— Клади деньги обратно и не делай из меня идиота, — голос Никиты полоснул по ушам, как ржавая пила.
Он стоял над картонной коробкой, брезгливо рассматривая пятисотку, которую Олеся только что вытащила из кошелька. В золоченом зале ресторана «Престиж» сразу стало тихо. Даже официанты замерли с подносами, а тридцать бывших одноклассников вжали головы в плечи. Слышно было только, как в ведерке со льдом глухо звякнула бутылка.
— Паша болен, Никита. Это наш товарищ, — Олеся старалась говорить почти шепотом, чтобы не раздувать скандал. — Ему операцию надо делать, счет идет на дни. Зинаида Марковна говорит, совсем плох.
— Нищеброд! Зачем мы скидываемся ему на лечение? — рявкнул муж так, что женщина за соседним столом выронила вилку. — Это естественный отбор, Олеся. Если мужик к сорока годам не нажил ничего, кроме дырявых носков и больного сердца, значит, он — балласт. Почему я должен кормить неудачников?
Он выхватил купюру из рук жены, смял её в комок и бросил в вазу с фруктами, прямо на надрезанный ананас.
— Зинаида Марковна, уберите это из-под носа, — бросил он пожилой учительнице, которая держала коробку. — Портит аппетит. Официант! Повторите коньяк. Тот, что из спецзапаса.
Олеся смотрела на свои пальцы. Кольцо с крупным камнем вдруг стало невыносимо тяжелым, как настоящая цепь. В горле застрял сухой ком. В зале пахло запеченным ягненком, дорогим табаком и каким-то густым, липким стыдом. Ей хотелось содрать с себя это платье из итальянского шелка, лишь бы не чувствовать себя частью того, что сейчас делал Никита.
— Я выйду в уборную, — выдохнула она, не поднимая глаз.
— Давай быстрее. У нас завтра важная встреча, мне выспаться надо, а не смотреть на твою кислую физиономию, — бросил муж, уже повернувшись к соседу по столу.
В туалете Олеся прислонилась лбом к холодной плитке. В голове стучало: «Балласт». «Неудачник». Она вспомнила Павла. Тихий парень с вечно взлохмаченной головой, который в школе отдавал ей свою порцию обеда, когда её родители месяцами сидели без зарплаты.
Дверь в коридор была приоткрыта. Она услышала знакомый смешок. Никита стоял там, не подозревая, что жена за стеной. Он говорил по телефону, лениво покручивая в руках брелок от машины.
— Да, мась, завтра буду. Нет, Олеську отправлю в санаторий на неделю, скажу — «нервишки подлечить». Сама понимаешь, она у меня как мебель: стоит, где поставят, не отсвечивает. Надоела до чертиков со своими вечными проблемами. Да, колье заберу из ювелирки. Всё, целую.
Олеся замерла в кабинке, боясь дыхнуть. «Мась». «Мебель».
В сумочке лежал листок из частной клиники. Шесть недель. Она хотела сказать ему сегодня, за десертом. Весь её мир просто осыпался внутрь, оставив только звенящую, холодную пустоту.
Она вышла через черный ход. Без пальто, в одних туфлях по мокрому асфальту. В кармане платья — только телефон и пара мятых бумажек, которые она обычно оставляла на чаевые.
— Улица Садовая, двенадцать. Частный сектор, — бросила она водителю такси.
Дом Павла встретил её запахом сырой древесины и хозяйственного мыла. Калитка висела на одной петле и жалобно скрипела от каждого порыва ветра. На крыльце сидела маленькая девочка в растянутом свитере и пыталась причесать старую куклу без одной ноги.
— Ты кто? — спросила малышка, глядя на Олесю огромными, совсем не детскими глазами.
— Я к папе. Он дома?
— Папа лежит. Ему трудно дышать, — девочка шмыгнула носом. — А вы из той службы? Соседка сказала, что нас скоро заберут в приют, потому что папа не справляется.
Олеся вошла в комнату. Павел лежал на узкой тахте под горой старых одеял. Лицо стало серым, кожа обтянула острые скулы. Увидев Олесю в вечернем наряде, он попытался приподняться, но сразу зашелся в тяжелом кашле, хватаясь за ингалятор.
— Олеся? — прохрипел он. — Что ты тут делаешь? Ночь на дворе...
— Я ушла от него, Паша. Совсем.
Она огляделась. Повсюду были разложены чертежи, стоял древний монитор, пахло пылью и старыми книгами. И беднота. Честная, горькая беднота человека, который до последнего отдавал всё дочке.
— Тебе нельзя здесь быть, — Павел покачал головой, и его рука, лежащая на одеяле, мелко задрожала. — Никита — опасный человек. Он не простит, что ты ушла. У него в этом городе всё схвачено.
