О Джеффри Эпштейне сегодня все говорят в одном контексте. Но если намеренно убрать из кадра уголовные дела, политику и эмоции, остаётся сухой, но очень показательный пласт — его бизнес‑карьера и экономическая модель, на которой он построил состояние в сотни миллионов долларов.
От школьного учителя к миру высоких финансов
Эпштейн родился в Бруклине в обычной семье, но уже в школе выделялся как сильный математик. Он рано закончил школу, учился в Cooper Union и NYU, но ни одного диплома так и не получил — классический «незавершённый университет». Тем не менее, в 1970‑е он получает работу преподавателя физики и математики в престижной Dalton School на Манхэттене — без формального образования, но за счёт харизмы и умения производить впечатление.
Именно там случается его первый экономический «переход»: отец одного из учеников, топ‑менеджер инвестиционного банка Bear Stearns, приглашает молодого преподавателя в банк — сначала как младшего трейдера, позже как специалиста по сложным сделкам. Для человека без диплома это почти невозможный карьерный лифт, но он срабатывает благодаря сочетанию математических способностей и умения выстраивать отношения с богатыми семьями.
Интересно, а у нас в России такая схема: «учитель богатых детей → финансист» вообще возможна? Или сегодня без «своих» и подтверждённого бэкграунда в элитные круги уже не войти? Может, просто мы просто меньше знаем о таких историях?
Ранняя модель охотника за деньгами
В 1981 году Эпштейн уходит из Bear Stearns и создаёт собственную консультативную компанию Intercontinental Assets Group (IAG). Формальное позиционирование — «высокоуровневый охотник за активами»: он помогает богатым клиентам и иногда государственным структурам разыскивать украденные, спрятанные или неправильно оформленные деньги.
Экономически это интересная ниша:
Клиенты готовы платить высокий процент за возврат «потерянных» активов.
Операции максимально непрозрачны, что создаёт сильный информационный перекос в пользу такого консультанта.
Репутация и связи важнее формальной лицензии: клиенту нужен «человек, который решает вопрос», а не отчёт по стандарту.
С точки зрения экономики доверия, Эпштейн с самого начала выстраивает бизнес на информационной асимметрии: он знает больше о схемах, офшорах, поведении брокеров и юристов, чем средний богатый клиент, и монетизирует именно эту разницу.
В России 90-х и 2000-х таких «охотников за активами» называли проще — "решалы". Но суть та же: человек продаёт не столько компетенцию, сколько доступ и знание того, «кто, где и как». Как думаете, сегодня этот рынок умер или просто стал менее заметным?
J. Epstein & Co и переход к работе только с миллиардерами
Следующий шаг — создание собственной бутик‑фирмы по управлению капиталом сверхбогатых клиентов, которая со временем трансформируется в Financial Trust Company. Ключевой маркетинговый ход: он заявляет, что берётся работать только с теми, чьё состояние превышает 1 млрд долларов.
Именно в этот период появляются два центральных клиента его модели: Лесли Векслер (L Brands, Victoria’s Secret) и Леон Блэк (Apollo Global Management). По оценкам Forbes и судебных материалов, с 1999 по 2018 годы две главные компании Эпштейна (Financial Trust и позже Southern Trust) получили более 800 млн долларов выручки, из которых около 490 млн пришлись на комиссии с клиентов, а остальное — на доход от инвестиций. Более 75% комиссионного дохода обеспечивали всего два миллиардера.
Для отдельного клиента он мог выставлять десятки миллионов долларов в год за услуги по налоговому и структурному планированию. Сенатский комитет США, например, оценивает, что Леон Блэк заплатил Эпштейну около 158–170 млн долларов за несколько лет консультаций.
300 миллионов сэкономленных налогов. В США за это формально отвечают, но счёт идёт годами и десятилетиями. У нас аналогичные истории про «льготные юрисдикции» внутри страны (Калининград, Сколково, остров Русский) обычно воспринимаются как данность. Справедливости ради: для экономики в целом такие схемы — это стимул или просто легальный увод денег?
Налоговая оптимизация в офшоре: экономический смысл
В конце 1990‑х Эпштейн переносит ключевой бизнес в юрисдикцию США‑Виргинские острова и выстраивает структуру из двух компаний — Financial Trust Company и позже Southern Trust Company. Они попадают в местную программу экономического развития, которая даёт радикальные налоговые льготы.
