Перья мы заметили в первую же среду. Маленькие, серо-белые, прилипшие к влажной тряпке после уборки. Санитарка Маша скривилась: «Опять кто-то подушки рвет». Мы проверили — подушки целы. Подумали: может, залетела птица в окно? Но окна на втором этаже, да и сетки стоят.
На следующий день перьев стало больше. Они лежали не только на полу, но и на тумбочке возле кровати Аркадия Петровича. Аркадий Петрович — наш тихий шизофреник, лет пятидесяти, с глазами цвета мутного неба. Он целыми днями сидел на своей койке, перебирал четки и что-то шептал. Жалоб от него никогда не было. Да и в целом он был удобным пациентом — не буянил, не требовал, не скандалил.
— Аркадий Петрович, вы перья не замечали? — спросил я его как-то между делом.
Он медленно поднял на меня взгляд, будто возвращаясь издалека.
— Перья? Это ангелы линяют.
— Какие ангелы?
Он улыбнулся таинственно и показал пальцем на форточку.
— Те, что навещают. Они скромные. Не любят внимания.
Я кивнул, решив не углубляться в богословские дискуссии. Но в голове засела тревожная мысль.
А потом мы услышали воркование. Тихое, утробное, доносившееся из-за шкафа в углу палаты Аркадия Петровича. Сначала я подумал — у кого-то из пациентов так живот урчит. Но звук был слишком ритмичным, слишком… живым.
В пятницу я зашел в палату на вечернем обходе. Аркадий Петрович якобы спал, накрывшись одеялом с головой. Но из-под одеяла доносилось то самое настойчивое воркование. И одеяло странно шевелилось.
— Аркадий Петрович, вы в порядке? — осторожно спросил я.
Одеяло дернулось. Из-под его края выпало маленькое серое перо и покатилось по полу.
Тут терпение лопнуло. Я подошел и аккуратно оттянул одеяло.
То, что я увидел, на секунду выбило меня из реальности. На животе у Аркадия Петровича, уютно устроившись в складках больничной пижамы, сидел голубь. Пухлый, сизый, с блестящей шейкой. Он не испугался, только лениво покрутил головой и продолжил ворковать. Рядом, на подушке, сидел второй. А в ногах, укутанный в носовой платок, дремал третий — совсем молодой, с желтым клювом.
Вся кровать была усеяна крошками хлеба, зернышками (откуда он их только взял?), перьями и… извините, птичьим пометом.
— Аркадий Петрович, — выдавил я, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. — Это что такое?
Он сел, не смущаясь. Его лицо светилось тихой радостью.
— Это мои ангелы-хранители. Я их позвал. Они холодные там, на улице. А здесь тепло.
Оказалось, он уже больше недели проводил спецоперацию по приручению голубей. Каждое утро, когда санитарка открывала форточку для проветривания, он откладывал часть своего завтрака — хлеб, кашу, даже печенье из передачек. Раскрошив, он высыпал крошки на подоконник, а потом и на свою кровать. Птицы, сначала осторожные, быстро смекнули, где здесь «кормовая точка». Они залетали в форточку, клевали угощение и… оставались. Аркадий Петрович обустроил им «гнезда» из носовых платков и ваты из аптечки. Он разговаривал с ними, давал им имена (Гоша, Глаша и, как ни странно, Архиерей), и, судя по всему, они его совершенно не боялись.
Нам пришлось срочно проводить экстренное собрание. Птицы в палате — это, мягко говоря, нарушение всех возможных санитарных норм. А еще риск инфекций, аллергий и прочих радостей. Но как объяснить это человеку, который уверен, что это не голуби, а ангелы?
Мы решили действовать дипломатично. Я сел рядом с Аркадием Петровичем и начал издалека.
— Аркадии Петрович, я понимаю, они вам дороги. Но здесь им может быть плохо. Им нужен воздух, небо, стая.
— Они здесь — моя стая, — упрямо сказал он, поглаживая Глашу по головке.
— Но они же птицы. Они созданы летать. А у нас тут потолок.
Он задумался, глядя на голубей. Видно было, что этот аргумент его задел.
— А если… мы найдем им хороший дом? — осторожно предложила медсестра Лида. — Там, где будет и небо, и корм, и о них будут заботиться.
— Где? — недоверчиво спросил пациент.
Мы соврали. Сказали, что есть специальный «пансион для пернатых ангелов» при местной церкви. Что туда их отвезет добрый дядя (наш водитель Сергей), и они будут жить в тепле и безопасности, молиться за всех грешных (тут мы уже откровенно несли околесицу, но аркадий Петрович слушал, широко раскрыв глаза).
Он долго молчал, глядя на своих питомцев. Потом кивнул.
— Ладно. Отвезите. Только… аккуратно.
«Спецоперация по переселению» прошла на следующий день. Мы бережно поймали птиц (к нашему удивлению, они почти не сопротивлялись), посадили в картонную коробку с дырочками для воздуха. Аркадий Петрович стоял рядом и плакал, тихо, по-детски. Он сунул в коробку последнюю горбушку хлеба и прошептал: «Летайте, ангелочки».
Водитель Сергей отвез коробку в ближайший парк и выпустил птиц. Они, ошалев от неожиданной свободы, покружили на месте и улетели.
В палате мы сделали генеральную уборку с хлоркой. Форточку наглухо закрепили, оставив лишь маленькую щель. Аркадий Петрович несколько дней ходил грустный, подолгу смотрел в окно. Но потом, к нашему удивлению, он нашел новый смысл. Он стал собирать перья, которые мы не доглядели при уборке. Аккуратно, по одному, он складывал их в спичечный коробок.
— Это их письма, — объяснил он мне как-то. — Они присылают весточки. Чтобы я не скучал.
Коробочка с перьями до сих пор лежит у него на тумбочке. Иногда он ее открывает, перебирает содержимое и улыбается. А в парке неподалеку живет стая упитанных голубей. Они совсем не боятся людей. Особенно одного водителя Сергея, который до сих пор иногда приезжает и подкармливает их семечками.
Я теперь, проходя мимо парка, всегда смотрю на голубей. И иногда мне кажется, что один из них, самый пухлый и сизый, смотрит на меня как на старого знакомого. И тихо воркует. Может, это и правда весточка.
Обнимаю, приподнимаю, отпускаю в небо. А у вас есть свой тайный питомец? Или, может, вы сами для кого-то стали таким «голубем», залетевшим в чужое окно, чтобы согреть одиночество?