Я смотрела на свои руки.
Короткие ногти, никакой длины, никакого яркого лака. Кожа на подушечках пальцев чуть грубее, чем у женщин, которые перекладывают бумажки в офисе.
Я оттирала их щёткой с лимоном полчаса, пока кожа не покраснела. Чистые. Абсолютно чистые руки. Но Олег всё равно смотрел на них так, будто я только что копалась в мусорном баке.
— Ты точно хочешь пойти? — спросил он, завязывая галстук перед зеркалом.
Он нервничал. Третий раз перевязывал узел.
— Олег, это юбилей твоей компании. В приглашении написано: «С супругами». Будет странно, если ты придёшь один.
— Ничего странного, — буркнул он. — У Петрова жена болеет, у Синицына в командировке. Могла бы тоже что-нибудь придумать.
Я промолчала.
Просто взяла сумочку. Маленькую, бархатную. В ней лежала помада, телефон и пачка влажных салфеток. Привычка. На высоте сорок метров руки вытереть негде, если испачкаешь о рычаги, поэтому салфетки у меня рассованы по всем карманам и сумкам.
— Платье нормальное? — спросила я тихо.
Олег скользнул по мне взглядом. Равнодушно, холодно.
— Пойдёт. Только ради бога, Нина, не рассказывай никому про стройку. Ладно? Если спросят — ты диспетчер. Или в отделе кадров.
— Я крановщица, Олег. Я строю дома, в которых живут твои начальники. Чего тут стыдиться?
— Того! — он резко повернулся, лицо пошло красными пятнами. — Того, что там будут люди уровня! У них жёны — владелицы салонов, юристы, дизайнеры. А ты будешь рассказывать, как вира-майна кричишь? Не позорь меня.
Я сглотнула комок в горле.
Двадцать лет мы вместе. Когда мы познакомились, он был студентом-заочником, а я уже работала на стройке. Моя зарплата кормила нас, пока он искал себя. Мои «грязные» деньги оплатили его первое обучение, его машину, его костюмы.
А теперь я стала неудобной. Неформатной.
Мы ехали в такси молча. Я смотрела на ночной Волгоград. Вон там, на горизонте, светились огни нового жилого комплекса «Паруса». Три высотки.
Я знала там каждый этаж. Я поднимала туда тонны арматуры, бетона и кирпича. Я помнила, как ветер раскачивал кабину в феврале, и как пекло солнце в июле. Это была моя работа. Тяжёлая, опасная, но честная.
Ресторан «Волга» встретил нас гулом голосов и звоном бокалов.
Людей было много. Очень много. Человек сто, не меньше. Дамы в шелках и бриллиантах, мужчины в костюмах, которые стоят как моя зарплата за полгода.
Олег сразу преобразился.
Расправил плечи, натянул улыбку. Подхватил меня под локоть, но как-то странно — не поддерживая, а словно контролируя, чтобы я не сбежала или не сделала глупость.
— Олег Викторович! — к нам плыла женщина в красном. Яркая, громкая. — А мы уж думали, вы нас проигнорируете!
— Ну что вы, Жанна Аркадьевна! — расцвёл мой муж. — Разве я мог пропустить? Знакомьтесь, моя супруга, Нина.
Женщина окинула меня быстрым, оценивающим взглядом. Задержалась на моих руках. На простом кольце. Усмехнулась одними глазами.
— Очень приятно. А чем вы занимаетесь, Нина? Олег Викторович у нас такой талант, наверное, и жена творческая личность?
Олег сжал мой локоть. Сильно, до боли.
— Нина занимается домом, — быстро ответил он за меня. — Обеспечивает тыл. Знаете, уют, пироги, всё такое.
Я замерла.
Домом? Пирогами?
Я работаю посменно. Иногда в ночную. Иногда по двенадцать часов. У нас ипотека за квартиру дочери, которую плачу в основном я, потому что у Олега «представительские расходы» съедают половину бюджета.
