Идиллия творчества, как и всякая идиллия, была хрупкой. Вера всё глубже погружалась в работу над «Двумя берегами» и подготовку выставки, почти забыв о том, что за пределами Вышгорода существует другой мир – мир, который она оставила, но который не забыл о ней. Мир, где у неё было имя, имущество и… юридические обязательства.
Письмо пришло на адрес Марфы Семёновны. Официальный конверт с логотипом московской юридической фирмы. «Вере Александровне Соколовой». Его принёс почтальон, и старуха, взяв конверт, долго и тяжело смотрела на него, словно предчувствуя беду, прежде чем отнести Вере наверх.
Вера вскрыла конверт с холодным чувством в груди. Внутри лежали несколько листов плотной бумаги с печатями и подписями. Это был проект бракоразводного соглашения от имени Дмитрия. Она начала читать, и с каждой строчкой её охватывало всё большее оцепенение, переходящее в ледяную ярость.
Документ был составлен с видимой юридической безупречностью, но его суть была откровенно грабительской. На основании её «добровольного оставления семьи», «непредоставления информации о месте нахождения» и «отказа от общения» ей предлагалось:
Добровольно отказаться от претензий на их общую квартиру, признав её единоличной собственностью Дмитрия (так как «ипотека выплачивалась преимущественно из его доходов» – полуправда, ведь её доходы шли на ремонт, машину, общий быт).
Отказаться от раздела совместно нажитого бизнеса (её архитектурной мастерской, которая юридически была оформлена на неё, но в которую Дмитрий вкладывал деньги на старте – он теперь трактовал это как «целевой заём», требующий возврата).
Принять на себя обязательства по выплате «компенсации морального вреда», причинённого ему «неадекватным поведением и клеветой» (имелась в виду, видимо, та самая фотография, которую она не отправляла, но чьё существование, вероятно, стало ему известно через Катю).
Подписать соглашение о неразглашении обстоятельств их личной жизни под угрозой исков о защите чести и достоинства.
В качестве «жеста доброй воли» он предлагал ей… её личные вещи, оставшиеся в квартире (которые она и так не забрала), и разовую выплату в размере, который даже близко не покрывал бы её реальную долю в общем имуществе.
Это была не просто жадность. Это была месть. Холодная, расчётливая, прикрытая благовидными юридическими формулировками. Дмитрий, поняв, что эмоциями её не вернуть, перешёл к своему родному языку – языку силы, денег и давления. Он хотел не просто развестись. Он хотел её уничтожить финансово и морально, оставить с нулём и клеймом «неадекватной беглой жены». Чтобы она никогда не смогла поднять голову, чтобы даже мысль о возвращении в профессию была убита на корню долгами и судебными тяжбами.
Вера сидела с этими бумагами в руках, и её трясло. Не от страха. От бессильной ярости. Она представляла себе его лицо – спокойное, уверенное, деловое – в тот момент, когда он давал указания юристам. Он был уверен в победе. Уверен, что она, сломленная, одинокая, где-то в глуши, не сможет оказать сопротивления. Что она испугается, подпишет, лишь бы от неё отстали.
И ведь он был почти прав. Кто она сейчас? Бездомная постоялица в чужом доме, без работы, без денег, без связей. Её единственное оружие – кружево и поддержка нескольких старух и угрюмого пчеловода. Против московской юридической фирмы, денег и холодной решимости её бывшего мужа.
Отчаяние накатило волной. Всё, чего она достигла за эти месяцы – внутренний покой, чувство общности, растущее мастерство – вдруг показалось иллюзией, мыльным пузырём, который вот-вот лопнет от одного укола иглы из реального мира. Какой смысл в «Двух берегах», если на другом берегу её ждёт финансовое и социальное дно? Какая польза от уважения бабы Нюры, если по закону она превращается в нищую?
Она не знала, сколько просидела так, пока в комнату не вошла Марфа Семёновна. Старуха посмотрела на её лицо, на разбросанные бумаги, и всё поняла без слов. Она подошла, собрала листы в стопку, положила их на стол и села рядом.
