Когда я только устроился, старенькая санитарка тетя Люда, поправляя чепчик, сказала мне на первом же инструктаже: «Запомни, сынок: у нас тут свой император. Третий этаж, палата восьмая. Не спорь, не перечь, отдавай честь и говори «Ваше величество». Иначе — скандал на весь интернат».
Я, конечно, решил, что это шутка. Рабочая легенда для новичков, вроде «зеленого призрака в пятом туалете». Но уже на следующий день я столкнулся с ним в коридоре.
Он был невысокого роста, сухой, поджарый, с острым взглядом. Его халат был застегнут на все пуговицы, волосы аккуратно зачесаны, а руки он держал за спиной — классическая поза полководца. Он не шел — он вышагивал, мерно и четко, будто отбивая такт невидимого марша.
— Рядовой! — его голос, хрипловатый, но властный, разрезал тишину коридора. Я оглянулся, не понимая, к кому обращаются. — Да вы, санитар! Ко мне!
Я подошел. Он окинул меня взглядом с ног до головы.
— Новобранец? Род войск?
— Санитар, — выдавил я.
— Чин?
— Просто санитар, Константин.
— Никаких «просто»! В моей армии все имеют чин. Вы пока — рядовой Константин. В дальнейшем, в зависимости от заслуг, можете быть произведены. Запомнили?
— Так точно, — брякнул я, неожиданно для себя.
Он кивнул, удовлетворенно, и продолжил свой обход. А я стоял, чувствуя себя дураком, отдавшим честь вымышленному императору. Так началась моя служба в «армии» Наполеона.
Его звали в документах Павел Сергеевич. Но уже лет двадцать никто не называл его иначе как «Ваше величество» или «император». Мания величия, закрепленная годами, превратилась в устойчивую реальность всего отделения. И, что удивительно, эта реальность работала.
Каждое утро в 9:00 он проводил смотр «войск». Выходил в холл, где санитарки и несколько относительно адекватных пациентов выстраивались в некое подобие шеренги. Он обходил строй, задавал вопросы («Выспались?», «Каша горячая?»), делал замечания («Санитарка Иванова, пуговица не застегнута! Неуставной вид!»). Санитарки, отчеканивая, отвечали: «Так точно, Ваше величество!». Если кто-то сбивался или улыбался, Павел Сергеевич хмурился и назначал «несколько суток наряда вне очереди», что на нашем языке означало дополнительное мытье полов в холле.
Он писал «директивы». На салфетках, обрывках бумаги, иногда на стене возле своей койки. Кривым, но размашистым почерком: «Усилить патрулирование в районе столовой. Замечены случаи дезертирства с поста во время раздачи хлеба» или «Объявить благодарность санитарке Марии за образцовый порядок в палате №5. Представить к награде — дополнительная порция компота». Эти «директивы» санитарки торжественно принимали и даже иногда исполняли — «награждали» компотом, «усиливали патрули». Это было смешно, но это работало. В его отделении был образцовый порядок. Пациенты, особенно новые, быстро втягивались в игру. Они чувствовали себя не больными, а «солдатами», у них была цель, иерархия, правила. Это была гениальная, безумная система психотерапии, созданная самим пациентом.
Он назначал «маршалов» и «генералов» из числа самых спокойных больных и даже сотрудников. Я, спустя полгода, был «произведен» в «капитаны» за то, что вовремя остановил драку. Медсестра Люда была «маршалом медицинской службы». У каждого была роль. И каждый эту роль играл.
Мы все думали, что это безобидный театр. Пока в один прекрасный день не случился «Инцидент с рядовым Семеном».
Семен был новым, буйным, с алкогольным психозом. Он не вписывался в систему. На утреннем построении он заржал, когда «император» отдавал приказ. Павел Сергеевич замер. Весь холл замер. Тишина стала звенящей.
— Дезертир и бунтовщик, — тихо, но четко произнес император. — Внести в список неблагонадежных.
Но Семену было плевать. Он продолжал буянить. А вечером, во время раздачи лекарств, он толкнул «маршала Люду». Та упала, рассыпав таблетки.
На следующее утро мы нашли на двери процедурного кабинета новую «директиву», написанную красной пастой от шариковой ручки. Буквы были выведены с таким нажимом, что бумага порвалась в нескольких местах.
«ПРИКАЗ № 177
По личному составу 3-го отделения.
- Рядового Семена признать изменником и предателем.
- Санитара Константина, как его непосредственного командира, признать виновным в разложении дисциплины.
- За предательство и подрыв боевого духа армии — РАССТРЕЛ.
Приговор привести в исполнение в 22:00 сегодняшнего числа на плацу (холл).
Подписано: Наполеон Бонапарт,
Император».
Я прочитал и обхохотался. Ну, приказ так приказ! Коллеги тоже смеялись. «Готовься к расстрелу, капитан!», — подначивали они.
Но ближе к вечеру я зашел в холл и увидел Павла Сергеевича. Он стоял у окна, не двигаясь, спиной ко мне. Его плечи были напряжены. А в руке, зажатой за спиной, поблескивал какой-то металлический предмет. Я присмотрелся — и кровь отхлынула от лица. Это была ручка от стальной тумбочки, тяжелая, массивная. Обычно она крепится винтами, но видимо, кто-то ее открутил и не приделал обратно.
«РАССТРЕЛ». В его воспаленном сознании это слово не было метафорой. Оно обрело буквальный, железный смысл.
Я осторожно отошел и позвал на подмогу сменщика и медсестру. Мы тихо, без паники, обезвредили «императора». Он почти не сопротивлялся, когда мы мягко отняли у него «орудие казни». Он смотрел на меня своими ясными, холодными глазами и сказал только: «Измена. Казнить».
Его увели в процедурную на укол. А я стоял в пустом холле, сжимая в руке ту самую железную ручку. Мне было не смешно. Мне было страшно. Потому что я понял: мы годами играли в его игру, считая ее безобидным бредом. Но бред — это серьезно. Это реальность, в которой живут наши пациенты. И мы, заигравшись, можем забыть, где заканчивается театр и начинается опасность.
Павла Сергеевича после этого случая перевели в более спокойное отделение, подкорректировали лечение. Но легенда об императоре жива до сих пор. Иногда я ловлю себя на том, что, проходя мимо третьего этажа, машинально выпрямляю спину. А в голове звучит хрипловатый голос: «Рядовой! Чин?»
И я мысленно отвечаю: «Капитан, Ваше величество. Все на постах. Порядок».
Потому что иногда порядок — это не только чистота и расписание. Это еще и хрупкое равновесие между нашим миром и их миром. Равновесие, которое мы обязаны беречь. Даже если для этого нужно иногда отдавать честь императору.
Ну что, готовы к повышению? Обнимаю, произвожу в фельдмаршалы, ставлю к стенке. Шучу. Или нет? А может, в каждом из нас живет маленький Наполеон, которому просто нужна своя империя? Хотя бы из трех палат и одного холла.