Но я промолчала. Ради него.
Мы прошли к столу. Олег посадил меня с краю, рядом с какой-то тихой парой, а сам тут же влился в разговор с мужчинами справа.
Я сидела, пряча руки под скатертью. Мне казалось, что все смотрят только на них. На мои пальцы, которые не знают маникюра за пять тысяч.
Вечер тянулся мучительно долго.
Тосты, речи, фальшивый смех. Я видела, как Олег старается угодить начальству. Как он подливает вино, как смеётся над несмешными шутками генерального директора.
Он был жалким в этом своём старании.
Мне стало душно. Захотелось выйти, вдохнуть свежего воздуха. Я потянулась к графину с водой, но рука дрогнула — рукав пиджака соседа толкнул меня под локоть.
Вода плеснула на скатерть. Несколько капель попали на рукав Олега.
Это была ерунда. Мелочь. Вода высохнет за минуту.
Но Олег вскочил так, будто я облила его кислотой.
В зале в этот момент как раз повисла пауза — ведущий объявлял следующий тост, и музыка стихла. В этой тишине голос мужа прозвучал как выстрел.
— Ты что, совсем безрукая?! — заорал он.
Он схватил салфетку и начал яростно тереть пиджак, лицо его перекосило от злости.
— Олег, прости, я случайно... — я потянулась к нему, чтобы помочь, стряхнуть капли.
Просто рефлекс. Желание помочь.
Моя ладонь коснулась его рукава.
Он отшвырнул мою руку. Резко. Грубо. С отвращением.
— Убери свои грязные руки! — его крик эхом отразился от высоких потолков. — Не трогай меня! Вечно ты всё портишь! Позорище!
Он не просто крикнул. Он сделал это при всех.
Сто человек замерли.
Вилка звякнула о тарелку где-то в углу, и этот звук показался оглушительным.
Все смотрели на нас.
На его красное, перекошенное лицо. На меня, застывшую с протянутой рукой.
Жанна Аркадьевна прикрыла рот ладонью. Кто-то из мужчин хмыкнул. Генеральный директор нахмурился, глядя на Олега.
Внутри меня что-то оборвалось.
Не щёлкнуло, не разбилось. Просто тихо умерло. То, что терпело двадцать лет. То, что прощало его снобизм, его маленькую зарплату, его вечные претензии.
Я медленно опустила руку.
Посмотрела на неё. Чистая. Трудовая. Честная рука. Этой рукой я сегодня утром подняла плиту перекрытия, чтобы чья-то семья получила квартиру.
Я не стала плакать. Слёзы — это для тех, кому стыдно. А мне стыдно не было.
Я посмотрела на часы на стене. Огромные, с золотым циферблатом.
19:43.
— Хорошо, Олег, — сказала я тихо. Очень тихо, но в этой мёртвой тишине услышали многие. — Я уберу.
Я взяла свою сумочку. Встала.
Олег стоял, тяжело дыша, и, кажется, только сейчас начал понимать, что произошло. Он оглянулся по сторонам. Увидел взгляды коллег. В них не было поддержки. Было недоумение и брезгливость. Но не ко мне. К нему.
— Нина, сядь, — прошипел он сквозь зубы, уже тише. — Не устраивай сцену.
— Я не устраиваю, — я выпрямила спину. — Я ухожу. Чтобы не пачкать твой праздник.
Я развернулась и пошла к выходу.
Стук моих каблуков был единственным звуком в зале.
Я дошла до тяжелых дубовых дверей. Швейцар, молодой паренёк, сочувственно распахнул их передо мной.
Я вышла в холл.
Но уйти не успела.
Входные двери ресторана распахнулись настежь. С улицы ворвался холодный ветер и шум подъезжающего кортежа.
В холл вошла группа мужчин. Охрана, помощники, и в центре — седой, крепкий мужчина в кашемировом пальто. Он шёл уверенно, по-хозяйски.
