Кассирша пробила последнюю. Пикнуло. На экране высветилась сумма — 4 870 рублей. Пять книг. Две — мне, одна — маме в подарок, две — дочке Полине, она просила.
Я потянулась за картой. Спокойно. Привычно. Как сто раз до этого.
И тут — голос. За спиной. Громкий. На весь зал.
— Четыре тысячи?! За бумагу?!
Геннадий. Мой муж. Пятьдесят лет. Стоял позади — он ждал у входа, но, видимо, подошёл посмотреть. И увидел. Сумму.
— Гена, тише, — сказала я. Не оборачиваясь. Потому что знала — если обернусь, увижу это лицо. То самое. Красное. С раздутыми ноздрями. С желваками, которые ходят под кожей, как камни.
— Нет, я не буду тише! — он шагнул ближе. Запах. Табак. «Парламент», синяя пачка. Въевшийся в куртку, в шарф, в кожу. — Пять тысяч на макулатуру! Ты вообще нормальная?
Кассирша замерла. Рука с чеком — в воздухе. Глаза — круглые. За мной — очередь. Женщина с ребёнком на руках. Мужчина в очках. Старушка с авоськой. Все — смотрят.
— Гена. Не здесь.
— А где?! Дома ты скажешь «отстань»! Здесь хоть люди видят, как ты деньги транжиришь!
Люди видели. О да. Люди видели, как мужчина в засаленной куртке, с жёлтыми от никотина пальцами, орёт на жену в книжном магазине из-за четырёх тысяч восьмисот семидесяти рублей.
Я приложила карту. Терминал пикнул. Забрала пакет. Повернулась к нему.
— Пойдём.
— Лучше бы шубу купила! — он не унимался. Шёл за мной к выходу. Громко. — Бумажки эти — кому они нужны? Прочитала и на полку! Шубу хоть носить можно!
Шубу. У меня есть шуба. Ей одиннадцать лет. Мех свалялся. Подкладка порвана. Но это не важно. Важно то, что он сказал «шубу» — не потому что заботится, а потому что шубу он понимает. Шуба — это вещь. Материальная. Потрогать можно. А книга — нет. Книга для него — «бумажки». Всегда была.
Дома. Разулись. Он — в кухню. Чайник. Щёлкнул зажигалкой. Закурил. Прямо в кухне. Форточка — нараспашку, но дым всё равно ползёт. Сизый. Тяжёлый. Оседает на шторах, на потолке, на моих лёгких.
Я поставила пакет с книгами на стол. Он покосился.
— И куда ты их денешь? Полки уже забиты.
— Найду место.
— Место она найдёт. А деньги кто найдёт? Я горбачусь, между прочим. Каждый день. А ты — раз, и пять тысяч на ерунду.
Я села напротив. Спокойно. Руки на столе. Сложила. Пальцы переплела — чтобы не дрожали. Потому что дрожали. Не от страха. От того тихого, медленного бешенства, которое копится годами и однажды перестаёт помещаться внутри.
— Гена. Давай посчитаем.
— Чего считать?
— Давай посчитаем.
Он затянулся. Выпустил дым. Сощурился.
— Ну давай.
— Сколько стоит пачка сигарет?
— При чём тут...
— Сколько?
— Двести двадцать. Ну и что?
— Сколько пачек в день ты куришь?
Молчание. Короткое. Как затяжка.
— Одну.
— Полторы, Гена. Я считала бычки в пепельнице. Полторы.
— Ну, иногда полторы. И что?
— Полторы пачки в день — это 330 рублей. В месяц — 9 900. Округлим — десять тысяч. В год — сто двадцать тысяч рублей, Гена. Сто двадцать тысяч. На дым. На вот этот вот дым, который сейчас сидит у меня в шторах, в волосах и в лёгких.
Он молчал. Сигарета дымилась в пальцах.
— А я на книги за весь год потратила — можешь проверить — тридцать восемь тысяч. Тридцать восемь. В три раза меньше, чем ты прокурил.
— Это другое.
— Чем другое?
— Ну... Сигареты — это... привычка.
— А книги — моя привычка. Только от моей привычки лёгкие не гниют и шторы не воняют.
Он затушил сигарету. Резко. В блюдце — то самое, фарфоровое, мамино, которое он превратил в пепельницу три года назад, а я перестала спорить, потому что бесполезно.
— Ты мне сейчас мозги полощешь, Тань. Как всегда. Умная нашлась. Книжки свои начиталась.
— Да. Начиталась. И посчитала. Могу ещё раз: за двадцать пять лет нашего брака ты прокурил — по минимальной оценке — два миллиона рублей. Два. Миллиона.
— Откуда два миллиона?!
— Десять тысяч в месяц, двадцать пять лет. Считай сам. Ты ведь считать умеешь, когда дело касается моих книг.
Он встал. Стул отъехал — скрежет по плитке, противный, зубной. Вышел на балкон. Закурил ещё одну. Я видела через стекло — спина сгорбленная, дым уходит вверх, пальцы жёлтые на белой сигарете.
Двадцать пять лет. Мы вместе двадцать пять лет. И двадцать пять лет — одно и то же.
Я покупаю книгу — скандал. Он покупает блок сигарет — «это моё дело». Я подписываюсь на литературный журнал — «выбрасываешь деньги». Он берёт пиво каждую пятницу, четыре банки по 150 рублей — это «нормально, я работаю, имею право».
Права. У него — права. У меня — обязанности.
Готовить — обязанность. Стирать — обязанность. Гладить его рубашки — обязанность. Молчать, когда он курит в кухне — обязанность. Терпеть жёлтые пятна на потолке — обязанность. А купить себе пять книг на свою — на свою! — зарплату... Нет. Это — «транжирство».
