Людмила Семёновна появилась у нас в разгар золотой осени. Её привезла дочь — уставшая женщина с потёртым портфелем и глазами, полными вины. «Мама… она стала немножко странной после смерти папы. Говорит, что он не умер, а вернулся на родную планету. И скоро за ней прилетит».
Мы кивнули — классический бред утешения, реакция психики на невыносимую потерю. В карточке так и написали: «бредовая идея реинкарнации супруга в инопланетное существо, синдром Котара в лёгкой форме». А для нас она стала просто «Люсей, которая ждёт НЛО».
Каждый день, ровно в семь вечера, Людмила Семёновна надевала свой самый тёплый платок (синий, в звёздочках, купленный специально «для встречи») и выходила на крыльцо. Не важно, шёл ли дождь, мела метель или было солнечно. Она садилась на скамейку, запрокидывала голову и смотрела в небо. Не на звёзды — их в городе почти не видно. Она смотрела в серую вечернюю муть, в облака, в пролетающие спутники.
— Он сегодня опоздает, — могла она сказать мне, если я выходил покурить. — Там, на Сириусе, сейчас совещание галактического совета. Он председатель.
— Понимаю, — отвечал я. — Дела важные.
— Очень. Но он пошлёт за мной корабль. Самый лучший. С серебристыми огнями.
Она рассказывала историю их «знакомства». По её словам, её покойный муж, Николай, был «внедрёнцем». Он жил среди людей, вёл себя как обычный инженер, ходил на работу, ремонтировал краны, но на самом деле собирал данные о человечестве.
— А как вы узнали? — спрашивал я, заведомо зная ответ.
— Он признался перед… перед отлётом. Сказал, что его миссия завершена, но его сердце осталось здесь. Со мной. И что он вернётся, когда получит разрешение Совета. По голубым звёздам прилетит.
Её история была настолько детально проработана, так полна «технических» подробностей (типа «гиперпространственный двигатель на тёмной материи» или «коммуникатор на квантовой entanglement»), что временами я ловил себя на мысли: а вдруг? Смешно, конечно. Но в её реальности это была не фантастика, а план жизни. Она не горевала — она ждала. И в этом ожидании была странная, щемящая надежда.
Вся её палата была увешана рисунками «кораблей» — кривоватые тарелки, испещрённые геометрическими фигурами. Она лепила из хлебного мякиша модели «зондов» и «капсул». Её личное дело пестрело жалобами от соседок: «ночью светит фонариком в окно, подаёт сигналы», «разговаривает с розеткой, называет её «командным пунктом».
А потом случился «сигнал». По словам Людмилы Семёновны, она получила его через радиоприёмник в холле (обычный динамик, вещающий «Русское радио»). В якобы помехах между песнями Шуры и «Руки вверх» она услышала «последовательность импульсов» на языке Сириуса.
— Это он! Он сказал: «Готовься. Завтра, на рассвете». Точка сбора — главный холл!
Она не спала всю ночь. А утром, когда дежурная санитарка открыла отделение, её взору предстала картина, от которой у неё опустились руки.
Людмила Семёновна построила в центре холла… корабль. Вернее, его подобие. Она сдвинула все шесть табуреток в круг, накрыла их одеялами и простынями. Сверху водрузила перевёрнутый таз для мытья полов — это была «рубка». По периметру расставила горшки с геранью из других палат — «энергетические кристаллы». Из фольги от шоколадок соорудила «антенны» и прилепила их на стены. А на самом видном месте, на стуле, лежала её сумочка, аккуратно запакованная, — «бардачок с личными вещами для межзвёздного путешествия».
Она сидела внутри этого сооружения, на единственном оставшемся табурете, в своём звёздном платке, и ждала. Лицо её было озарено абсолютно чистым, детским счастьем.
— Всё готово к стыковке, — торжественно сообщила она вошедшему персоналу.
Было одновременно смешно и до слёз грустно. Мы не могли просто разрушить этот хрупкий, наивный космодром. Но и оставлять баррикаду из табуреток в холле тоже было нельзя.
Я подошёл к «кораблю» и постучал по «обшивке» из одеяла.
— Земля — звёздному страннику. Приём.
Людмила Семёновна встрепенулась.
— Говорит борт номер один. Кто на связи?
— Центр управления полётами, — сказал я, стараясь не сорваться на смех. — Возникли помехи в гиперпространственном коридоре. Сириус сообщает: вылет переносится. Рекомендуем экипажу вернуться на базу для дополнительного инструктажа.
Она нахмурилась, разочарованно.
— Надолго?
— До следующего цикла голубой звезды. Это… пару земных недель.
Она глубоко вздохнула, но не спорила. В её системе координат «Центр управления» был высшей инстанцией.
— Принято. Иду.
Она аккуратно выбралась из-под одеял, взяла сумочку. Мы вместе разобрали «корабль». Она помогала молча, бережно складывая простыни. В её глазах была лёгкая грусть, но не отчаяние. Ожидание просто было отложено, а не отменено.
С тех пор мы ввели для Людмилы Семёновны особый ритуал. Каждый понедельник я, как «дежурный по ЦУПу», выдаю ей «сводку космической погоды» — распечатанную на принтере картинку со звёздами и парой наукообразных фраз. «Гиперпространственный коридор чист», «Совет Сириуса голосует по вашему вопросу», «Техническая проверка корабля завершена на 75%». Она берёт эти листки как священные тексты, кладёт в свою сумочку и кивает: «Спасибо, командир. Будем ждать».
Её дочь, которая изредка навещает её, как-то со слезами на глазах сказала мне: «Вы знаете, она сейчас счастливее, чем была в последние годы с отцом. Она не одна. Она любима. Даже если это любовь с другой планеты».
Людмила Семёновна до сих пор выходит каждый вечер смотреть на небо. Но теперь она иногда улыбается и говорит: «Он уже в пути. Я просто должна быть готова». И в этой фразе нет безумия. Есть только бесконечное, всепоглощающее терпение любви, которая отказывается верить в смерть и потому изобретает целые вселенные, лишь бы не сказать «прощай».
Обнимаю, приподнимаю к звездам, возвращаю на Землю. Ждете ли вы своего инопланетянина? Или, может, вы и есть тот самый инопланетянин для кого-то — загадочный, далёкий и единственный, кто может спасти от одиночества на этой маленькой, хрупкой планете по имени Больница.