Я узнала его сразу. И он меня узнал.
Я замерла. В зале за моей спиной всё ещё висела тишина, прерываемая лишь шёпотом. Прошло ровно 17 минут с начала скандала, если считать до секунды.
Мужчина остановился напротив меня. Его охрана замерла.
— Нина Сергеевна? — его бас рокотал, как работающий двигатель. — Вы? Здесь?
Это был Самсонов. Владелец холдинга, который строил полгорода. Главный заказчик фирмы Олега. Человек, перед которым мой муж и его начальник трепетали, как осиновые листья.
И он смотрел на меня. Не на мою сумочку, не на моё простое платье. Он смотрел мне в глаза.
— Здравствуйте, Виктор Петрович, — кивнула я.
— А я как раз к вашим орлам еду, поздравлять, — он улыбнулся, и морщины вокруг глаз собрались в добрую сетку. — Дай, думаю, заеду, посмотрю, как гуляют. А вы что, уже уходите?
— Да, — я попыталась улыбнуться. — Дела.
— Какие дела в такой вечер? — он нахмурился. — Нет-нет, так не пойдёт. Я же вам премию лично вручить хотел на площадке, да вы в отгуле были. А тут такая встреча. Пойдёмте, Нина Сергеевна. Я настаиваю. Мне без вас там скучно будет с этими... менеджерами.
Он предложил мне локоть.
Самсонов. Миллиардер. Человек-легенда.
Предложил локоть простой крановщице.
— Идёмте, — сказал он мягко, но так, что отказать было невозможно. — Покажете мне своего мужа. Хочу посмотреть на человека, которому досталась такая женщина.
Двери в банкетный зал снова открылись.
Швейцар распахнул их, кланяясь.
Мы вошли.
Двери распахнулись передо мной во второй раз.
Но теперь я не убегала. Я входила.
Виктор Петрович Самсонов держал меня под локоть так, словно я была не простой крановщицей в платье с распродажи, а английской королевой. Его охрана осталась у входа, но даже одно его присутствие заполнило зал.
Знаете это чувство, когда в комнату входит хищник? Настоящий, крупный зверь. Все мелкие грызуны затихают.
В зале повисла тишина. Ещё более густая и липкая, чем та, что была после крика Олега.
— Нина Сергеевна, а я ведь отчёт видел по вчерашнему ветру, — сказал Самсонов громко, на ходу, ни к кому конкретно не обращаясь, но слышали его все. — Двадцать метров в секунду порывы были. Мои прорабы в штаны наложили, краны остановили. А вы свою секцию довели до конца. Ювелирно.
Мы шли через весь зал. Я чувствовала сотни взглядов. Они жгли спину, лицо, руки. Особенно руки.
Олег стоял там же, где я его оставила. У нашего столика. Он всё ещё нервно теребил салфетку, пытаясь оттереть пятно с пиджака, но когда увидел, кто идёт рядом со мной, его лицо стало цвета этой самой салфетки. Белым.
Он не верил своим глазам.
Его жена. Его «позорная» Нина. И Самсонов — человек, портрет которого висел у Олега в кабинете.
— Виктор Петрович! — голос Олега сорвался на фальцет. Он дёрнулся нам навстречу, опрокинув пустой бокал. Тот покатился по столу, но не разбился. — Какая честь! Мы не ждали... То есть, ждали, конечно, но...
Олег суетился. Он протянул руку для рукопожатия, забыв, что секунду назад вытирал ею пятно.
Самсонов остановился.
Он не подал руки.
Он просто смотрел на Олега сверху вниз. Тяжёлым, бетонным взглядом человека, который построил половину города и видел людей насквозь.
— А это кто? — спросил Самсонов, не поворачивая головы, обращаясь ко мне.
