Исповедь крупы, которая помнит запах настоящего масла и презирает пластиковые пакетики.
Я - гречиха. Не крупа даже, а судьба. Рассыпчатая, немного угловатая, пахнущая ветром и чем-то навеки утраченным - то ли детством, то ли простотой. Я лежу в прозрачном пакете на полке супермаркета и наблюдаю. Это мой крест и моя казнь.
Раньше у меня была биография. Я росла на полях, где ветер гулял, как хозяин. Меня боялись сорняки, уважали пчелы, а люди снимали шапки при слове «гречишное». Я была царицей. Не этой блестящей, импортной чечевицей, которая мнит себя аристократкой, а настоящей, земляной царицей. Я кормила армии. Я была основой. Не гарниром - основой. Когда меня варили в полевых кухнях, от меня шел пар, похожий на дыхание земли. А теперь...
А теперь я наблюдаю, как моих собратьев помещают в пластиковые тюрьмы - пакетики для варки. «Гречка с грибами», «Гречка с овощами». Это не смесь. Это расчленение. Это предательство чистой идеи. Они - как пленные аристократы, которых заставили работать в балагане. Их кидают в воду, не видя, не касаясь, и через пятнадцать минут извлекают безликую, расползающуюся массу. Где тут ритуал? Где томление на слабом огне? Где тот священный момент, когда масло тает на горячей крупе, проникая в каждое ядрышко, как откровение? Его нет. Есть удобство. А я не для удобства.
Меня зовут аскетом. Это правда. Я не поддамся первому встречному. Мне нужно внимание. Правильная пропорция - два к одному. Не больше, не меньше. Это как ямб - нарушишь ритм, и вся гармония рухнет. Меня нельзя просто залить и забыть. Со мной нужно договориться. Постоять у плиты, прислушаться к бульканью, уловить момент, когда вода почти ушла, и дать мне «дойти» под полотенцем. Я тогда раскрываюсь. Я становлюсь не кашей, а состоянием. Рассыпчатой, независимой, каждой крупинкой отдельно.
Я - тест на подлинность. Если тебя любят вместе со мной - значит, это надолго. Если на свидании тебе готовят меня, с луком и морковкой, поджаристыми до хрустящей нежности - это предложение руки и сердца, просто ещё не озвученное. Это значит: «Я не боюсь твоей простоты. Я готов делить с тобой будни». А если тебя кормят мной с кефиром на завтрак и называют это «детоксом» - беги. Беги, не оглядываясь. Это не любовь. Это использование. Меня сделали орудием очищения, лишив души. Я ненавижу зелёную гречку. Это мой неудавшийся сын, который ушел в секту сыроедов и говорит странные слова о «проращивании».
Я помню лица. Бабушкино лицо, сосредоточенное, когда она перебирала меня на белой скатерти, отсеивая камушки - шпионов из другого царства. Суровое лицо отца, который ел меня с молоком, и на лбу у него проступали капельки пота - он ел, как молятся. Детские лица, недовольно ковыряющие ложкой, но потом, под конец, счищающие хрустящую корочку со дна кастрюли - это была высшая награда.
А теперь моя история заканчивается в смутных блюдах. Меня смешивают с киноа и авокадо, посыпают чиа и называют «боулом». Я теряюсь там. Я становлюсь текстурой. Фоном. Меня пережаривают до состояния бетона и кладут под котлету в столовой - это уже не жизнь, это каторга.
Но иногда, в тишине не слишком современной кухни, происходит чудо. Кто-то насыпает меня в чугунную сковороду с золотистым луком. Кто-то льет настоящую сметану, густую, как северный свет. Кто-то просто кладет огромный кусок масла и накрывает крышкой - давая мне время вспомнить, кто я.
Я - гречка. Я не тренд. Я не суперфуд. Я - память. Рассыпчатая, простая. Я - вкус дома, которого, может, и не было, но который все равно снится. И если вы однажды почувствуете этот вкус - вкус настоящего, не пакетированного, не замученного - вы поймете. Это не каша.
Это возвращение. Хотя бы на одну тарелку.