Санитар

Дорогие мои, я снова переезжаю — на новый блог. Как говорится, с чистого листа. Этот блог больше не тянет мои амбиции: он попал под пессимизацию, и теперь Дзен не даёт тех показов, что были в лучшие времена, когда я только создал этот прекрасный уголок. Сейчас его читают разве что редкие подписчики, а новым читателям его почти не показывают. А я, как молодой парень (мне, кстати, 35 — вполне молодой), хочу, чтобы моё творчество расходилось быстрее: жизнь коротка. Хочется ещё успеть оставить след в истории — ну хотя бы в масштабах ру-сообщества...

Её звали Анфиса Петровна, и она была молчаливым сердцем женского отделения. Маленькая, сухонькая, с седыми волосами, убранными в тугой пучок, и пальцами, вечно занятыми иглой. Она не вышивала цветы или пейзажи. Она вышивала портреты. И не с фотографий — с натуры, точнее, из памяти. Сначала это казалось милой, хоть и странной причудой. Она подолгу сидела в холле, наблюдая за пациентами и персоналом, а потом уходила к себе и дни напролёт склонялась над пяльцами. Игла мерно входила и выходила из канвы,...

Он был одним из старейших жителей нашего отделения. Семён Семёныч, 68 лет, диагноз — простая шизофрения. Он прибыл к нам ещё в те времена, когда интернат назывался «домом призрения», и с тех пор стал его тихой, почти незаметной частью. Он не доставлял хлопот: принимал таблетки, молча ел, гулял в одиночестве по дорожкам сада. Единственной его странностью была тумбочка. Старая, деревянная, с потертым шпоном и тугим ящиком, она стояла у его изголовья. И Семён Семёныч относился к ней не как к предмету мебели, а как к живому существу...

В палате №7 жили два молчаливых огня. Не в смысле дружбы — нет, они терпеть не могли друг друга с первой минуты. Но их ненависть была особой, тихой, интеллектуальной. Потому что оба были уверены в одном: они — телепаты. И читают мысли сквозь бетонную стенку, разделяющую их койки. Первый — Геннадий Павлович, бывший учитель физики, сухой, подтянутый мужчина с острым взглядом. Его бред был систематизирован и наукообразен. Он утверждал, что открыл «эффект резонанса мозговых волн» и теперь вынужденно «подключён» к сознанию соседа, которого считал «источником психического загрязнения»...

Людмила Семёновна появилась у нас в разгар золотой осени. Её привезла дочь — уставшая женщина с потёртым портфелем и глазами, полными вины. «Мама… она стала немножко странной после смерти папы. Говорит, что он не умер, а вернулся на родную планету. И скоро за ней прилетит». Мы кивнули — классический бред утешения, реакция психики на невыносимую потерю. В карточке так и написали: «бредовая идея реинкарнации супруга в инопланетное существо, синдром Котара в лёгкой форме». А для нас она стала просто «Люсей, которая ждёт НЛО»...

Её звали Тамара Васильевна, и она была королевой тихой палаты номер четыре. Не в смысле командования — нет, она почти не общалась с соседками. Её королевство было другим: оно простиралось по всей системе водоснабжения нашего отделения. Батареи, трубы, краны, унитазы — всё, что могло журчать, капать или булькать, было её владениями. А она — их внимательной и встревоженной правительницей. Каждый день, после завтрака и приема таблеток, Тамара Васильевна занимала свой пост. Она придвигала табурет к чугунной батарее под окном, садилась боком, прижимала к ней ухо и замирала...

Перья мы заметили в первую же среду. Маленькие, серо-белые, прилипшие к влажной тряпке после уборки. Санитарка Маша скривилась: «Опять кто-то подушки рвет». Мы проверили — подушки целы. Подумали: может, залетела птица в окно? Но окна на втором этаже, да и сетки стоят. На следующий день перьев стало больше. Они лежали не только на полу, но и на тумбочке возле кровати Аркадия Петровича. Аркадий Петрович — наш тихий шизофреник, лет пятидесяти, с глазами цвета мутного неба. Он целыми днями сидел на своей койке, перебирал четки и что-то шептал...

Когда я только устроился, старенькая санитарка тетя Люда, поправляя чепчик, сказала мне на первом же инструктаже: «Запомни, сынок: у нас тут свой император. Третий этаж, палата восьмая. Не спорь, не перечь, отдавай честь и говори «Ваше величество». Иначе — скандал на весь интернат». Я, конечно, решил, что это шутка. Рабочая легенда для новичков, вроде «зеленого призрака в пятом туалете». Но уже на следующий день я столкнулся с ним в коридоре. Он был невысокого роста, сухой, поджарый, с острым взглядом...

Он был из тех, кого не замечаешь. Тихо сидел в углу, смотрел в окно, на прогулках отходил в сторонку — ни конфликтов, ни истерик, ни даже разговоров. В личном деле было кратко: «шизофрения, простой тип, дефицитарная симптоматика». Мы звали его просто «Тихий». Он отзывался, кивал, но глаза его всегда были где-то далеко. Казалось, он уже давно живет в параллельной реальности, а здесь — лишь его пустая оболочка. Именно поэтому я так опешил, когда в ту ночь он подошел ко мне. Было около трех, я дописывал журналы в посту, пил холодный чай и боролся со сном...

Ломает телегу — а это значит, что Злой санитар спрыгивает с неё и идёт пешком своей дорогой. Что сказать… Ну не повезло мне создавать красивые рассказы и делать к ним такие же красивые изображения. Вы, думаю, заметили, что с появлением ИИ расплодилось море блогеров, и лента захлебнулась всей этой сгенерированной лабудой. Главное ведь — объём, трафик, хоть какая-то копеечка. А меня это бесило... Не настоящее это. Души в ней не было. Но я, как человек с творческим потенциалом, был искренне рад ИИ...

Он ударил кулаком по столу и объявил голодовку. Сказал, что будет сидеть только на хлебе и какао. Мы лишь пожали плечами — насильно кормить его никто не собирался. А врачи уверяли, что когда проголодается, всё равно начнёт есть. Васька — это из тех парней, которые если что в голову вобьют, то могут годами одну мысль туда‑сюда прокручивать. И кроме этой мысли у него в голове вообще ничего не было. Если он выходил в холл, то общался в основном с дедами с деменцией — и рассказывал им, как раньше кормили лучше...

Ох, эта вечная борьба между правилами и человечностью. Порой читаешь инструкции — сухие, жесткие, будто написаны не для людей, а для какого-нибудь пылесоса. Словно наши Пашки, Маши, да и старички должны жить по линейке, шаг в сторону — нарушение. Стоит лишь сделать что-то чуть теплее, уютнее — и рискуешь получить выговор от администрации. Они все оглядываются на проверяющих: те приедут, увидят, ткнут, найдут, к чему придраться. Так однажды случилось у нас с цветами. Десять лет санитарочка Алёна ухаживала за ними, ребята ей помогали: листочки протирали, из пульверизатора опрыскивали...