(рассказ)
Блаженная бабка Феодора не заметила, как умерла. Как жила, тоже не заметила. Потому что всё на бегу, включая сокровенное. Всё, всё на скоростях. Беда! Просыпаешься до зари, только приступишься жить, а уже вечер и ночь, и так всю жизнь, как белка. А колесо уж и без неё крутится. Успела бабка Феодора почуять жизнь лишь перед смертью - и то, благодаря мертвецам. Оживала старушка, когда её на люди стали приглашать, а это случалось часто, так как люди умирали в последние времена скоро, и бабушку звали на поминки и похороны молиться. Чем старше становилась бабка Феодора (божий дар), тем больше своих знакомых деревенских хоронила. Тем острее чувствовала жизнь. Но и тут оказалось, что всё на бегу. Включая поминки и похороны. Едва заедут на машине родственники покойника, как уж и гроб засыпают землёю, молитвы прочитаны, еда съедена, разговоры проговорены, и снова домой, а там уж ночь. Колесо. И чем дольше жила, тем больше хоронила. Тем быстрее всё это делалось. Так, что даже обидно становилось. Слёзы, порой, сами из глаз брызнут. Но и они уже торопились в землю уйти. Земля что ли вращаться быстрее стала? Или плоской стала, как в древности? Похожей на колесо. Если так, надо жить торопиться и к смерти готовиться. И она готовилась. Готовилась спешно. По-другому уже не могла.
А всё начиналось с покойников, ими же и заканчивалось. Круг замкнулся.
Много лет назад она схоронила мужа Федора. Пил. Потом схоронила сына Федора Федоровича. Пил. Затем схоронила дочку. Пила. Потом провожала на тот свет соседей и родственников. Пили.
А всё равно старуха с клюкой её обошла, обогнала то есть, торопыга. Быстрее бабы Феодоры оказалась, подлая. Лихо проскочила мимо неё. Только собиралась пожить ещё, и на тебе - померла.
Готовилась ко встрече с костлявой каждую весну. Ближе к Пасхе выносила блаженная из дома семейный фотоальбом, располагалась на лавке, созывала подруг и начинала выбирать фотографию на памятник.
– Может, эту? – спрашивала бабка, тыча костлявым пальцем в свою молодость. – Чи не? Я тут страшная. Мой Федор на памятнике молодой, а я рядом с ним старухой буду. Правнуки засмеют. Нет. Надо другую подобрать. Может быть, эту?
Палец костлявый упирался в юность деревенскую.
– Дура что ли? Девку рядом с мужчиной. Бог засмеёт. Другую давай.
Бабушки начинали копошиться в картинках убежавшей жизни. Впереди ничего, позади размытое счастье. И было ли оно когда-нибудь? У всех незавидная доля. Мужья давно померли. Странное дело - пили. « Ну-ка покажи эту. Вроде как ничего. Не стыдно под фартучек к Богу...»
«Чай, не то. Дуры бабы. Эта слишком старая, эта – слишком молодая. Тут – слишком красивая, рядом с «моим Федькой» смотреться любовницей буду. Тогда, может быть, эта? Нет. Правнуки не поймут".
– Какая ты привередливая! – не выдерживали соседки. – Твоему Федьке сколько было, когда помер?
– Сорок пять.
– Так вот, и ты свою сорокопятку доставай и вешай. Нечего людям голову морочить. Правнуки не поймут. Ты для них, что ли, вешаешь?
– А для кого? – возмущалась Феодора. – Кто ко мне на могилу ходить будет?
– Для Бога ты вешаешь, а не для правнуков. А к Богу под фартучек пойдёшь, так он тебя не признает без фотографии. Назад к нам отправит. Тю-ха-ха. Тю-ха-ха.
Бабки смеялись. Воздух колыхался призраками. Хорошо. Вот они мгновения счастья.
***
Вся в делах была, Феодора, вся в бегах. О себе думала в редкие минуты. И то, признаться, на бегу. Других хоронила. С одних похорон на другие едва успевала. Считалась блаженная Феодора молитвенницей. Молилась на похоронах, на поминках, на сорока дней, на годину. И так - круглый год круглыми днями. Потому, что жила давно.
Очередь покойников с годами увеличивалась. Ещё и по наследству мёртвые души к ней от мамы перешли. И за всех она пыталась молиться. Скорость молитвы увеличивала, знала многие наизусть. А так как тех, за кого нужно было молиться, становилось больше в геометрической прогрессии, то и скорость молитв росла. Дошло до того, что "Отче наш" выстреливался как из пулемёта. Утренние или вечерние правила с поминанием усопших или живых возносились из души блаженной как из орудия. Только успевай рот открывать. Слова иногда застревали в гортани, но Феодора пробивала пробку и снова фонтанировала молитвой.
Люди, конечно, благодарили ее. Подавали. Подносили еду или деньги.
Феодоре было девяносто три, когда она в суете молитвенной не заметила, как умерла. Продолжала делать все, к чему привыкла - на скоростях. На бегу. На лету. И не заметила главного - собственной смерти.
Очнулась на собственных похоронах. Не поверила глазам своим. Устремилась в очередной раз в дом с розовыми занавесками, чтобы молиться за упокой, вошла в комнату, где теплилась знакомая лампадка, и увидела, что это она лежит во гробе, а вокруг сидят родственники, о которых она молилась за здравие. Все в чёрных платках. И бабка Феодора во гробе - ничего такая, в белом платочке, рядом с подушечкой лежит девичья коса, как она хотела и берегла для случая - чтобы перед Господом девицей предстать и с зубами - челюсть вставная лежала там же. А кто же за нее молится? Феодора метнулась в толпу, которая стояла напротив иконы. И...и...увидела собственную внучку, которая молилась так же, как она - быстро, наспех, едва поспевая мыслями за словами. Закричала Феодора: "Не смей! Нельзя так! Бога гневим!". А внучка не слышит. Торопится, бедняга, поспеть за очередью. Теперь и прибавка - сама бабушка Феодора.
«Внучка! Не гони! Не надо скорости!» - кричит Феодора, и крик этот превращается в плач. Так и зовут теперь странный сквозной ветерок в доме, где жила блаженная Феодора, - плачем.
Плачем блаженной Феодоры.