— Это мой муж, Виктор Петрович, — тихо сказала я. — Олег. Он у вас в отделе закупок работает. Менеджером.
— Муж... — Самсонов медленно, словно пробуя слово на вкус, перевёл взгляд на Олега. — Тот самый, который стесняется?
Олег замер с протянутой рукой. Его улыбка, приклеенная к лицу, начала сползать, обнажая панику.
— Виктор Петрович, я... вы не так поняли... — забормотал он. — Нина, наверное, что-то напутала. Женщины, знаете ли, эмоциональны... Я просто...
— Просто что? — перебил Самсонов.
Он наконец отпустил мой локоть. Шагнул к Олегу. Вблизи он казался огромным.
— Я в холле стоял, — спокойно сказал Самсонов. Громкость его голоса была такой, что слышно было даже на кухне. — Слышал, как тут кто-то про грязные руки орал. Думал, у вас тут авария. Канализацию прорвало. А это, оказывается, семейная сцена.
В зале никто не дышал. Даже официанты замерли с подносами.
Я посмотрела на Олега. Мне стало его жалко. Впервые за вечер. Он был таким маленьким, таким испуганным. Куда делся тот вальяжный господин, который учил меня жизни полчаса назад?
— Виктор Петрович, это недоразумение, — пролепетал Олег. — Нина просто... она работает на стройке, понимаете? Это тяжело, грязно. Я хотел, чтобы она соответствовала уровню компании... Вашей компании!
Олег думал, что это комплимент. Что он защищает честь мундира.
Самсонов усмехнулся.
— Моей компании? — переспросил он. — Сынок, моя компания — это не ты в этом костюме. И не этот банкет с икрой.
Он резко повернулся ко мне. Взял мою руку. Ту самую, которую Олег отшвырнул.
Поднял её высоко, так, чтобы видели все.
— Видите эти руки? — спросил он, обводя взглядом зал.
Я попыталась вырвать ладонь. Мне было неловко. Мозоли, короткие ногти, ссадина на большом пальце — вчера зацепила рычаг.
Но Самсонов держал крепко.
— Эти руки, — продолжал он, глядя прямо в глаза генеральному директору Олега, который сидел за соседним столом, — управляют машиной стоимостью в пятьдесят миллионов рублей. Эти руки поднимают грузы над головами ваших детей, когда они идут в школу мимо стройки. Одна ошибка этих рук — и трагедия. Но она не ошибается.
Он посмотрел на мои пальцы. Провёл своим большим пальцем по моей мозоли.
— Это не грязь, Олег, — сказал он тихо, но в тишине это прозвучало как приговор. — Это золото. Это рабочий загар. У меня такой же был, когда я кирпичи клал в восемьдесят пятом. А у тебя руки гладкие. Как у покойника.
Он отпустил мою руку.
Олег стоял, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он был уничтожен. Не увольнением, не штрафом. Хуже. Он был уничтожен правдой.
— Нина Сергеевна, — Самсонов повернулся ко мне. — Я не буду портить вам вечер увольнением мужа. Это слишком просто. Пусть работает. Пользы от него, конечно, меньше, чем от вашего крана, но бумажки тоже кто-то должен носить.
Он достал из внутреннего кармана конверт. Тот самый, про который говорил в холле.
— Это вам. Премия за прошлый квартал. И за вчерашний ветер. Лично от меня. Купите себе... — он окинул взглядом зал, женщин в бриллиантах, Олега в его модном пиджаке, — купите себе то, что захотите. А не то, что мужу не стыдно показать.
Он вложил конверт мне в руку.
Конверт был толстым.
— Спасибо, Виктор Петрович, — выдавила я. Голос дрожал.
— Вам спасибо. За работу, — он кивнул. — А ты, менеджер... — он снова глянул на Олега. — Если ещё раз услышу, что ты голос повысил на мастера моего участка... Лично на объект приеду. И не на банкет. Понял?