Цифры говорят сами за себя: С 1999 по 2018 год через эти структуры проходят более 800 млн долларов дохода. Экономия на налогах оценивается примерно в 300 млн долларов: вместо верхней ставки порядка 38,5% компании фактически платили около 4%.
Сам Эпштейн за этот период получил не менее 360 млн долларов дивидендов от своих компаний.
С экономической точки зрения перед нами классический пример агрессивной, но формально легальной налоговой оптимизации крупного частного капитала:
Инвестиционная стратегия: концентрация на людях, а не на активах. Если отвлечься от скандалов и смотреть только на деньги, главный «актив» Эпштейна был не в акциях и облигациях, а в людях, подключённых к этим активам.
Можно выделить несколько принципов его стратегии:
Сильная концентрация на нескольких якорных клиентах: 2–4 миллиардера определяют большую часть денежного потока.
Использование сложных структур: трасты, офшорные компании, брокерские счета в крупных банках (JPMorgan, Deutsche Bank и др.) на миллиарды долларов оборота.
Высокие комиссии, завязанные не столько на рыночный результат, сколько на доступ к схемам налоговой экономии и «нестандартным решениям».
К моменту смерти в 2019 году его состояние в официальных документах оценивалось примерно в 578–600 млн долларов, существенная часть — в кэше, а также в портфеле акций, долей в фондах и недвижимости. При этом судя по структуре активов, львиная доля капитала была накоплена именно через комиссионный доход и налоговую экономию, а не за счёт какого‑то уникального инвестиционного таланта.
Экономическая роль в финансовой системе: Liquid Funding и ипотечный рынок
Отдельный пласт его деятельности — участие в структуре Liquid Funding Ltd, зарегистрированной на Бермудских островах. Эпштейн был президентом компании в начале 2000‑х, когда рынок ипотечных ценных бумаг активно расширялся.
Модель Liquid Funding:
- Компания специализировалась на сделках репо: выдавала финансирование под залог ценных бумаг с обязательством обратного выкупа.
- В качестве залога использовались не классические государственные бумаги, а коммерческие и инвестиционные ипотечные кредиты, упакованные в сложные структуры.
- Банк Bear Stearns использовал Liquid Funding, чтобы выводить токсичные активы со своего баланса.
Фактически это пример того, как частные структуры с участием внешних «партнёров» позволяли крупным банкам временно скрывать риски и поддерживать видимость стабильности до кризиса 2008 года. Участие Эпштейна в таких схемах показывает его включённость не только в частные семейные капиталы, но и в системные механизмы Уолл‑стрит.
А ведь наша банковская система, слава богу, практически не использует такие сложные ипотечные деривативы. Или использует, но мы просто не видим отчётность по внебалансовым структурам? Как думаете, российские банкиры в 2000-е смотрели на такие инструменты как на вершину инженерной мысли или как на головную боль, которую лучше обходить стороной?
Недвижимость и «портфель статуса»
Помимо финансовых компаний, заметную часть его капитала составляли объекты недвижимости и доли в частных инвестициях.
В открытых данных фигурируют:
- Особняки и квартиры в Нью‑Йорке, Флориде, Франции и др.
- Частный остров на Виргинских островах, купленный примерно за 8 млн долларов в конце 1990‑х.
- Инвестиции в частный капитал и венчурные проекты, иногда через те же офшорные структуры.
С экономической точки зрения это классический «портфель статуса»: недвижимость и видимые активы выполняют не только инвестиционную, но и социальную функцию — они усиливают ощущение богатства, повышают доверие и готовность клиентов платить за доступ к этому миру.
В нашей традиции «портфель статуса» выглядит иначе: Рублёвка, Лондон, вилла на Кипре. А остров — это уже перебор или просто следующий уровень? Если бы у наших миллиардеров была возможность купить остров в чёрную и не светиться, многие бы воспользовались?
Если убрать из повествования политику, уголовные дела и моральные оценки, остаётся портрет человека, который превратил математику, умение заводить связи и готовность работать на границе прозрачности в источник огромного капитала. Как к этому относиться — читатель решает сам, сравнивая экономические и бизнес‑достижения с тем, что уже знает о других сторонах его жизни.