Знаете, когда человек двадцать пять лет говорит тебе, что то, что ты любишь — ерунда, ты начинаешь верить. Не сразу. Постепенно. Как дождь размывает дорогу — капля за каплей, и вот уже там, где была тропинка, — грязь по колено.
Я верила. Долго. Покупала тайком. Прятала в сумку. Убирала в шкаф, за зимние вещи, чтобы он не увидел. Читала ночью, когда он засыпал. Под одеялом. С фонариком в телефоне. Как подросток. В сорок семь лет. Под одеялом. Прячась от мужа.
Потому что книга. Потому что «бумажки».
Перестала я прятаться полгода назад. Не потому что смелость появилась — нет. Потому что дочь спросила.
Полина. Двадцать два года. Студентка. Умница. Читает много — в меня. Приехала на выходные, увидела, как я запихиваю книгу за пуховик в шкафу, и сказала:
— Мам. Ты что делаешь?
— Убираю.
— Ты прячешь. От папы. Я же вижу.
Я замерла. С книгой в руках. Между пуховиком и коробкой с сапогами. И мне стало стыдно. Так стыдно, как не было никогда. Не за книгу. За то, что моя дочь — взрослая, умная, красивая моя дочь — видит, как её мать прячет книгу от мужа. Как контрабанду. Как что-то запрещённое.
— Мам, это ненормально, — сказала Полина. Тихо. Серьёзно. Без улыбки. — Ты это понимаешь?
Понимала. Конечно понимала. Но одно дело — понимать. И совсем другое — перестать.
Перестала. После того разговора. Поставила книги на полку. Открыто. Корешками вперёд. И стала покупать — не тайком, не пряча чек, не заходя в магазин «пока он на работе». А нормально. Спокойно. Как любой человек, который тратит свои деньги на то, что любит.
Геннадий, разумеется, это заметил. И начались сцены. Сначала дома. Потом — при Полине. Потом — в магазине. При людях. При кассирше. При очереди.
Он вернулся с балкона. Сел. Закашлялся — глухо, хрипло, как из бочки. Кашляет уже третий год. К врачу не идёт. «Зачем, сам пройдёт».
— Тань.
— М.
— Ну ладно. Ну купила и купила. Чего ты завелась?
— Я не завелась, Гена. Я посчитала. И теперь хочу, чтобы ты тоже посчитал. Молча. Без сцен. Без «макулатуры» и «бумажек». Сел, взял калькулятор и посчитал — кто из нас двоих транжирит деньги. Я со своими книгами. Или ты со своими сигаретами, пивом по пятницам и подпиской на спорт за 600 рублей в месяц, которую ты, кстати, ни разу не отменял, хотя телевизор не включаешь уже полгода.
— Подписку я смотрю!
— Гена, телевизор покрыт пылью. Я вытирала в среду — слой в палец.
Он замолчал. Надулся. Губы сжал. Желваки ходят. Встал. Ушёл в комнату. Включил телевизор. Громко. Нарочно.
Я сидела на кухне. Тихо. Достала из пакета книгу. Верхнюю. Раскрыла. Пахло свежей типографской краской. Бумага белая. Гладкая. Чуть прохладная под пальцами.
И начала читать.
Знаете, я не ушла от него. Не подала на развод. Не устроила ответный скандал. Может, стоило. Может, когда-нибудь. Но в тот вечер я сделала другое.
Я перестала оправдываться.
Совсем. Навсегда. За каждую купленную книгу. За каждый поход в магазин. За каждый рубль, потраченный на то, что делает мою жизнь чуть более моей.
Раньше я объясняла. Каждый раз. «Гена, эта со скидкой была». «Гена, это в подарок маме». «Гена, я давно хотела, она по акции». Оправдывалась. За свою зарплату. За свои деньги. За своё право.
Больше — нет.
Через неделю купила ещё три книги. Принесла домой. Достала из пакета. Положила на стол. При нём. Он посмотрел. Открыл рот.
— Опять нак...
— Гена, — я перебила. Спокойно. Ровно. — Если ты хочешь обсудить семейный бюджет — давай обсудим. Весь. Целиком. С калькулятором. С чеками. Твоими и моими. Все расходы. Сигареты, пиво, подписки, бензин, мои книги, всё. Готов?
Он закрыл рот. Посмотрел на меня. Долго. И что-то в его глазах... Не знаю. Не злость. Не обида. Что-то похожее на понимание. Или — на страх. Потому что он знал. Прекрасно знал. Что если мы сядем и посчитаем — по-честному, по-настоящему — то его сигареты, его пиво, его «имею право» обойдутся этой семье дороже, чем вся моя полка. Все четыре стеллажа. От пола до потолка.
— Не надо считать, — буркнул он. — Делай что хочешь.
Ушёл. На балкон. Закурил.
А я открыла книгу. Новую. Пахнущую типографской краской. И начала читать. На кухне. С чаем. При свете.
Не под одеялом. Не ночью. Не прячась.
Двадцать пять лет. Двадцать пять лет я просила разрешения на свои собственные деньги, на своё время, на своё право читать. Двадцать пять лет слышала «бумажки», «макулатура», «лучше бы шубу».
А теперь — всё. Хватит. Книги стоят на полке. Корешками вперёд. И я больше не прячу их за пуховик.
Потому что если человек тратит сто двадцать тысяч в год на то, чтобы медленно убивать свои лёгкие, — он не имеет никакого права говорить мне, на что тратить мои четыре тысячи восемьсот семьдесят рублей.
Никакого.