— Понял, — шепнул Олег.
Самсонов развернулся и пошёл к выходу так же стремительно, как и вошёл. Его свита двинулась за ним.
Двери закрылись.
Семнадцать минут. Ровно столько прошло с момента, как Олег крикнул про грязные руки, до момента, когда Самсонов вышел из зала.
Я стояла посреди ресторана с конвертом в руках.
Тишина начала распадаться. Сначала шёпот, потом звон посуды, потом кто-то нервно засмеялся.
Музыка снова заиграла, но веселья уже не было.
Ко мне подошла Жанна Аркадьевна — та самая дама в красном.
— Нина... Сергеевна? — она посмотрела на меня с новым, странным выражением. Словно увидела впервые. — Вы крановщица? Правда?
— Правда, — ответила я просто. — Башенный кран КБ-405. Высота подъёма до шестидесяти метров.
Она покачала головой.
— С ума сойти. А я думала, вы домохозяйка. У меня муж высоты боится, на табуретку встать не может. А вы...
Она вдруг улыбнулась. Нормально, по-человечески. Без оскала.
— Присаживайтесь, Нина. Хотите вина?
Я посмотрела на Олега.
Он сидел на стуле, сгорбившись, спрятав лицо в ладонях. Вокруг него образовалась пустота. Люди отодвинулись. Генеральный директор что-то активно обсуждал с соседом, демонстративно не глядя в сторону Олега.
Мой муж стал изгоем на собственном празднике.
И сделала это не я. Он сделал это сам.
Я села. Но не рядом с ним. Я села на свободный стул рядом с Жанной Аркадьевной.
— Хочу, — сказала я. — Красного.
Оставшийся час прошёл как в тумане.
Со мной разговаривали. Меня спрашивали про стройку, про то, не страшно ли наверху, про то, как я туда забираюсь. Оказалось, что "элита" — это тоже люди. И им интереснее слушать про живую работу, чем про тендеры и закупки.
А Олег молчал.
Он выпил весь графин водки. Один. Без тостов.
Когда банкет закончился, мы вышли на улицу.
Такси уже ждало.
Олег сел первым, громко хлопнув дверью. Я села рядом.
Всю дорогу он молчал. Смотрел в окно, и я видела в отражении его лицо. Злое. Перекошенное ненавистью. Не раскаянием, нет. Ненавистью.
Мы подъехали к дому.
Поднялись в лифт. Он дышал тяжело, с хрипом. От него пахло водкой и дорогим одеколоном, который я подарила ему на годовщину. Теперь этот запах вызывал тошноту.
Мы вошли в квартиру.
Я скинула туфли. Ноги гудели. Хотелось в душ и спать. Забыть этот вечер.
— Ты довольна? — спросил он.
Голос был тихим, но от этого ещё более страшным.
Я обернулась.
Олег стоял в коридоре, не снимая ботинок. Галстук сбился набок, пиджак был расстёгнут.
— Чем, Олег? Тем, что тебя не уволили?
— Тем, что ты меня унизила! — заорал он вдруг, и я вздрогнула. — Ты! Специально! Ты всё подстроила!
— Что я подстроила? — я устало прислонилась к стене. — Приход Самсонова? Ты бредишь.
— Ты знала! — он шагнул ко мне. Глаза были мутными. — Ты специально вывела меня на эмоции, чтобы я наорал! А потом привела своего... покровителя! Спасителя!
Он схватил меня за плечи. Его пальцы больно впились в кожу.
— Сколько ты ему заплатила? Или не деньгами платила? А? Крановщица...
— Отпусти, — сказала я. Спокойно.
Страха не было. Было только бесконечное, ледяное презрение.
— Не отпущу! — он тряхнул меня. — Ты разрушила мою карьеру! Завтра меня сожрут! Они все смотрели на меня как на дерьмо! Из-за тебя!
— Не из-за меня, Олег. Из-за того, что ты и есть...
