и длинной. За спиной у неё висел школьный ранец.
— Деда! — звонко крикнула она еще от ворот. — Я пятерку по литературе получила! Сочинение писала!
— Молодец, — улыбнулся Матвей. — Про что сочинение-то?
— Про «Самый добрый поступок». Я про тебя написала. И про Потапыча.
В этот момент из леса, шурша опавшей листвой, вышел огромный бурый медведь. Он остановился у кромки деревьев, втянул носом воздух. Потапыч жил теперь на воле, в лесу, как и положено дикому зверю. Но он не забыл своих спасителей. Раз в несколько дней он приходил к кордону, просто постоять, посмотреть, убедиться, что у «стаи» все в порядке.
Аня помахала ему рукой.
— Привет, Потапыч!
Медведь качнул головой, словно здороваясь, и медленно развернулся, уходя в чащу.
Матвей отложил сеть, посмотрел на внучку, на дом, на уходящего медведя, на бескрайнюю тайгу, которая уже не казалась ему тюрьмой.
— Знаешь, Аня, — сказал он тихо. — Я ведь думал, что пришел сюда умирать. Бежал от людей, от боли. Думал, что мое время вышло.
Он вздохнул полной грудью, вдыхая горьковатый запах осенней листвы.
— А оказалось — я пришел сюда родиться.
Аня села рядом, положила голову ему на плечо. Они сидели молча, глядя, как солнце опускается за верхушки елей, окрашивая мир в теплые, янтарные тона. И в этой тишине больше не было одиночества, была только любовь, покой и бесконечная, как сама жизнь, красота русской земли. Камера нашего воображения медленно поднимается вверх, все выше и выше, оставляя внизу маленькую точку уютного дома, и перед нами открывается великое море тайги, золотое, вечное и мудрое.