— Мне плевать, — Олеся села на край скрипучего стула. — Где твои справки? Мы едем в больницу. Прямо сейчас. Я вызову платную машину.
— У меня нет средств на такую помощь, Лесь. Все, что было, ушло на Сонину школу и лекарства.
— У меня есть голос, — она сжала телефон. — И я знаю все пароли от его рабочих счетов. По закону — это наше общее имущество, пока я не подписала бумаги о разводе.
Утро началось с грохота. Черный внедорожник Никиты заблокировал выезд из двора, подмяв под себя кусты сирени. Муж вошел в дом, не снимая дорогих ботинок, брезгливо переступая через старые половицы.
— Цирк закончился, Олеся. Встала и пошла в машину. Живо.
— Я подаю на развод, Никита.
Он усмехнулся. Медленно подошел к ней, нависая всей своей массой. От него пахло дорогим крепким напитком и чем-то хищным.
— Ты подаешь? Ты в чем пришла, в том и уйдешь. Миша останется со мной. Я уже оформил бумаги через знакомых, что ты психически неуравновешенная. Кто поверит женщине, которая сбежала из ресторана в этот свинарник к умирающему нищеброду?
— Я жду ребенка, Никита, — тихо сказала Олеся, не отводя взгляда.
Муж замер. В его глазах на секунду мелькнуло удивление, но оно тут же сменилось холодной злобой.
— Значит, решишь этот вопрос в клинике. Мне бастарды не нужны, тем более от бабы, которая меня опозорила на глазах у всех.
Олеся почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был предел. Точка, за которой больше нет страха.
— Валера, бери её под руки, — бросил Никита водителю, который заполнил собой весь дверной проем.
— Не трогай её, — голос Павла с кровати был тихим, но в комнате сразу стало очень тихо. Он с трудом вытащил из-под подушки потрепанную папку. — Никита, посмотри сюда.
— Опять ты? Сгинь в тумане, ветошь.
— Это проект «Северный край». Тот самый, который твой отец прибрал к рукам десять лет назад, подделав подписи моих родителей. Ты думал, архивы пропали? Нет. Оригиналы расчетов и твои собственные махинации с налогами по этому объекту — здесь. Если Олеся не выйдет отсюда с твоим обещанием не приближаться к ней, через час эти копии будут у Виктора, нашего одноклассника. Он теперь в следственном комитете работает, помнишь? Ты ему вчера в коробку тоже плюнул.
Никита побледнел. Его лицо обмякло, став похожим на маску из серого воска.
— Ты блефуешь. Срок давности давно прошел.
— По экономическим делам — может быть. А по подделке документов, из-за которой обрушился тот ангар и люди получили удар — нет. Там нет срока давности, Никита. Уходи. И забудь сюда дорогу.
Тишина зазвенела. Муж смотрел на Олесю, на Павла, на маленькую Соню, которая спряталась за шкафом.
— Считаю до трех, — Павел положил руку на ноутбук. — Раз.
— Хватит! — крикнул Никита. — Олеся, ты совершаешь огромную ошибку. Ты сгниешь здесь в холоде.
— Я буду жить здесь в правде, — отрезала она. — Уходи. Ключи от квартиры и карты на столе. Мне чужого не надо.
Никита вылетел из дома так, что дверь чуть не сорвалась с петель. Машина взвизгнула шинами, унося его прочь из этого «неправильного» мира.
Прошло девять месяцев.
Олеся стояла на крыльце того же дома, но теперь забор был выкрашен, а из окна пахло свежими яблоками и корицей.
Павел медленно шел по дорожке, опираясь на трость. Операция в столице прошла успешно, впереди была долгая реабилитация, но его сердце теперь билось ровно. Он снова проектировал, сидя за современным монитором в отремонтированной комнате.
— Леся, не стой на сквозняке, — мягко сказал он, подходя ближе.
Она улыбнулась, поглаживая большой живот.
— Малыш толкается. Кажется, растет настоящий борец.
Из дома выбежала Соня вместе с сыном Олеси, Мишей. Мальчик, который поначалу дичился и плакал, теперь с азартом строил с сестрой шалаш из веток под старой яблоней.
— Знаешь, — Олеся посмотрела на Павла. — Я только сейчас поняла, что такое «балласт». Это когда внутри пусто, хоть мешками деньги грузи. А мы... мы по-настоящему богаты.
Павел взял её за руку. Его ладонь была шершавой и очень теплой.
— Мы просто живые, Леся. И этого более чем достаточно.
За окном загорались огни, где-то в центре Никита судился с бывшими партнерами, пытаясь спасти остатки бизнеса, но здесь, в старом доме, об этом никто не вспоминал. Жизнь пахла яблоками, чистым воздухом и честностью. И это было самое дорогое, что они когда-либо имели.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!