Я не договорила.
Его рука взметнулась вверх.
Я видела это как в замедленной съёмке. Ладонь, которой он сегодня вытирал пятно. Гладкая, ухоженная, "менеджерская" рука.
Удар пришёлся по щеке.
Голова мотнулась, я ударилась плечом о вешалку.
Звон в ушах. Жар на лице.
Я схватилась за щеку.
В коридоре повисла тишина. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свою ладонь. Как будто не верил, что это сделал он.
— Нина... — выдохнул он. — Я не хотел... Ты сама... Ты меня довела...
Я медленно выпрямилась.
Убрала руку от лица. Щека горела огнём.
Я посмотрела на него. В последний раз.
— Ты прав, Олег, — сказала я. Мой голос звучал чужим. Металлическим. Как скрежет троса. — Я сама виновата.
— Ну вот, видишь, — он попытался улыбнуться, жалко, криво. — Прости, я перенервничал. Давай спать. Утро вечера мудренее...
Он потянулся ко мне, чтобы обнять.
Я не отшатнулась. Я просто сделала шаг назад. К тумбочке в прихожей.
Там лежали ключи от машины. И тот самый конверт от Самсонова.
— Спать ты будешь один, — сказала я.
Я взяла конверт. В нём было двести тысяч рублей. Я пересчитала их в такси, пока он пялился в окно.
Двести тысяч.
Цена моей свободы.
— Ты куда? — он нахмурился. — Ночь на дворе. Хватит концертов.
— Это не концерт, Олег. Это финита ля комедия.
Я открыла дверь.
— Если ты сейчас уйдёшь, — крикнул он мне в спину, и в голосе снова зазвенела злоба, — назад не пущу! Приползёшь — на порог не пущу! Кому ты нужна, старая баба с мозолями!
Я обернулась.
И улыбнулась. Впервые за этот вечер искренне.
— Самсонову, — сказала я. — Как профессионал. А тебе я была нужна только как зеркало, чтобы любоваться собой. Но зеркало разбилось, Олег.
Я вышла на лестничную площадку и захлопнула дверь.
Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Я вызвала лифт.
Ноги дрожали, щека горела, но внутри было пусто и звонко, как в пустом ангаре.
Куда идти? В два часа ночи?
К маме нельзя — у неё давление. К дочери в общежитие — не пустят. Подруги... У Светки муж, у Тани ремонт.
Лифт приехал.
Я вошла в кабину и нажала кнопку первого этажа.
И тут телефон в сумочке звякнул.
СМС.
Я достала телефон. Номер был незнакомый.
"Нина Сергеевна, это Виктор Петрович. Водитель сказал, вы вышли из дома с сумкой. Если нужна помощь — не стесняйтесь. Мои люди в машине у вашего подъезда. Они отвезут, куда скажете. Или в гостиницу 'Волга', номер я забронировал. Просто на всякий случай. Доброй ночи."
Я смотрела на экран.
Слёзы, которые я держала весь вечер, наконец хлынули. Не от горя. От того, что впервые за двадцать лет обо мне позаботился мужчина. Просто так. Без просьбы.
Я вышла из подъезда.
У бордюра стоял чёрный внедорожник. Водитель вышел и молча открыл заднюю дверь.
Я села в тёплый салон.
— Куда едем, Нина Сергеевна? — спросил он.
Я посмотрела на тёмные окна нашей — теперь уже его — квартиры на шестом этаже.
— В «Волгу», — сказала я. — И, пожалуйста, включите музыку. Громко.
Номер в гостинице «Волга» был роскошным.
Огромная кровать, белые халаты, вид на реку. Но я не спала. Я сидела в кресле у окна и смотрела, как рассвет красит воду в серый цвет.
На тумбочке лежал телефон.
Тридцать семь пропущенных от Олега.
Пять сообщений.
Сначала: «Вернись, дура, мы всё обсудим».