«Ну, показывай, что он там наплел, твой князь заморский.»
Вера, запинаясь, стала объяснять суть. Марфа Семёновна слушала, не перебивая, лицо её было каменным. Когда Вера закончила, старуха взяла документы, надела очки и начала читать сама, медленно, вникая в каждую формулировку. Прочитав, она сняла очки.
«Хитро. По-воровски хитро. Но трусливо. Чувствуется, что боится. Боится тебя, хоть ты тут и сидишь. Значит, есть за что бояться.»
«Чего ему бояться? У него всё. Деньги, связи, репутация…»
«А у тебя – правда, – отрезала Марфа Семёновна. – И, как я погляжу, компромат в виде фотки. И, наверное, не только. Ты же не дура, жила с ним десять лет. Наверняка что-то знаешь, что ему шишки подложить может. Про его дельца, про его связи.»
Вера задумалась. Да, она знала многое. О сомнительных схемах с подрядчиками, о «откатах», о том, как он «оптимизировал» налоги. Она всегда закрывала на это глаза, считая это неизбежным злом бизнеса. Но теперь… теперь это знание перестало быть нейтральным. Оно стало оружием. Грязным, неприятным, но оружием.
«Я не хочу опускаться до его уровня, – тихо сказала Вера. – Не хочу угрожать, шантажировать.»
«А кто говорит про шантаж? – Марфа Семёновна подняла палец. – Мы говорим про защиту. Он на тебя напал. Юридически грамотно напал. Значит, и защищаться нужно юридически грамотно. Но с умом. Не эмоциями. А фактами.»
Она встала. «Завтра утром сходим к деду Матвею. Он хоть и контору свою в комиссионке держит, но мозги у него острые, как бритва. И спинку прямую не гнёт. Он посмотрит. Скажет, что делать.»
Вера кивнула, чувствуя, как ледяной ком страха в груди начинает понемногу таять. Она не была одна. У неё были союзники. И эти союзники, в отличие от Дмитрия с его дорогими адвокатами, были на своей земле и знали цену не только букве закона, но и человеческой правде.
Вечером она не могла плести. Мысли путались. Она вышла в сад. На соседнем участке, в свете окна мастерской, маячила фигура Льва. Он что-то строгал. Увидев её, он остановился, прислонился к косяку. Она подошла к забору.
«Беда?» – спросил он просто.
«Да. Из прошлого.»
«Сильная?»
«Юридическая. Бумажная.»
Лев хмыкнул. «Бумага – она хуже осы. Жалит не больно, но зараза заносит. Надо выжигать.»
«Как?»
«Огнём фактов. Покажут бумагу – ты покажи свою. На каждую их уловку – свой контраргумент. Только не кричи. Молчи и показывай. Тишина и факты – они страшнее любой истерики.»
Он помолчал. «Нужна будет помощь – скажи. Я в городе кое-кого знаю. Не юристов. А людей, которые бумаги… читать между строк умеют.»
Она поблагодарила и ушла. Лёгкость не вернулась, но появилась твёрдость. Да, мир напал на неё. Но у неё теперь была не просто комната для бегства. У неё был тыл. Были люди, которые встанут за неё. Не из жалости. А потому, что она стала своей. И своих здесь не бросают. Даже если война идёт на непонятном им поле – поле юридических подводных камней.
Ложась спать, Вера положила злополучный конверт под стопку Настиных эскизов. Символично: творчество поверх разрушения. Жизнь поверх бумажной смерти. И она решила: завтра она пойдёт к деду Матвею. И начнёт свою первую за долгое время настоящую битву. Не за любовь, не за карьеру. За самое простое и самое важное – за право на справедливость. И за право спокойно, без оглядки, доплести свои «Два берега» до конца.
Если вам откликнулась эта история — подпишитесь на канал "Сердце и Вопрос"! Ваша поддержка — как искра в ночи: она вдохновляет на новые главы, полные эмоций, сомнений, надежд и решений. Вместе мы ищем ответы — в её сердце и в своём.
❤️ Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/66fe4cc0303c8129ca464692