— Ты посмотри на них, Ральф! Это же какой-то кошмар, я так удивлена! — я швырнула мокрые перчатки на тумбу. — На улице гололед, щиколотки сводит от холода, а она идет на каблуках. В руках — пакет с картошкой, а на лице — боевой раскрас, как будто она на бал собралась. Это же просто глупо!
Ральф методично развешивал свой шарф, расправляя каждую складку.
— Успокойся, Инга. Это низкий культурный уровень. Попытка пустить пыль в глаза при пустом кошельке. Мы здесь временно, не бери в голову.
Мы прожили в Петербурге три месяца. Ральф приехал налаживать логистику, а я — «прицепом». Моя жизнь в Мюнхене была расписана по минутам и евроцентам. Серый пуховик, ботинки на тракторной подошве, полное отсутствие косметики — я гордилась своей рациональностью. Красота? Это неэффективно. Красота требует времени, которое можно потратить на саморазвитие или сон.
В нашей квартире на Васильевском острове всегда было прохладно — Ральф закручивал вентили на батареях.
— Зачем греть воздух, когда можно надеть второй свитер? — говорил он, записывая расходы в блокнот.
Всё изменилось в обычный вторник, когда в подъезде встал лифт. Мне пришлось тащить тяжелую сумку на пятый этаж. На третьем я остановилась перевести дух. Дверь соседней квартиры открылась, высунулась худощавая рука в кружевном манжете домашнего платья.
— Деточка, заходи, отдышись, — раздался скрипучий, но властный голос.
Так я оказалась в гостях у Клавдии Ивановны. Ей было семьдесят два. В квартире пахло старыми книгами и лавандовым мылом. Сама она сидела в кресле, идеально прямая, в шелковом халате. Но поразило меня другое: на туалетном столике стояло круглое зеркало, а рядом лежала помада. Клавдия Ивановна как раз подкрашивала губы — аккуратно, четко по контуру.
— Вы куда-то собираетесь? — спросила я, ставя сумку на пол.
— В булочную, — ответила она, не оборачиваясь.
— Зачем тогда так... наряжаться? — я искренне не понимала. — Там же просто прилавок и очередь.
Клавдия Ивановна медленно повернулась. Взгляд у неё был острый.
— Знаешь, милая, у нас в городе был период, когда люди ели столярный клей. Но мои подруги, даже уходя из жизни от голода, старались вымыть шею и повязать чистый платок. Потому что, если ты перестал следить за собой — ты сдался. Ты потерял человеческий облик. А пока ты наносишь помаду — ты человек. Женщина. И мир не может тебя сломать.
Я вернулась домой и долго смотрела на свои руки. Обветренные, с короткими, почти мужскими ногтями. На фоне Клавдии Ивановны я выглядела как поношенная рабочая перчатка.
Вечером я зашла в магазин и купила тушь. Самую простую.
Ральф заметил это сразу.
— Что с твоим лицом? — он замер с ложкой супа.
— Я выделила глаза, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Зачем? Ты сидишь дома за компьютером. Это нерациональный расход ресурсов. К тому же, это выглядит вульгарно. Умойся.
Я не умылась. В голове вдруг прояснилось. Я начала замечать других женщин. Молодую маму во дворе, которая укачивала коляску, но при этом её волосы были уложены в аккуратный узел, а на шее сиял яркий шарф. Кассиршу в метро с безупречными стрелками на веках. Это не был «кошмар». Это был протест. Ежедневный, тихий протест против серости, усталости и зимы.
Через месяц Ральф объявил, что нас пригласили на ужин к его руководству.
— Надень те черные брюки и коричневый джемпер, — распорядился он. — Выглядишь в них серьезно, как профессионал.
Я пошла в магазин. Я не знала, сколько стоят эти вещи в евро, я просто приложила карту к терминалу. Я купила платье цвета ночного моря и туфли на небольшом, изящном каблуке.
В день ужина я заперлась в ванной. Я накрасилась так, как подсмотрела у девушек в метро. Когда я вышла, Ральф уже стоял в дверях. Он окинул меня взглядом, и его лицо стало багровым.
— Ты что, с ума сошла? — проговорил он. — Мы идем на деловую встречу. Ты выглядишь как...
— Как женщина, Ральф, — перебила я его.
Он подошел вплотную. От него пахло мятной жвачкой и холодом. Он схватил мою косметичку, лежавшую на комоде, и с размаху швырнул её в мусорное ведро.
— Это дурь! Ты заразилась этой русской блажью! Мы копим на дом в пригороде, а ты спускаешь деньги на краску!
Я посмотрела на ведро. Там, среди обрезков бумаги и кофейной гущи, лежала моя новая помада. И в этот момент я поняла, что дома в пригороде не будет. Потому что в этом доме я буду просто частью интерьера, такой же серой и бесшумной, как обои.
— Я не пойду на ужин, — сказала я.
— Конечно, не пойдешь. В таком виде я тебя не выведу. Смывай это и жди меня.
Он ушел, хлопнув дверью.
Я вытащила косметичку из мусора. Вытерла тюбик салфеткой. И начала собирать чемодан. Я не брала серые свитера. Я оставила их Ральфу — пусть экономят друг на друге.
Я съехала в хостел в ту же ночь. Через три дня нашла работу переводчиком в галерее. Денег было мало, но я впервые в жизни купила себе букет мимозы — просто потому, что она пахла талым снегом и желтой пыльцой на фоне серого асфальта.
Однажды в галерее я встретила Бориса. Он реставрировал старые рамы. Высокий, с вечно испачканными в позолоте пальцами и очень спокойным голосом.
— Знаете, — сказал он, когда мы пили чай в его мастерской, — в старых картинах самое ценное — это авторский слой. Его часто закрашивают более поздние мастера, потому что оригинал кажется им слишком ярким или дерзким. Моя работа — убрать лишнее, чтобы вернуть картине её истинный цвет.
Он посмотрел на меня через очки.
— Мне кажется, вы тоже недавно закончили свою реставрацию.
Я рассмеялась. Впервые за долгое время это был не вежливый смешок, а настоящий смех.
Борис не считал, сколько минут я крашусь. Он мог остановиться посреди улицы, чтобы показать мне, как падает свет на лепнину старого дома. С ним я не была «тылом» или «функцией». Я была той самой картиной, с которой наконец-то смыли пыль и грязь.
Прошло полгода. Ральф уехал обратно в Германию. Перед отъездом он написал мне сообщение: «Ты совершаешь ошибку. Здесь ты превратишься в одну из этих раскрашенных кукол без будущего».
Я не ответила. Я стояла перед зеркалом, повязывая шелковый платок, который мне подарила Клавдия Ивановна. На губах была та самая помада.
Я вышла на улицу. Дул холодный ветер, под ногами хлюпала каша из снега и песка. Но я шла с прямой спиной, и каблуки привычно цокали по мостовой.
Я теперь знала секрет. Эти женщины не были «кошмаром». Они были единственным живым в этом холодном мире. И теперь я была одной из них.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!