Потом: «Ты меня опозорила перед Самсоновым! Тебя уволят, идиотка!»
Потом: «Я люблю тебя, прости, я был пьян».
И последнее, в три часа ночи: «Кому ты нужна? Посмотри на себя. Ты же работяга. А я — лицо компании».
Я подошла к зеркалу.
На щеке расцветал синяк. Лиловый, с жёлтым краем. Лицо компании, говоришь?
Я замазала его тональным кремом. Густо, в три слоя. Надела вчерашнее платье — другого не было. Вызвала такси.
Не домой. На работу.
Смена начиналась в восемь.
— Нина Сергеевна, вы как? — охранник на проходной посмотрел на меня с удивлением. — В таком наряде... Праздник, что ли?
— Был праздник, Михалыч. Кончился.
Я переоделась в бытовке. Сняла бархат, надела робу. Оранжевый жилет. Каску.
Мои руки привычно легли на холодные поручни лестницы.
Сорок метров вверх.
Ветер наверху был свежим. Он выдувал из головы хмель, страх и запах Олега.
Я села в кресло крановщика. Мой маленький стеклянный мир. Отсюда, с высоты, люди внизу казались муравьями. И Олег со своими амбициями, и его начальники, и даже Самсонов — все они отсюда были просто точками.
Я включила рацию.
— Вира! — прохрипел стропальщик внизу.
— Вира, — ответила я. И потянула рычаг.
Стрела крана дрогнула и пошла вверх. Плита весом в три тонны повисла в воздухе. Мои руки — те самые, «грязные», «некрасивые» руки — управляли этой махиной с точностью хирурга.
Я работала.
В обед на площадку приехала чёрная машина.
Я увидела её сверху. Тот самый внедорожник.
Из машины вышел Самсонов. И... Олег.
Олег выглядел плохо. Даже с сорока метров я видела, как он суетится, как размахивает руками.
Меня вызвали вниз.
Я спускалась долго. Специально. Каждая ступенька — как секунда новой жизни.
Когда я вышла из башни, Олег бросился ко мне.
— Нина! Слава богу! — он попытался схватить меня за руку, но я спрятала руки в карманы робы. — Виктор Петрович привёз меня... Мы должны поговорить. Ты вчера устроила истерику, но я готов простить. Поехали домой.
Он говорил быстро, сбивчиво, поглядывая на Самсонова.
Самсонов стоял в стороне, курил. Он не вмешивался. Просто смотрел.
— Я не поеду домой, Олег, — сказала я. — Я подаю на развод.
— Какой развод?! — он понизил голос до шипения. — Ты спятила? У нас ипотека! У нас дочь учится! Кто будет платить? Ты, что ли, со своей зарплатой?
— Я, — кивнула я. — Я и так платила. Ты забыл? Твоя зарплата уходила на костюмы и «статус».
— Да ты... — он замахнулся. По привычке.
Но тут же осёкся.
Потому что Самсонов сделал шаг вперёд. Молча. Просто шагнул и бросил сигарету под ноги.
Олег сжался.
— Виктор Петрович, скажите ей! — взвыл он. — Это же блажь! Бабская дурь! Она же пропадёт без меня! Я её из грязи вытащил, человеком сделал!
Самсонов подошёл ближе.
Вблизи он пах табаком и бетоном. Хороший запах. Мужской.
— Знаешь, Олег, — сказал он задумчиво. — Я сегодня утром посмотрел твои отчёты. По закупкам арматуры.
Олег побледнел. Теперь уже по-настоящему.
— Виктор Петрович, там всё чисто... там скидки...
— Там откаты, Олег. Маленькие, крысиные откаты. Ты воровал у меня. И у своей жены, получается. Чтобы купить себе запонки?
— Это клевета! — взвизгнул Олег. — Это она вам наплела? Мстит?
— Она мне слова не сказала. Я просто проверил.
Самсонов повернулся ко мне.
— Нина Сергеевна, у меня к вам предложение.
Я напряглась.
— Какое?
— Мне нужен начальник участка на новый объект. В «Паруса-2». Зарплата — сто двадцать. Плюс служебная квартира, пока ваша ипотечная канитель решается.
Я опешила.
— Виктор Петрович, я крановщица. У меня образования прорабского нет.
— У тебя глаз намётан, — отрезал он. — Ты сверху всё видишь. Кто курит, кто работает, кто цемент бодяжит. А диплом... Заочно доучишься. Я оплачу.
Он посмотрел на Олега.
— А ты, менеджер, уволен. По статье. С волчьим билетом. Попробуй устроиться в этом городе — я лично позвоню каждому работодателю.
Олег стоял, открывая и закрывая рот.
— За что? — прошептал он. — Из-за бабы?
— Из-за рук, — усмехнулся Самсонов. — Грязные они у тебя. Вороватые. А у неё — чистые.
Олег посмотрел на меня. В его глазах была ненависть, смешанная с ужасом.
— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Ты приползёшь.
— Не приползу, — сказала я. — Я летать умею. А ты — нет.
Он ушёл. Сгорбленный, жалкий, в своём дорогом пальто, которое теперь казалось мешком.
Я осталась стоять посреди стройплощадки. В оранжевой каске, в грязной робе.
— Спасибо, — сказала я Самсонову. — Но квартиру я сама сниму. Не хочу быть должной.
Он внимательно посмотрел на меня.
— Я знал, что ты так скажешь. Гордая. Это хорошо. Но предложение по работе в силе. Завтра в восемь в офисе. Руки отмой. Там чертежи трогать надо.
И он уехал.
Прошло три месяца.
Я сижу на кухне съёмной однушки. Здесь тесно, обои старые, а кран капает. Но это моя кухня.
На столе лежат документы.
Развод оформлен. Квартиру делим через суд — Олег бьётся за каждый квадратный метр, как лев. Кричит, что я его обокрала. Приносит справки, что он безработный (его действительно никуда не берут), требует алименты на своё содержание.
Пусть кричит. Адвокат (я наняла хорошего, на премию) говорит, что шансов у него мало.
Я работаю начальником участка.
Тяжело? Адски.
Я прихожу домой без ног. Я учусь по ночам — сопромат, сметы, ГОСТы. Голова пухнет.
Иногда, по вечерам, накрывает. Страх. Одиночество. «А вдруг я не справлюсь?», «А вдруг я старая?».
Дочь звонила. Плакала. Говорила: «Мам, папа такой несчастный, он пьёт, может, вы помиритесь?».
Я сказала: «Нет».
Это слово — «нет» — самое вкусное, что я пробовала в жизни. Вкуснее любого вина.
Самсонов?
Нет, мы не поженились. Это не сказка про Золушку. Он мой босс. Строгий, требовательный. Иногда орёт так, что стёкла дрожат.
Но вчера, когда я сдавала объект, он подошёл, посмотрел на мои руки — в них был рулон чертежей — и сказал:
— Молодец, Петрова. Хорошая работа.
И это было лучше, чем «люблю» от Олега за все двадцать лет.
Я встала, подошла к зеркалу.
Синяка давно нет. Морщинки есть, да. Усталость под глазами.
Но глаза живые.
Я достала из сумочки тюбик крема. Дорогой, французский. Тот, который Жанна Аркадьевна посоветовала. Купила с первой зарплаты начальника.
Выдавила каплю на ладонь.
Растёрла.
Кожа стала мягкой, пахла лавандой.
Мои руки.
Они строили дома. Они терпели боль. Они подписали заявление на развод. Они теперь держат мою жизнь.
Я посмотрела на свои ладони и улыбнулась.
Чистые. Сильные. Мои.
И никто больше не посмеет назвать их грязными.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!